[padre nuestro]

Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания умножает скорбь.

      Майк внимает каждому слову, задумчиво почёсывая скулу, пока Честер не переворачивает страницу, замолкнув на мгновение.       У него возникает настойчивое ощущение, что это где-то уже было. Дежавю. Что Честер уже сидел здесь с этой книжкой, читал все те же строки, поглядывая на него с ожиданием вопроса или иного слова, что он уже видел и эти татуировки, и этот внимательный взгляд, полный теплой карамели.       Падре, я согрешил, но грех мой отнюдь не убийство.       Беннингтон непонимающе смотрит на него, внезапно отвлекшись, и Шинода осознает, что только что произнёс это вслух. Он извиняюще улыбается, мотнув головой, и думает, что у него совсем уже едет крыша. То ли от одиночества, то ли от того, что происходит там, снаружи, пока он, словно в коробке, прячется внутри участка.       — Хочешь рассказать мне что-нибудь? — Честер проводит пальцами по корешку книги, заламывая ее поудобнее, и этот жест кажется Майку практически интимным.       Стоит отвести взгляд от руки, и ощущение тут же пропадает.       Дежавю упархивает в маленькое окошко под потолком.       — А ты?       Честер хмурится, поджимая губы, и острые скулы кажутся еще более острыми.       Майк вздыхает, потирая лицо ладонью, будто бы воздухом умывается, и в такой момент кажется, что он старее лет на десять, чем есть на самом деле.       Скорбь — что огромная змея, свернувшаяся на твоей груди. Ты просыпаешься вместе с ней, вместе с ней засыпаешь, а она худеет с каждым днём все больше и больше, для того, чтобы в один момент, в ночи, поглотить тебя целиком, не оставив ни волос, ни костей. Она перемалывает тебя, сбивает в мелкую крошку, и, однажды проснувшись, ты внезапно осознаешь, что от тебя действительно не осталось ничего человеческого.       Лишь круги под глазами и пустые глазницы.       — Ты всегда хотел стать священником?       Честер, уже желавший дочитать, наконец, главу, и уйти, вздыхает снова. Он не хочет, чтобы в его душе копались. Он не хочет отвечать на любые компрометирующие вопросы, но утаивание информации — все равно, что ложь.       Ложь — это грех, черти б его драли.       — Нет, — колеблется, но отвечает правдой. — Нет, не всегда. Но стал им.       — Кем бы ты стал, если бы не это? — Майк кивает, указывая взглядом на книжку, зажатую в тонких пальцах, и Честер усмехается.       — Я хотел быть рок-звездой. Сейчас звучит смешно.       — Уверен? — Шинода не скрывает интереса, блеснувшего вдруг в тёмных глазах. — Может быть, в параллельной вселенной ты хороший певец.       — Ты веришь в параллельные вселенные, но не в Бога? — Честер находит этот факт более, чем забавным, и изгибает бровь.       Майк улыбается.       — Анна верила.       Беннингтон чувствует, как напряжение в мгновение ока опутывает его по рукам и ногам, медленно подбираясь к горлу. Будто чья-то невидимая рука, что еще пару дней назад бережливо гладила его по голове, сейчас крепко сжимает кадык сухими, чёрствыми, костлявыми пальцами.       — Твоя жена.       Они смотрят друг другу в глаза, люди, находящиеся по разные стороны баррикад, и решётка между ними подчеркивает это ощущение. Чувство, будто бы они на войне, и вот-вот за спиной раздастся грохот пушек, стрельба и тихие стоны умирающих солдат с крыльями ангелов за спиной.       — Моя жена. А ты...       — Священникам нельзя жениться, — Честер не меняет выражения лица и выдерживает очередной пытливый взгляд.       — Разве... — Шинода тоже не дурак, и церемониться, судя по всему, не желает. — Разве священникам можно любить парней?       Беннингтон втягивает носом воздух и надеется, что сейчас не так видно, как от внезапно обуявшего его гнева лицо наливается краской, и вены на шее вздуваются, как шар в руках клоуна на детской ярмарке.       — У тебя проблемы с гомофобией?       — Нет, — Майк кладет подбородок на сцепленные пальцы рук. — Мне плевать, кто у тебя там в постели, я скорее недоумеваю, что даже в религии можно обойти правила.       — Такие вопросы обсуждаются индивидуально с теми, кто посвящает в служители церкви. Очевидно, Господу было угодно, чтобы я стал священником, раз меня все же взяли.       Лицо падре сейчас что камень, и ни единый мускул не дрожит. Удивительная выдержка, потому что хочется хорошенько проехаться по лицу Майка, даже если это нихрена не богоугодно.       — Извини, я немного бестактен в последнее время. С кем поведешься, — мужчина хмыкает, намекая на отношение к первую очередь к себе, и Беннингтон прикрывает на мгновение глаза, чтобы мысленно сосчитать до десяти.       — Ничего. Думаю, немного искренности тебе не повредит. И я бы искренне хотел закрыть эту тему.       — Хотел бы ударить меня? — Майк посмеивается коротко и пальцем обводит своё лицо. — У тебя на лбу написано. Ты не умеешь лгать, падре.       — Пожалуй, я хотел бы, — Честер покачивает носком начищенных туфель, закинув ногу на ногу, — но разве это возымело бы смысл? Гнев эмоция, которую не стоит раздувать до размера слона.       — Все мы люди, — Майк пожимает плечами. — Не злятся только дураки.       — Считаешь меня умным? — падре улыбается вдруг своеобразному комплименту так широко, что кажется, вот-вот рассмеётся.       Майк с удивлением обнаруживает, что у Отче чрезвычайно яркая и тёплая улыбка.       — Хотелось бы не разочароваться в твоих способностях, — кивает мужчина, задумавшись о чём-то вновь, и улыбка гаснет медленно, вновь разрезая острыми скулами чужое лицо.       — Ты любишь игры, Падре? — спрашивает вдруг Шинода, и Честер пожимает плечами.       — Все мы дети Господни.       Майка почему-то раздражает постоянное упоминание или бога, или Иисуса, или еще кого-то из пожёванной книжки. Словно заведенная машина, Честер повторяет снова и снова, опять и опять: да славится имя твоё. Черт возьми, он не думал, что со священниками так сложно. С другой стороны, оно и логично.       Профессия не позволяет восхвалить кого-то ещё.       — Что ты хочешь предложить? — Честер напоминает о вопросе, и Шинода смаргивает, будто опомнившись от внутреннего монолога.       — Вопрос на вопрос. Я отвечаю на твой, ты отвечаешь на мой.       Честер задумывается. Он бы с удовольствием приходил сюда просто для того, чтобы читать. Что угодно: Завет, Заповеди, Писание — да все подряд, только бы не смотреть в глаза человека напротив и не чувствовать себя запертым вместе со зверем в клетке. С другой стороны, любопытство, каким бы оно не было грехом, овладевало мужчиной, накатывая волнами, вынуждая порой желать задавать неподходящие вопросы.       Дозволение Майка спрашивать о чем угодно могло бы стать его путевкой.       Но какие вопросы будет задавать сам Шинода? Наверняка они будут совершенно неприятными, выворачивающими наизнанку, мерзкими или просто внезапными, задевающими за нутро. И уж в этом-то Честер был уверен наверняка.       Падре цепляет пальцем ворот рубашки, чувствуя горячую волну, пролившуюся на спину, от лопаток до самой поясницы.       Стоит ли оно того, Честер?       — Разве тебе не хотелось бы провести интервью?       — Мы связаны тайной исповеди, Майк, — практически укоризненно произносит Беннингтон, и Шинода почему-то тут же начинает чувствовать себя дураком.       — Хорошо, — он снова почесывает скулу кончиком пальца. — Но ты хочешь узнать правду.       — Вероятно.       — Мы можем договориться.       — О чем? — Честер улыбается снисходительно, снова качнув ногой. Майк откидывается на спинку стула.       — Тайна будет обоюдной. Никто не узнает, о чем мы говорим, кроме нас двоих. Это будет честно по отношению к тебе.       Честер склоняет голову набок, будто пытаясь посмотреть на заключенного под другим углом. Майк тарабанит пальцами по колену.       — Хорошо.       — Считай, это место свободно от бога, — Майк улыбается как-то утешающе, будто на лице падре написано сейчас, что ему эта свобода жизненно необходима. — Закатай рукава рубашки, сними воротник и отложи, в конце концов, эту книжку. Мне не нужна исповедь, мне нужен друг, и я хотел бы, чтобы им стал именно ты.       Честер колеблется, смотрит испытующе, но взгляд Шиноды будто поощряет его смелость. Будто вот-вот он кивнёт и скажет что-то вроде "я не съем тебя, Честер", и хотя бы в этом мужчине хочется ему верить.       С другой стороны, стоит ли вообще верить человеку, на котором висит двойное убийство?       Не узнаешь, пока не попробуешь, — шипит в ухо змей.       Честер потирает виски кончиками пальцев и убирает в сторону книгу.       — Я не сниму воротник и не закатаю рукава, Майк, — улыбка полна сожаления, — но я перестану третировать тебя Писаниями. И у нас обоюдная тайна исповеди, — чуть погодя добавляет он, чувствуя на себе его взгляд. — Я не говорю о твоих словах, ты не передаешь никому мои. Договорились?       Майк кивает и протягивает через решётку руку для пожатия.       Честер знает, что это сделка. С демоном или с ангелом, он пока не знает, но чувствует, что узнает совсем скоро, и сжимает прохладной ладонью его ладонь, отмечая, что первое прикосновение за всё время их знакомства почему-то отдаётся внутри неясным трепетом.       Предвкушением.       Рукопожатие распадается через мгновение. Честер усаживается удобнее в кресле, отметив про себя, что придвинул стул ближе к решётке. Правила безопасности? Чёрт с ними.       — Твой вопрос первый, — Майк снова подпирает голову рукой и смотрит на него выжидающе.       — Как давно ты женат? — Честер приглаживает ткань брюк на колене.       — Почти восемь лет.       Беннингтон кивает, подумав, что семь лет — это очень много. Для отношений, для брака, для осознания, что человек тебе действительно подходит, а не является игрой или большой ошибкой. Самому Честеру, пожалуй, было не понять подобного.       Он был лишён хорошего примера для подражания.       — Твоё второе имя? — Майк не меняет позы, Честер нервно дёргает уголком губ.       — Чарльз.       — Неплохо, — Майк едва заметно улыбается. Беннингтон фыркает в ответ, и это как-то совсем не вяжется с его священным образом.       — Сколько лет твоей дочери?       Почему Честер намеренно не упоминает её в прошедшем времени? Словно они за чашкой чая обсуждают погоду, а не прощупывают друг друга, как два тигра в клетке.       Майк убирает руки от лица и ёрзает на стуле, отводя взгляд. Прочищает горло, будто пересохло, и Честер его не торопит. Ему кажется, что он уже знает человека напротив, и это ощущение почему-то не пропало еще после первой встречи.       — Три.       Шёпот отчетливо слышен в тишине, нарушаемой лишь отдалённым гулом редко проезжающих за окном автомобилей.       Беннингтон чувствует буквально шкурой заново разросшееся, подобно плесени, напряжение.       — Ты веришь в мою невиновность?       Честер вздыхает глубже.       Вопрос слишком сложный для второй встречи.       Он не знает и не может ответить на него ни положительно, ни отрицательно. Слишком мало фактов и много слухов, домыслов, сплетен, которые не утихают, не умолкают до сих пор.       — Я не знаю, Майк. Я не знаю, чем я могу помочь, я не знаю, что там произошло, и не понимаю, зачем я нужен тебе.       — Ты беспристрастен.       Честер снова давится воздухом, чувствуя, как на плечи вновь ложится та самая змея скорби.       — О тебе много слухов по городу ходит. Что ты не судишь людей, что ты и правда хороший священник, — Майк говорит тихо, но достаточно для того, чтобы быть услышанным. Беннингтон моргает и бросает взгляд на часы.       Один час и тринадцать минут.       — Торопишься? — Шинода отмечает его действие, падре почти чувствует себя виноватым.       — Да. Не знаю. Нет, — наконец отвечает он очередной правдой и потирает переносицу, снимая очки. Он кладёт их туда же, где лежит книга, и выглядит таким же уставшим, как и Майк.       Будто они оба не спят уже очень много времени.       — Я выбрал тебя не потому что ты... нарушаешь определенные правила, — мужчина за решеткой в контраст тактичен. — Я выбрал тебя, потому что ты единственный, кто может поверить мне. И я знаю, что меня казнят, — усмешка кажется горькой, вяжущей губы, — но я буду уверен, что на земле найдется хотя бы один человек, который будет знать правду. Всю правду.       Честер облизывает губы, вздыхает и качает головой.       — Вообще-то, я все старшие классы мечтал, что буду петь где-нибудь в клубах, задымлённых барах, скакать по сцене, будто для того и был создан, — он неловко смеется, потому что Майк смотрит на него удивленно, и вытягивает ноги, усаживаясь поудобнее. — И я страсть, как хочу закурить прямо здесь, Майк. Поэтому давай свернём лавочку неуютных диалогов, и приятно поболтаем остаток нашего времени о погоде и сезоне дождей.       Шинода кивает, глянув на мужчину внимательнее обычного.       Честер все же закатывает рукава рубашки, обнажая татуировки на руках, и ловит очередной внимательный взгляд.       — Не очень-то праведно ты выглядишь, падре.       — Ты не сильно выглядишь раскаявшимся, — парирует Честер скорее из-за выбранной линии поведения, и Майк хмыкает.       — Мне не в чем каяться.       — Неужели? — Беннингтон качает головой и почему-то улыбается. Будто читает его, видит насквозь.       У Майка складывается стойкое ощущение, что Честер не прост даже настолько, насколько сам Шинода раньше не подозревал.       Иронично, что у священника за спиной скелетов может быть даже больше, чем у него самого. Сейчас Честер выглядит не как тот, кто проведет тебя на Земли обетованные, а как тот, кто закопает в самые топи Ада.       Кто с кем заключил сделку, Майк?       Порой мы сами не замечаем, как нашими устами начинает говорить сам Дьявол. Как он проникает в самое наше нутро, отравляет наши мысли, очерняет воспоминания и ведет нашу руку своей рукой, будто мы едины.       Порой нами так же руководит и сам Господь, разве что реже, ибо он предпочитает смотреть со стороны.       На то мы и люди, чтобы ошибаться, или думать, что ошибаемся, и принимать в моменты моральных мучений поистине самые верные решения.       Честер улыбается, поднимаясь с места, когда слышит за спиной шаги офицера. Это значит, что время свидания подходит к концу.       Честер улыбается самой светлой своей улыбкой, опускает рукава рубашки, цепляет очки на нос и ловит тонкими пальцами корешок Ветхого Завета.       Честер улыбается, Майк вежливо кивает ему в ответ, прощаясь до следующей встречи.       — Сегодня все в порядке, падре?       — Терпимо, спасибо.       Честер садится в машину и шарится по бардачку в поисках запрятанной пачки сигарет.       — Да простит меня Господь, — бормочет мужчина себе под нос, щёлкая зажигалкой, и выезжает с парковки, провожаемый взглядом того самого офицера вплоть до ближайшего перекрёстка.       Чётки, закреплённые за зеркале, мерно покачиваются в такт дороге.       Честер опускает стекло и выдыхает едкий никотин.       Гореть тебе в аду, падре, за твои мысли