Сыч

      — Я была плохой дочерью, мистер Дженсен. Я была отвратительной дочерью.       Она курит не первый раз в жизни, это заметно, однако ей далеко до профессионализма. Я замечаю, как дёргаются уголки губ, когда пальцы только-только касаются портсигара, и в глазах проявляется склизкий блеск, подтверждающий презрение к данной пагубной привычке. Я наблюдаю, как с щелчком и звоном подаёт огонь зажигалка, встроенная в средний палец, и только теперь на меня перестают смотреть.       — Сколько бы вы… сколько готовы были бы употребить пищи, оставь в вашем кошельке свыше миллиона кредитов? — Неуверенная затяжка с прямо противоположным выдыханием дыма. — Мне до сих пор кажется, что я одна такая — готовая глотать и асфальт, и бетон, и даже собственное дерьмо, никогда не насыщаясь. Это, знаете ли, даже смешно, когда кормишь себя, но ненавидишь.       Она много раз меняла нос, но всё никак не подобрала наилучшую модель, идеально соответствующую представлениям об истинно прекрасной форме. Маленькие трещинки в уголках импланта, несколько белёсых шрамов после сшивания разрывов кожи сильно бросаются в глаза, и моя собеседница прекрасно об этом знает. Чёрный глянцевый нос с аккуратным кончиком и совершенно ровной переносицей можно было бы даже назвать элегантным — в сочетании с такого же цвета пластинами вокруг глаз, на шее. И всё-таки зеркал вокруг нет. Значит, это лишь моё личное мнение, которое таковым и останется.       — Если бы я когда-то могла полноценно и по расписанию спать, всем бы сейчас было бы намного лучше.       Она как будто пытается считывать мои эмоции, реакции, пока мой собственный оптический анализатор не подтверждает хоть сколько-то подлого умысла. Женщина просто стремится выговориться. Напоследок. Внимание к пистолету оборвано полностью, на корню — интересно лишь моё лицо, как будто это фонарь в самой тёмной улице.       — А меня ведь просила мать, знаете! Она ведь просила стать великой. Только под чужим именем, — широкая и лучезарная улыбка появляется на данных словах, после чего вновь производится затяжка. На сигаре пестрит наклейка, обозначающая мужскую марку. — Явно меня переоценила в своё время, мистер Дженсен. И умерла поди с той же уверенностью, что я добьюсь своего, когда как страшно было говорить самую банальную правду — за неё в наших славных социальных сетях обожают сжигать. Это, конечно, подкрепляет веру в эффективность убийств. А сегодня снилась мне моя же продырявленная грудь, и как окунается во внутренности рука из стали, невероятно красиво обработанной… вот как у вас.       — Я не занимаюсь подобным, мэм.       — Мэм… — вдруг одними губами шепчет собеседница, подаётся вперёд и ударяет по мне взглядом полубезумным. — Скажите, мистер Дженсен, почему вы до сих пор меня не пристрелили?       Я не нахожу ответа на данный вопрос.       — Как можно так… существовать столь красивым и без должного обхождения, м? Я видела во сне ваши пальцы, ваши костяшки, с которых хотелось смыть собственную кровь. Она на них ни к чему. Я бы хотела, чтобы вы не прикасались ко мне, когда доделаете своё дело. Не пачкайтесь об меня.       Я не нахожу ответа и на данное утверждение. И на все последующие, в которых она то и дело повторяет: «Была плохой дочерью. Отвратительной». Кажется, что уже пора заканчивать, что вот-вот женщина сорвётся, перескочит со своего былого настроя, но нет — она не выжидает, чтобы успеть убить меня первой.       — Я намеренно не кладу руку на колено, мистер Дженсен, не скрываю под столом, потому что так многим кажется, будто я начинаю мастурбировать.       Потому что так кажется, что она в беде. Я слышу цокающие постукивания каблуком по полу — явно трясётся вся нога, древнее нервное, за много лет неисправимое. Мелкие морщинки вокруг глаз выкручивают на максимум восприятие того, что: «Я очень много ела, понимаете? Просто катастрофически. И когда я не могла есть, я просто брала и всё равно ела. Только себя, из-за чего у меня отсутствует теперь часть ладони». Её стальная накладка выглядит не менее эффектно, чем все мои.       — Сегодня ночь, мистер Дженсен. По ночам я всегда была менее мерзкой, чем при свете дня — эдакий обратный вампиризм. И если бы вдруг у нас с вами состоялись менее вражеские отношения, то уж точно звать на свидания меня стоило бы именно после полуночи.       — После полуночи следовало бы спать.       — Я знаю. Как знаю и то, что вы сейчас изо всех сил стараетесь попадать в цель своими ответами.       Она права. И от того сломана.       — Мне нравится смотреть, как вы молчите, — вдруг с особенной горечью проговаривает женщина, выдавливает из себя, чуть ли не выблёвывает. И губы дрожат уже вовсе не из-за презрения к курению. И глаза блестят не поэтому. И смотрит она больше сквозь меня, хотя социальный анализатор продолжает подтверждать — не спектакль, не постановка. Моей мнительности здесь делать нечего. — Правда всегда была сокрыта под килограммами всевозможных лекарств… Я стала сама не своя. Смерти, наркотики для моего собственного тела, снова смерти, дорогой кот — всё проносится и размельчается. И… я, пожалуй, счастлива посмотреть хотя бы на спокойного вас. Спасибо.       — Меня не за что…       — Спасибо, Адам. Засуньте это себе в мозг глубже.       «И стреляйте».