MERRY GENTLEMEN (святочный рассказ)

      Задняя дверь коттеджа открылась, высветив темную фигуру в прямоугольнике света, затем хлопнула; шаги глухо простучали по влажным от растаявшего снега ступенькам. Щелкнула зажигалка, слабое желтоватое пламя на миг осветило небольшой задний двор и сад, в котором почти не было свободного места — летом здесь, наверное, было неплохо посиживать с бутылкой холодного пива за деревянным столом в тени густой зелени, но сейчас здесь было ветрено и промозгло. Впрочем, он любил холод и сырость, правда, в последнее время — при условии, что можно будет в любой момент уйти туда, где сухо и тепло. Возраст. Теперь темноту, за исключением мутного света из окон, разгонял только крошечный оранжевый кружок сигареты.       Дверь снова открылась с легким скрипом: — Эй, Великан? Куда ты запропастился, нам тебя не хватает! — женский голос звучал игриво-фамильярно, и тот, к кому она обращалась, скривился в темноте. — Сейчас — он махнул рукой — Покурю и вернусь. — Ну давааай!       Женщина ушла в дом, а Рори с наслаждением затянулся и выдохнул в звездное небо. Рождественская вечеринка достигла того переломного момента, когда веселье, подогреваемое алкоголем, вот-вот перейдет либо в тоску, либо в истерику, либо в агрессию — в зависимости от склада личности и количества выпитого. Относительно себя он склонялся к тоске, но тут дело было даже не в выпивке — он просто устал. Они с Саймоном на пару весь вечер веселили народ — шутили, разыгрывали скетчи и сценки из фильмов, знаменитую сцену драки в супермаркете — аж три раза, и теперь он выдохся. Может свалить по-тихому? С Саймоном они знакомы много лет, тот все поймет и не обидится. Или остаться еще ненадолго? Он аккуратно загасил окурок о край декоративной мраморной вазы, выкинул в кусты и потянулся за новой сигаретой. — Закурить не найдется? — вдруг раздалось в темноте с отчетливым американским акцентом.       Рори вздрогнул и обжегся. Со стороны кустов ветки затрещали и наконец к нему вышел какой-то мужик, ни лица, ни одежды не разглядеть — такой же темный силуэт, как и он сам, и примерно таких же габаритов. Учитывая, что это была частная территория, а голос был ему явно не знаком, ситуация была так себе. Он полез в карман за пачкой, одновременно перебирая в голове возможные варианты: опоздавший гость, которого он не знает? Бомж? Городской сумасшедший? Назойливый фанат кого-либо из присутствующих, а то и его лично? Просто перебравший чувак, который залез в чужой сад и не соображает, где он? Заблудившийся турист, застрявший на Рождество в Лондоне? Он неторопливо, без резких движений переместился на пару шагов к дому — если что, можно будет быстро свалить, к тому же, там было посветлее. Незнакомец приблизился: это был высокий плечистый мужчина, ростом почти с него, здоровый и крепкий. Черт, неравные шансы. Молодость с уличными драками осталась далеко позади. Стараясь не выдать свое напряжение, он протянул незнакомцу сигарету и зажигалку, тот затянулся и с видимым наслаждением выдохнул дым в сырую и холодную декабрьскую ночь. — Я тебя тут битых три часа ждал — заметил он, как будто речь шла о самой обыденной вещи.       Черт, твою мать за ногу через забор в жопу три раза, огорчился Рори. Все-таки сумасшедший фанат. Главное, не злить его, если получится — заманить в дом, а там уж они все его как-нибудь скрутят до приезда полиции. — Ты ж Рори Макканн? — Ну я. — Терри Флетчер — мужик протянул руку, Рори ее пожал. Хватка крепкая — ну да, еще бы нет. — А ты кто вообще такой? — он удержался и не прибавил «мать твою». — Меня зовут Терри Флетчер. Из Айдахо я. — Приятно познакомиться, Терри Флетчер из Айдахо. Что ты делаешь в Лондоне? — Ну… Вообще-то, я тебя искал.       Блять. — И зачем ты меня искал, Терри? — Я эт… Поговорить хотел. — О чем же?       Еще маленький шажок в сторону двери. Терри, неосознанно стремясь сохранять ту же дистанцию, сделал шаг вперед. — Да о том, что ты неправильно показал все! — неожиданно резко выдал Терри, нервно затягиваясь.       Вечер определенно переставал быть томным. Интересно, насколько его хватит, если этот бугай на него кинется? На его стороне был опыт, выносливость, умение терпеть боль и грязно драться без соблюдения правил. На стороне этого пришельца из Айдахо — молодость, скорость, реакция и сила. Как ни крути, дерьмовый расклад. Не говоря уже о том, что у него контракт на новый фильм и травмы ему совершенно ни к чему. — И что же именно я, по твоему мнению, неправильно показал, Терри Флетчер? — Да вот это! — Терри неожиданно наклонился к нему, одновременно поворачивая лицо в профиль. — Блять! — Че, не нравится смотреть? Это тебе не ссаный сериал, да? Это, мать ее, реальная жизнь! — Так, Терри — он старался говорить спокойно, отчетливо, не повышая голоса, вроде бы, так положено говорить с психами. — Пойдем-ка сядем и поговорим.       Скамейка была мокрой и ледяной, но риск отморозить себе яйца сейчас был не самой серьезной из его проблем. Терри Флетчер уселся напротив, сложил руки в замок на столе и уставился на него, точно на допросе, главное — понять, кто тут кого допрашивает. Стараясь выиграть время, Рори неторопливо снова достал пачку из кармана, закурил, основательно затянулся, убрал сигареты, застегнул молнию на теплой флиске и, наконец, набрался храбрости снова посмотреть своему нежданному собеседнику в лицо. То, что оно из себя представляло было куда хуже, чем те силиконовые нашлепки, что он таскал на себе последние десять лет, и даже хуже, чем то, что старина Джордж написал в своей книжке — потому что было реальностью, а не выдумкой. Впрочем, медсестричка, с которой у него случился скоротечный роман как раз между сезонами, заметила, что в книге все вообще недостоверно — для начала, Пес должен был ослепнуть как минимум на один глаз, а вся голова должна быть перекошена из-за того, что рубцовая ткань мешает расти костям черепа, если человек получил ожог в детстве.       Рори не хотел знать, где, как и когда Терри Флетчер заработал собственные ожоги, он вообще хотел, чтобы Терри Флетчер поднял свою американскую задницу и свалил поскорее в свой родной Айдахо. Но сказать этого вслух он не мог — не только из-за риска быть избитым в мясо. Что-то в этом парне было отчаянное, тяжелое, как в самоубийце. И, как и в случае с самоубийцами, которых он тоже повидал, работая маляром на мосту через залив, он вовсе не хотел, чтобы его неосторожное слово подтолкнуло человека к краю бездны. Нет уж, нахер надо. — Да, Терри — все тем же нарочито спокойным тоном ответил он — Ты прав. Это реальная жизнь. Но причем тут я? — Да притом — Терри снова нервно затянулся — Что на тебя как ни посмотришь — ох-ах страдалец бедненький, бабы по тебе текут, мужики тебя уважают, кого ни спросишь — все смотрели этот злоебучий сериал и от твоего персонажа аж кипятком писают! А что ты скажешь на то, что нас папашка каждый божий день пиздил чем ни попадя до кровавых соплей? — Ничего не скажу. Мой папашка свалил в туман после моего рождения, и моя мать тянула все одна — сначала меня, потом вместе с сестрой. — Значит, повезло тебе — зло выплюнул Терри. — А мне вот, как видишь, не особо. И всем насрать. Всему, мать его, ебаному миру насрать. И родне, и соседям, и социальным службам — хоть бы раз почесались. Ну да, нахрен им ехать в глушь да вытаскивать двух детей из лап пьяного быдла, на нас карьеру не сделаешь. — Если ты на меня бочку катишь, мужик, то я в жизни своей не сидел на жопе ровно. И тоже хлебнул всякого. — Все равно — гнул свое Терри — Сейчас-то ты в шоколаде. А все потому, что просто умеешь встать перед камерой, да сказать пару фраз о том, в чем нихуя вообще не понимаешь! Про меня и мою вонючую жизнь что-то никакое НВО снимать не торопится. — Если у меня сейчас, как ты говоришь, все в шоколаде, Терри, так это не потому, что я такой крутой, а потому, что мне просто повезло, понимаешь? Повезло, что я узнал про сериал, повезло, что меня в него взяли — не с первого раза, если хочешь знать — повезло, что он не закрылся после первого же сезона, и что он стал популярным, хотя геморроя от этого больше, чем пользы, а еще потому, что моя работа — это далеко не только стоять перед камерой и красиво говорить, и пахать мне приходилось будь здоров. А уж до этого я в дерьме побарахтался, иногда до ноздрей доходило. Я тебе сочувствую, мужик, но по-прежнему не понимаю, какого хуя тебе от меня надо, и каким боком я виноват в твоих бедах — последние слова прозвучали раздраженно, но он ничего не мог с собой поделать. — Я хочу… — начал Терри, но потом замолчал и дернул головой — А, брось, хуйня это все. Жизнь моя дерьмо полное, и ты тут ни при чем. Не знаю, зачем я сюда притащился. Ты прав — Он помолчал и добавил тише — пойду, я, чувак. Не держи зла, короче.       Он уже поднялся и перекинул ногу через скамью, но Рори неожиданно быстро встал, положил ему руку на плечо и с силой сжал. — Знаешь, что, Терри, подожди. Подожди.       Рори порылся в кармане и нащупал то, что всегда таскал с собой — маленькую фляжку с виски. Вот она и пригодилась. — Глотни — он протянул ее нежданному гостю, и Терри, резко запрокинув голову, выхлебал разом половину, только кадык двигался.       Рори в глубине души понадеялся, или даже взмолился о том, чтобы виски в данном случае оказало нужный эффект. И его мольба оказалась услышана: движения парня замедлились, он глубоко вздохнул, снова тряхнул головой, точно оглушенная собака, протянул фляжку владельцу и снова уселся на скамью, положил руки на стол и опустил голову. — А теперь расскажи, чего именно ты от меня хочешь.       Терри молчал, и молчал долго. Рори терпеливо ждал, закурив новую сигарету и стараясь не думать о том, что холод от скамьи пробирает его насквозь. Приглушенный шум вечеринки, рев моторов редких автомобилей, сотрясающие воздух басы из соседнего дома, где, видимо, отрывалась какая-то молодежь — все это вдруг куда-то отступило, двух мужчин в крошечном садике накрыло куполом тишины — такой, какая бывает только в открытом море или на Лох-Ломонде зимой, когда нет туристов. Даже воздух — и тут вдруг сделался прозрачнее и как будто вкуснее, а на небе проступили звезды. Их окутали запахи зимнего сада — снега, сырых кустов, ягод терновника и вишни, которые не успели склевать птицы, опавших листьев под тонким слоем лондонского снежка, который не шел в сравнение в снегопадами, какие он видел в Инвернессе. — Да че рассказывать-то… — Терри потер лоб ладонью, замолчал было, но потом продолжил — Я говорил, что мой старик был пьянь последняя, да? Все пропил почти — и скот, и технику, и часть земли, и дом в итоге заложил. Дошло до того, что должны были прийти из банка арест на имущество наложить, за долги — или как-то так, я не понял нихера, я ж маленький был. В общем, накануне он взял все свои охотничьи ружья, куда-то уехал на джипе, потом вернулся с ящиком виски и начал пить. Сидел в гостиной в своем сраном кресле-качалке, оно еще скрипело все время — Терри передернул плечами — И пил. Одну за другой. Мать нас пораньше спать отправила, и сама по стеночке ходила — знала, какой он бывает, когда нажирается. Ну, мы легли. Я лег, но не заснул. Страшно было. А потом… — Терри снова замолчал, инстинктивно защелкал пальцами и Рори зажег ему сигарету. Фермер глубоко затянулся и заговорил медленнее: — Потом я услышал крики. Орали оба, и отец, и мать. У меня ж сестренка была, я тебе говорил, да?.. Ну… Я ей сказал сидеть в комнате, а сам вылез посмотреть. Ты ведь бывал в Америке, да, мужик? — А то. — Ну значит знаешь, как у нас дом выглядит — лестница на второй этаж и перила. Я за ними скукожился и смотрел… Лучше б я этого не видел. Нельзя детям на такое смотреть. — Смотреть на что? — осторожно спросил Рори, уже догадываясь, впрочем, что именно тот увидел. — Он ее топором зарубил — спокойно, как-то буднично ответил Терри и снова глубоко затянулся. Сигарета запрыгала в его дрожащих пальцах. Прямо с одного удара. Нет. С двух. И стоял, глазами вращал, руки все в кровище. Ты в Бога веришь, а, Рори МакКанн? — Нет. Не знаю. Наверное, есть что-то такое, но в церковь не хожу, если ты об этом. — Я тоже не верю. А вот в дьявола верю. Только не в такого, как в кино показывают — с рогами там, с вилами и прочей хероборой. Но он существует, мужик, точно тебе говорю, существует. В тот сучий день дьявол был в моем папаше, чтоб ему в аду вечно гнить.       Рори достал фляжку и глотнул виски сам, но Терри предлагать не стал — не хотел сбивать настрой. — Что дальше было?.. А дальше папашка топор шваркнул в угол и новую бутылку откупорил. Прямо из горла выхлебал половину и стал ходить по комнате кругами и бормотать. И все бормотал, бормотал себе под нос, одно и то же: «Они у меня дом не заберут… Мой дом… Мой дом, со всеми потрохами. Не отдам этим сукам банковским, мой дом». Потом ушел. А я все сидел там, за перилами, двинуться не мог, как парализовало. Потом, слышу — дверь хлопнула, старик возвращается, и тащит за собой канистру с бензином. Чуешь, к чему идет, да? Мне б тогда встать, сестру в охапку и бежать, хоть к соседям, хоть просто в поле спрятаться, пусть бы он сгорел с этим домом сраным. А я не мог. Понимаешь, не мог. Сидел там, как приклеенный, пошевелиться не мог. Сидел и смотрел. Сидел и смотрел. Он бутылку допил, вторую в себя влил наполовину, видимо, не хватило уже, сам весь шатался уже. И тоже швырнул, попал в телик, только осколки брызнули. И начал бензин везде разливать. Все разлил, сука. Все десять галлонов. Мне эта сраная канистра до сих пор во сне снится, как была — с наклейкой и сроком годности. И значок «Огнеопасно!» тоже на ней был. Понимаешь, мужик? Значок был. Был значок. Все же ясно было, даже такому пацану как я. А я все сидел и сидел. И когда он зажигалку в это бросил, сидел. И когда на нем одежда загорелась, сидел. И, когда вся гостиная занялась, сидел. Только когда мне уже ноги опалило — тогда меня отпустило, но я идти не мог — пополз на четвереньках в нашу комнату. Не соображал нихера, как животное, реально. Знаешь, как лошади, когда испуганные, мечутся и задавить могут. Так и я, хоть и мелкий был, а если бы мне кто тогда встретился — я б на него бросился. Дополз я до спальни, а огонь уже везде, дым, дышать тяжело.       Терри снова замолчал. Рори ждал. Купол тишины нависал над ними, и он чувствовал, что это еще не все, и снова взмолился, чтобы никто сейчас не спохватился, куда это он пропал, и не пошел искать. Потому что отпугнуть сейчас этого несчастного парня было то же, что толкнуть самоубийцу на мосту. — Сестра в постели лежала, будто спала. На самом деле не спала она, а сознание потеряла — это мне потом доктора в больнице сказали. Я ее схватил кое-как и потащил к окну, а у нас уже дверь загорелась и на стены перешло. Тащу, а сам уже тоже дышать не могу нихера. Пока дотащил, и окно занялось. Я ее перевалил через раму на крышу веранды, сам начал вылезать, и тут меня горящей доской по роже приложило, я отключился, а в себя пришел уже на больничной койке.       Терри сник, будто сдулся, и снова яростно потер глаза рукой. Рори без слов протянул ему фляжку и остатки виски исчезли в глотке гостя. — Мне жаль, Терри — тихо произнес он. — Правда, очень, мать твою, жаль. — Как жить? — вопрос Терри в этой тишине прозвучал громко, но не разрушил ее.       Глупо было переспрашивать, о чем это он. И так понятно, о чем. А он ни разу не гребаный психолог. — Я не знаю, Терри. Честное слово — не знаю. Сам сто раз задавал себе этот вопрос, когда накрывало очередной жопой, и ни разу не нашел ответа. Просто как-то все разгребается и живешь дальше, радуешься тому, что есть и стараешься не сдохнуть. — И все? — Знаешь, будь я одним из этих болтунов, что протирают штаны в модных ресторанах и делают вид, будто что-то там постигли, открыли или поняли, глотнув кислоты на вечеринке — я бы тебе сейчас наговорил хуеву тучу умных слов. Но я не из них, Терри. И я не один из этих проповедников, что обещают тебе вечную жизнь, а сами пройдут мимо, когда у человека беда. — Вот и все и спрашиваю — перебил его Терри — Как жить-то теперь, к ебене матери? Каждый гребаный день себя спрашиваю — а ответа все нет. И никто не знает. Я и в церковь ходил, и даже к этим пидорам-психологам — никто не говорит. Молчат, суки, или дрянь какую-то лепечут, я вообще не врубаюсь. А тут тебя увидел и понял — ну этот-то точно знает, он-то это дерьмо сам прошел, потому как — он посмотрел на Рори и с оттенком уважения в голосе добавил — нельзя такое напоказ сыграть, если сам ничего такого не переживал, правда, да?       Терри Флетчер смотрел на него с надеждой и явно чего-то ждал. А Рори смотрел на незажженную сигарету в своей руке и все больше злился. Вот какого черта, спрашивается, а? Жил себе тихо, спокойно, никого не трогал, старался делать свою работу хорошо, а потом — заслуженно отдыхать. Но нет, притащился этот реднек на его голову, да еще под Рождество. — Тебе, наверное, кажется, что раз я сыграл человека с ожогами на пол-лица, то знаю, как оно на самом деле. Только это все брехня — ничего я на самом деле не знаю. Я актер, понимаешь? Я умею хорошо притворяться, так что зритель в это верит. Это моя работа, за которую мне платят деньги. Но я даже и близко не могу себе представить, каково жить с таким прошлым на самом деле — Рори помял сигарету в пальцах, сунул в рот, зажег, затянулся и продолжил. — Слушай, а… А как твоя сестра? Которую ты из окна вытаскивал? — А — Терри махнул рукой — да зашибись у нее все. Только вот со мной общаться не хочет. Говорит, я как тебя вижу, сразу вспоминаю ту ночь и наше детство, а она, мол, хочет все забыть. Но живет нормально, муж у нее, дети. У тебя дети есть? — Нет — коротко ответил Рори. — А почему? — Да так как-то… Не сложилось. Да и отец из меня был бы так себе. Я же бродяга по натуре — море люблю, горы, одиночество и книжку у костра. И деньги — то густо, то пусто. Мне много не надо, но с детьми это не прокатит. — Не жалеешь? — спросил Терри почти нормальным голосом, как будто они были просто парой приятелей, которые выпивают и болтают за жизнь. — Не знаю. Скорее, нет. Да и время уже ушло, не о чем жалеть. Хотел бы сильно — завел, бы так или иначе. А нет — ну, стало быть и не надо было. Так что как есть, так есть. — Значит, вот твой ответ, так? Просто плыть по течению? Не было — и не надо? — А что, по-твоему, было бы лучше постоянно пережевывать, чего у меня в жизни не было? Это путь на дно бутылки, я это уже проходил, больше не хочу. И если бы я плыл по течению, то давно сдох уже — от того же пьянства, или еще от чего. Ты ничего о моей жизни не знаешь, так что нехрен тут меня вычислять. — Да, прости, мужик, занесло чего-то. Можно еще закурить?       Рори молча протянул ему пачку. — Слушай — продолжил Рори — ты вот меня спросил, как жить дальше. Я сказал, что не знаю — я и правда не знаю, точнее, не могу тебе ответить, но, знаешь, за полтинник свой я кое-что усвоил. Надо найти что-то, что ты любишь, неважно что — рыбу там ловить, модельки клеить, да хоть в приставку резаться — и держаться за это. Но именно держаться, а не проваливаться туда… Не знаю, как объяснить лучше. Знаешь, вот какое бы дерьмо в моей жизни не случалось, а оно случалось, я всегда знаю, что у меня есть море и горы, и что я всегда могу туда свалить. Подпитаться, как от батарейки, понимаешь? А потом зубы стиснул, булки сжал — и снова прешь вперед, и не останавливайся, а то жизнь тебя поимеет во все дыры. Только надо, чтобы это было что-то настоящее, что-то, от чего тебя прет. — Не знаю, мужик. Тему ты задал — аж мозги кипят. Не знаю, от чего меня прет. И не думал об этом никогда. Так, работал хуй знает где в шарашках всяких, лишь бы на еду с пивом и крышу над головой хватало. — А ты подумай, как следует. Не бывает такого, чтобы ничего никогда не нравилось.       Терри снова задумался, потирая пальцами глаза. Тишина вокруг двух мужчин еще больше сгустилась, стала напряженной, точно в ней завибрировали невидимые, но туго натянутые струны. Рори заговорил снова — медленно, осторожно подбирая слова и чувствуя, как под флиской ему стало жарко. — Знаешь, ты даже если сразу не поймешь — все равно думай. Сколько тебе лет, Терри? — Тридцать два.       Рори фыркнул. — Да ты еще совсем салага зеленый. Послушай меня, парень — вот тебе тридцать, и ты уже дохрена лет потратил на ненависть к этому уроду, своему отцу. Я не говорю, что он не заслуживает ненависти — еще как заслуживает — но ты уже не можешь пойти и убить его еще раз, понимаешь? А жизнь идет. И когда тебе стукнет пятьдесят, как мне, ты поймешь, что ни один день не повторится снова, что время не повернешь назад, и, оглядываясь назад, будешь видеть, сколько этого времени ты потратил на то, что тебе действительно было интересно, чем бы оно ни было, а сколько — на всякую хуергу. Жизнь одна, сечешь? Другой не будет, это не черновик и не гребаная репетиция. Я, кстати, в тридцать тоже этого не понимал, точнее, не хотел об этом думать. — Да не хочу я жить — тихо ответил Терри. — Не нужна мне эта жизнь, выкинул бы ее нахуй на помойку. Только яиц не хватает. — Эй! А зачем ты тогда в окно прыгал, а Терри? Зачем полз из горящего дома? Если жизнь такое дерьмо, и она тебе не нужна, зачем было спасаться? — Не знаю, мужик. Не знаю. — Так ты и не знал никогда, и не узнаешь, и никто из нас не узнает. Но зачем-то ты полз, сестру вытащил — да еб твою мать, ты ж ей жизнь спас! Неужели после этого оно того не стоит? Посмотри на небо — Рори протянул длинную руку и тряхнул Терри за плечо. — Посмотри — повторил он уже жестче. За его плечом, как тень, встала фигура — огромная, темная, излучающая агрессию, но одновременно — и уверенность в себе. Брякнул металл, скрипнула кожа, голос, похожий на его собственный как две капли воды, шепнул в ухо что-то, подозрительно похожее на «В пекло…».       Терри послушно поднял голову и сглотнул. — Видишь, какая красота? И так каждую ночь, да оно еще все меняется в течение года. Не знаю, не бывал у вас там в Айдахо, но я думаю, что и там есть, на что полюбоваться. Или вот девчонок возьми. Ты по девушкам вообще или как? — По девушкам. — Ну и отлично. Ты ж на них смотришь, так? Сиськи там, попка, талия, волосы, губы. Это же красиво, емое! Даже если не твоя, все равно красиво. Как бы тебе получше объяснить. Мы все умрем — я, ты, самая горячая штучка из всех, что ты встречал, даже сама вселенная когда-нибудь ебнется к чертям. Но это неважно. Сейчас-то мы живы. Это и есть самое главное. Сдохнуть ты всегда успеешь, Терри. Но тогда ты не узнаешь, как оно все охуенно могло бы быть. — Можно подумать, ты знаешь, как оно могло бы быть. — Я? Я тебе уже сколько раз сказал — ничего я не знаю. Но я точно знаю, что рад, что не сдох двадцать или тридцать лет назад, хотя все шансы были.       Терри откинулся назад, сложил руки на груди, тяжело вздохнул, глубоко затягиваясь. Рори ощущал себя выжатым, как лимон, по виску побежала струйка пота — это в морозную-то ночь. Тишина снова изменилась — невидимая вибрация исчезла, повеял тихий ветерок. — Ладно, это… Пойду я. Спасибо. За разговор… И вообще. Да и просто спасибо — Терри легко, пружиняще поднялся с промерзшей скамьи. Рори встал вслед за ним и протянул руку. — Удачи тебе, Терри Флетчер. Езжай домой или куда хочешь. И живи. Живи ты, мать твою. Не дай этому мудню выиграть. Понял меня? — Спасибо — повторил Терри — И тебе удачи, Рори Макканн — и, помолчав, добавил — Я попробую.       Рукопожатие распалось, кусты снова затрещали, затем темная фигура Терри показалась над оградой — и он исчез, будто его и не было. Рори остался один. В горле саднило, ему остро хотелось опрокинуть в себя двойной виски, но вместо этого он закурил очередную сигарету и уставился на небо. Звуки вернулись: из дома все так же доносился приглушенный шум вечеринки, у соседей все так же бухали басы. Он поежился от холода и сунул свободную руку в карман. Сколько же он тут пробыл? Что это вообще было? Рождественский, мать его, подарок? И если так, то от кого? Или наоборот — кому? И если так, то кто тогда даритель? Звезды мерцали в небе — прекрасные, но молчаливые. Рори покачал головой, усмехнулся себе под нос, затушил окурок и двинулся в сторону крыльца. Басы соседской вечеринки ненадолго заткнулись, и в наступившей тишине откуда-то послышались звуки хора, распевавшего рождественскую колядку:

God rest ye merry gentlemen Let nothing you dismay Remember Christ our Savior Was born on Christmas Day To save us all from Satan's pow'r When we were gone astray Oh tidings of comfort and joy Comfort and joy Oh tidings of comfort and joy…