Чем лучше сон, тем больше хочется в нем проснуться
21 февраля 2021 г., 16:48
— Мне приснился странный сон…
— Ммм.? — Тянет Арсений неопределенно, возясь с кофемашиной и параллельно отвечая на сообщение, как всегда пытаясь сделать несколько дел одновременно.
С утра пораньше он уже бодрый, продуктивный и брызжет энергией.
— Маленькому Тошеньке все еще снятся кошмары? — Тон, которым сказаны эти слова не обидный, скорее обеспокоенный. Он отставляет свою чашку в сторону и оборачивается, чтобы внимательно посмотреть на Антона.
В отличие от Арсения, ему утренние подъемы даются с трудом.
Арс все удивлялся, как Шастун вообще школу умудрился закончить, если часов до двенадцати он выглядит как зомби и доходит до него хорошо если через раз?
Антон отшучивался, говоря, что это его природное обаяние, и тройки ему ставили за красивые глаза.
«Скорее за взгляд побитой собачки», добавлял Арс на пределе слышимости, но так, что Антон различал, а потом они спорили до посинения: кто из них больше похож на пса, кто на кота и чьи глаза способны вызвать больше стихийного сочувствия.
Нередко такие споры заканчивались поцелуем в нос от Арса, ну, или Антону надоедало это все, и он делал вид, что он и правда собака, и начинал трахать Арсову ногу. Ничего глупее придумать было нельзя, но оба ржали как сумасшедшие. Им никогда это не надоедало.
Сейчас Антон, сонный и заторможенный, сидит, по-детски обхватив обеими руками огромную кружку со своим капучино, и бессмысленно наблюдает за солнечными зайчиками на стене и бликами солнца от наручных часов Арса — он двигается, зайчики прыгают, мозг Антона пытается загрузиться.
— Да нет, не кошмар, — говорит он спустя целую вечность. — Просто сон был странным. Такой яркий, что ли… — он пытается поймать правильное слово, но дело гиблое. Ощущения вертятся на языке, но сон уже отпускает и словами это все равно не передать.
— Да? И что же в нем было? — Спрашивает Арсений, теперь уже скорее рассеяно, чем внимательно, добавляя в свой кофе щедрую порцию сливок. Это не кошмар, значит, его режим «всегда приглядывать за Антоном» автоматически отключается.
Сам Антон называет это по-другому: «синдром мамочки-наседки», или еще более обидными словами, в зависимости от настроения.
Но когда больше полугода назад, Шастун получил травму колена и загремел в больницу, это не казалось ни смешным, ни раздражающим.
Скорее это было очень уютно и мило. Ну, в те моменты, когда он не корчился от боли.
А еще до сих пор немного совестно, потому что Арс ходил бледный как стенка, постоянно торчал у него, приносил в немереных количествах фрукты и обожаемые Антоном сникерсы, и при этом умудрялся как-то работать.
Так что к моменту, когда Антона выписали, Арс выглядел едва ли лучше него и почти вконец загнал себя.
Шастун не любит об этом вспоминать. В большей степени потому что воспринимал заботу о себе как должное, и не сразу заметил, что что-то не так.
К слову, именно после этого он всерьез задумался о переведении их отношений на новый уровень. Пораскинул мозгами и сделал предложение.
По всем правилам.
Возможно было чересчур сопливо, но по глазам Арса он сразу понял: ему понравилось.
Не то чтобы сильно хотелось официальности. Они жили до этого уже несколько лет вместе, успели пережить и взлеты и падения, по тысячу раз поспорить из-за правил ведения быта и тут же помириться.
Просто если человек готов любить тебя и на больничной койке — бледного, раздражительного от постоянной боли и не тянущего даже на тридцать процентов из ста по шкале привлекательности — то, похоже, это судьба. Так по крайней мере решил Шастун.
И еще ни разу об этом не пожалел.
Они собрали несколько близких друзей и обменялись кольцами. Благо, в их Штатах с этим проблем не было.
А больше это на их повседневную жизнь никак не повлияло. Разве что Арс теперь с явным удовольствием постоянно носил свое кольцо, а Антон благоразумно оставлял дома, потому что умудрялся терять всякую мелочовку раз в три дня — они уже заебались заказывать дубликаты ключей, а терять нечто настолько ценное ему не хотелось.
Кольцо Арсения и сейчас на нем. Антон сначала засматривается на тонкий золотой ободок на его пальце, а потом, конечно же, залипает на сами пальцы.
Руки у Арса замечательные. Обдрочиться просто.
Когда они познакомились, Антон сначала на них внимание и обратил. Потом поднял взгляд выше, увидел пронзительно синие глаза и пропал окончательно.
Учитывая что эти руки проделывали с ним не далее как вчера вечером, залипать на них не самая лучшая идея, потому что Арса на утренний секс не уломать — он уже опаздывает. Потом еще начнет нудеть про помятую рубашку и неуложенные волосы.
Рубашку он уже надел, а брюки пока нет, что должно выглядеть смешно, а не сексуально.
Антон смотрит на то, как двигаются его плечи, под тонкой голубой тканью и пытается не капать слюной в свою кружку с кофе.
Видимо его нижний мозг просыпается раньше верхнего.
Глазея, он умудряется прослушать вопрос. Отмирает, только когда Арс щелкает пальцами перед его носом с такой самодовольной ухмылкой, что совершенно ясно: просек ход мыслей Шастуна.
— А..?
— О чем сон был, говорю?
— О.. нас? Прикинь, мы участвовали в чем-то вроде стендап-шоу, на телевидении, шутили шутки там, разыгрывали сценки. И мы были почти что звездами! — Антон увлекается и размахивает руками, чтобы передать размах сего действа. — Оу, и все это происходило в Рашке. Я хуй знает почему… — он слегка задумывается. — Может из-за вчерашних пельменей? — И смеется, когда видит замешательство на лице Арса.
— Так вот, значит, что ты про нас думаешь, что мы два клоуна? — Арсений делает оскорбленное лицо, но в глазах мелькают смешинки. — И мои пельмени были приготовлены идеально. Если не нравится, в следующий раз будешь готовить сам.
Арсений настолько очевидно дуется, что Антон не выдерживает, подходит к нему и сгребает в охапку. Арс сучит, но быстро успокаивается, когда его целуют в шею. Запрещенный прием — Антон в курсе.
— Ты замечательный, — шепчет он. — И твоя готовка выше всяких похвал.
Арс оттаивает почти мгновенно. Он всегда падок на похвалу и комплименты.
Из них двоих Арс любит ушами, а Антон — глазами. Шаст давно уже это просек, да ему и не трудно время от времени повторять, что Арс идеальный. Тем более, что он действительно так считает.
— А в твоем сне., — мурлычет Арсений, потираясь об него, словно большой кот, позабыв и про рубашку и про то, что, вообще-то, собирался дуться. — Я был такой же охуенный, как в жизни?
— Не знаю, — ляпает Антон. — У меня там девушка была. Мы… эм. мы не встречались?
Шаст отходит, потому что на него снова накатывает то ощущение реальности-нереальности, когда снится место, которое тебе жутко знакомо, но проснувшись, ты уверен, что ни разу там не бывал.
Или ты испытываешь чувства настолько сильные, на которые в жизни, кажется, не способен.
Антон вспоминает, что испытывал всепоглощающую тоску. Смотрел на Арса, на то, как он говорит, смеется, дышит, и отчаянно хотел прикоснуться. Но не мог. Знал, что ему нельзя.
Проснулся с ощущением комка в горле и голос хрипел, как будто он всю ночь рыдал.
— Девушка.? — В голосе Арса поразительно смешивается недоверие и брезгливость. Конечно, он в курсе, что у Антона были девушки раньше, да и парни были. Они оба перепробовали несколько вариантов, прежде чем встретить друг друга, но о прошлом не вспоминали часто: ну было и было, сейчас-то все хорошо.
— Ну, да, девушка, — Антон опускает глаза. Он слишком ярко помнит светлые локоны, пухлые губы, и неуютное, загнанное ощущение. — И кот, — зачем-то ляпает он вдогонку.
Лицо Арсения кривится, как от боли.
— Ты же не любишь кошек! — кидает он почти обвиняюще.
Антон разводит руками, дескать: он не он, и за сновидения свои ответственности не несет.
— Скажи честно, — Арсений выглядит таким несчастным, что Антон тысячу раз жалеет, что начал этот разговор. Он просто болтал обо всем, как они это делали всегда, делились разными мелочами друг с другом, но Арс кажется действительно обеспокоенным. — Тебя что-то не устраивает? В… наших отношениях? Знаю-знаю, — он останавливает Антона, готового уже возразить. — Я много работаю в последнее время, прости. У фирмы куча заказов, но, я обещаю, мы возьмем выходной и просто выберемся куда-нибудь, как раньше…
Антон затыкает его самым проверенным способом: закрывает ладонью рот, останавливая этот сбивчивый поток.
Он примерно понимает, с чего так загнался Арс: можно было догадаться и не говорить про девушку, но у Антона язык — его главный враг.
И он вовсе не считает, что у них проблемы, просто Арс немножечко королева драмы. А еще трудоголик и перфекционист — как это все сочетается в его голове, Антон не представляет.
А на идею выбраться куда-нибудь на выходных, он всеми руками «за» — пусть Арс и не надеется, что он передумает.
Все это Антон говорит, глядя Арсу прямо в глаза, потому что некоторые вещи нужно проговаривать, а не копить в себе мнимые обиды. Это он тоже про Попова понял не сразу, но убедился позже на горьком опыте.
Закончив, он скрепляет все это поцелуем, потому что теперь можно, и Арс, хоть и не выглядит до конца убежденным, становится намного спокойнее.
Момент интимный и уютный, и будь они где-то в мелодраме, сейчас, по всем канонам, должна зазвучать соответствующая музыка.
Но вместо этого пищит телефон Арсения. Тот подрывается, смотрит на часы, совсем не мелодраматично матерится на обоих языках сразу, из чего Антон заключает, что тот почти опоздал. «Почти» — это не критично, просто Арс еще и по поводу пунктуальности загоняется.
Антон отходит на безопасное расстояние, пока Попов вихрем носится по дому, натягивает брюки, собирает документы в портфель, рассовывает по карманам ключи и мобильник.
Уже на пороге Арс возвращается, будто что-то забыв, чмокает Шаста в нос и добавляет:
— Хорошего дня. — Антон старается сдержать огромную глупую улыбку. — И сегодня твоя очередь гулять с Арчи.
Антон корчит рожу, но никого этим не обманывает.
Слышится хлопок двери, а через пару минут звук отъезжающей машины.
Антон сидит еще какое-то время, нежится в солнечных лучах, допивает свой остывший кофе.
Он любит эти утренние минуты тишины. Да и дневную суматоху. И вечера на двоих.
Антон вообще любит свою жизнь. Он считает, что ему невероятно повезло.
Он отмывает свою кружку и чашку Арса, натягивает спортивный костюм и идет выгуливать Арчи.
***
«Жизнь и сновидения — страницы одной и той же книги»
Арчи — золотистый ретривер, девяти месяцев от роду, и это собака Антона, разумеется, что можно легко понять по его имени. Антон уверен, будь судьба щенка в руках Арсения, тот бы как-нибудь хитровыебнулся, поэтому поставил вопрос ребром: имя выбирает он сам. А то еще у собаки потом обнаружится моральная травма, кому это нужно? Арс поспорил для вида, но согласился. Получилось коротко и звучно, Антону нравится. А еще, они теперь все трое «парни на А» — гордо заявлял он. Арчи игривый и дружелюбный, он никогда не лает громко по ночам и не прыгает грязными лапами по кровати (точнее, при Арсе не прыгает — что Арс не знает, то его не потревожит). Шаст без ума от собаки, разбаловал его донельзя, по словам Попова, но Антону можно — это его главная детская мечта. Откуда, правда, Арс о ней узнал, Шастун не в курсе — он уверен, что не болтал, да и мечта уже подзабылась, но день, когда Арсений принес этот маленький сверток в дом, и вручил его Антону, стал лучшим днем рождения в его жизни. Проблема в том, что хотя у них и есть задний двор, для Арчи он чересчур маленький. Ему нужен простор, чтобы побегать, и пообнюхиваться вдоволь с другими собаками. Поэтому Антон послушно пристегивает ошейник, и они идут в парк неподалеку, где собираются такие же собачники. Иногда эту обязанность берет на себя Арс, но чаще Антон, потому что его работа начинается в два часа, да он и не против. Набегавшись, они возвращаются домой и Антон снова — второй раз за день — думает, как же ему повезло. У него есть дом с белым заборчиком (клишированная американская мечта, скажете вы, ну и что с того), любимый муж и собака, хорошая работа и несколько по-настоящему верных друзей. Антон чувствует себя настолько счастливым, что в груди что-то сжимается, и на секунду ему становится трудно дышать. Правда в спальне, переодеваясь, он снова вспоминает свой сон и настроение портится. Он хмурится: ощущения подрастерялись, но сон все равно на удивление яркий и последовательный. Что же не так? Наверное, в первую очередь то, что Антон всегда может объяснить выверты своего подсознания. Он в этом деле довольно простой. Если снится пицца — значит он голоден, если Арчи в его снах ходит на задних лапах и пьет пиво из банки, значит «ты слишком возишься с собакой, а я предупреждал» — голосом Попова в голове. Но это… настолько странно и непохоже на него. Почему именно Россия? Может, он соскучился? Да нет, вроде, с мамой по скайпу разговаривал позавчера, и с отчимом, у них там все хорошо, сестренка беременна вторым, обычные домашние новости. Арс. Вот что было в первую очередь неправильным. Арсений ни за что не смотрел бы так холодно, не проходил бы мимо, ни в одном Антоновом сне они не были врозь, никогда. А ведь тот факт, что они просто встретились уже маленькое чудо. Антон продолжает размышлять об этом по дороге на работу. Оба выходцы из России, оказались в Америке почти в одно и то же время и совершенно случайно. Антон жил в Воронеже, Арс — в Омске. Арсений в то лето приударял за одной девушкой (имя он позабыл уже полгода спустя, так что она навсегда осталась в его памяти «той темноволосой то ли Аней, то ли Ниной»), которая просто помешана была на театре и всем, что с ним связано. Арсений, желая произвести впечатление, записался в ближайшую полупрофессиональную труппу, вместе с дамой своего сердца и подвернувшееся предложение о трех месяцах работы за границей даже не рассматривал всерьез. Все изменилось, когда в один далеко не самый прекрасный день он зашел за чем-то позабытым за кулисы и обнаружил там любовь всей своей жизни (как он тогда думал), в объятиях режиссера. Режиссер был не стар и по-любому ближе к театру, чем Арс, что сделало оскорбление еще сильнее. Вот так и получилось, что спустя пару недель, переиграв все в последний момент, он в полном раздрае чувств, не желая оглядываться назад, поднимался в самолет. Как тогда казалось, ненадолго. Всего лишь на одно лето. Но судьба распорядилась иначе. Антон всегда считал, что лучшие судьбоносные решения принимаются сгоряча. Его самого вела череда, кажется, невероятных совпадений — его в последний момент отправили учиться по обмену вместо однокурсника, который загремел в больницу на полгода. Антон не был ни отличником, ни просто активистом — он до сих пор думает, что его фамилию перепутали с чьей-то еще. В тот момент он не имел никаких далекоидущих планов на будущее, и вообще слабо представлял, чего хочет от жизни. Просто плыл по течению, как осенний листок, или бултыхался как дерьмо в проруби, как он сам порой неромантично заявлял. Шанс сменить обстановку и взглянуть на будущее под другим углом подвернулся как нельзя кстати. Оставалось лишь за него ухватиться. Если бы не измена той девушки, — думает Антон, — возможно Арс так и остался бы работать в театре, а потом стал бы киноактером. Внешность у него как нельзя более подходящая. Да и сцену Арс любил, сам не раз в этом признавался. А Антон, возможно, застрял бы в скучном офисе менеджером, или очередным канцелярским червем, живя от зарплаты до зарплаты. Картинка не из веселых. Думая об этом, он прислоняется к стеклу, рассматривает пейзаж из окна электрички. Смотреть особо не на что: унылая промзона разбавлена яркими граффити на бетонных стенах. Он ездит по этому маршруту почти каждый день и знает их наизусть. Некоторые картинки нравятся Антону особенно, и он от нечего делать выискивает своих любимчиков взглядом. Вдруг он моргает от изумления: Посреди буйства красок на абсолютно белой стене черными буквами написано «ВЫХОДА НЕТ». Огромные печатные буквы, как от трафарета, никакого намека на стиль уличных художников. Это настолько дико и непонятно, что Антона продирает холодок по спине. Он не успевает что-то осмыслить, электричка набирает скорость, и они проносятся мимо. Антон даже не уверен, что это не было глюком его воображения. В теплом, продуваемом легким весенним ветерком вагоне, внезапно становится по-зимнему холодно. Антон даже подсознательно ждет, что из его рта сейчас вырвется облачко пара. И… ничего не происходит. Поезд несется дальше, и только в голове Шаста навязчивым рефреном звучат слова откуда-то вспомнившейся песни: «Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели…»***
«Сновидения — это всегда обман»
На работе он постепенно забывает обо всем и вливается в повседневную суету. У Антона лучшая работа в мире: он учит детей играть в футбол. В американский футбол, естественно. Обычно его подопечные это дошколята или первоклашки — у них полно неуемной энергии и немножко свои взгляды на этот мир. Антон любит детей и спорт, и он смело может сказать, что они с детьми учатся друг у друга многим важным вещам. Он с удовольствием переодевается в красные шорты и ядовито-зеленую футболку. Сочетание вырви-глаз, но детям нравятся яркие цвета, и Антону тоже. Арс бы сказал, что он и сам в душе ребенок. А еще обстебал бы за эти шорты. Или потащил бы сразу в постель. Антону до сих пор не всегда удается угадать настроение своего партнера и те, казалось бы обычные вещи, которые кажутся Арсу отчего-то невероятно горячими. Он оглядывает себя в зеркале в раздевалке: высокий как палка и скорее подтянутый и гибкий, чем мускулистый. Из штанин торчат худые ноги, шрам на колене, оставшийся после операции. Этот шрам Арс тоже необоснованно любит. Знает, что кожа там все еще слишком чувствительная, и каждый раз предательски проходится по нему языком, заставляя все тело Антона покрываться мурашками. От этих мыслей Антону становится неловко и обжигающе-уютно одновременно. Самолюбование не его конек, и что там Арс нашел в нем вообще непонятно, но что-то ведь нашел. Любовь Арсения кажется самая незыблемая константа в его мире. Теорема, которую не нужно доказывать. Это просто есть. Аксиома. Антон фыркает, бросает полотенце в лицо своему отражению и уходит на поле разминаться. Через полчаса начнут подтягиваться его ученики. Пару раз в неделю они собираются на том же поле вместе с несколькими друзьями, отцами его учеников и любыми желающими присоединиться, разбиваются на команды и играют в настоящий, классический футбол, который здесь почему-то называется соккер. Сегодня один из таких дней, поэтому время пролетает довольно быстро. Шастун больше не думает ни о чем постороннем, не вспоминает сон. Он возвращается домой, когда на город уже опускаются сумерки, и все-таки вглядывается в окно, когда проезжает в электричке под быстро темнеющим небом мимо утренних граффити. Ничего похожего на черные трафаретные буквы там и в помине нет.***
Сон — как единственный отрезок времени, когда мы свободны. Во сне мы позволяем нашим мыслям делать то, что им хочется.
Пригород встречает его звездным небом и прохладой. Оглушительно пахнут цветущие деревья и какие-то кустарники, название которых Шасту все не удается запомнить. Антон заглядывает в ближайший супермаркет и, немного подумав, затаривается замороженной пиццей и бутылочкой легкого вина. Это его способ извиниться за утреннюю неловкость. Конечно, можно было бы поднапрячься и приготовить что-то своими руками, но кулинарные способности Антона все еще оставляют желать лучшего, а Арсений вернется совсем скоро и будет, скорее всего, ужасно уставшим. Антон не хочет встречать его задымленной кухней, кучкой горелых углей и унылой моськой, как это случилось в прошлый раз, когда он попытался испечь пирог. Сегодня все должно быть идеально. В итоге все происходит даже лучше, чем планировалась. Арсений с удовольствием тянется к пицце, и он конечно же уставший, но и довольный. Какой-то их грандиозный проект подходит к завершению, «остался последний рывок, Шаст!». Видимо что-то, что тормозило весь последний месяц и прокладывало озабоченную вертикальную морщинку на лбу его партнера, наконец-то сдвинулось с места. Антон радуется, но наводящие вопросы не задает. Арсений сам все расскажет, когда посчитает нужным. Скорее всего, когда проект будет завершен, и все волнения останутся позади. Он не любит говорить, когда работа еще в процессе или в подвешенном состоянии, зато потом честно рассказывает и об успехах, и о неудачах. Ему так привычнее. Антон полностью это принимает. Вместо этого он делится парочкой историй про своих малышей, описывает сегодняшнюю игру, болтает за двоих, жестикулируя бокалом и почти расплескивая остатки вина в нем. Арсений мягко удерживает его запястье, предупреждая катастрофу, а потом и вовсе отставляет бокал в сторону, стирает пальцем капельку соуса с уголка губ Антона, и тот сразу же чувствует перемену в нем. Они тянутся друг к другу и целуются неспешно и сладко. Арсений убирает со стола, складывает остатки пиццы в коробку, а потом они, не переставая касаться друг друга, поднимаются на второй этаж, в спальню, и там Антона неожиданно ловко опрокидывают на прохладные простыни и коварно прижимают его запястья к подушке. Он ойкает, ежится и хихикает одновременно, с энтузиазмом отвечая на поцелуи и помогая стянуть с себя футболку. Позже они лежат обнявшись, сквозь приоткрытое окно проникает свежий ветерок и еле заметно колышет занавески. Где-то на заднем дворе беспокойно вздыхает в своем домике Арчи. Арсений лежит на груди Антона и водит пальцами у него по руке. Антону сносит крышу от этой его изменчивости. Он контраста властного Арса, который всего получасом раньше сжимал его сведенные запястья и строго командовал не прикасаться к себе, до этого мягкого и домашнего, свернувшегося на его груди. Он глубоко вздыхает в унисон с Арчи, и, кажется готов прослезиться от полноты эмоций. — Ты чего? Все в порядке? — Арсений чуть смещается, смотрит теперь на него снизу вверх, чутко улавливая изменения в настроении. — Да, я просто., — быстро отвечает Антон. — Я просто слишком счастлив, понимаешь? — Он слегка пожимает плечами. В темноте Арс вряд ли видит, но чувствует его движение. — Я, ты.. мы. Иногда все настолько хорошо, что даже не верится, что это реально. Что так может быть, — силится объяснить он. Арсений фыркает, так по-кошачьи мило. Что-то среднее между насмешливым чихом и ободряющим смешком. — Это реальность, смею заверить. — Говорит он придвигаясь ближе к губам Антона. — Неужели мне не удалось убедить тебя в этом двадцать минут назад? — Его голос звучит притворно озабоченно. — Ай-яй-яй, ну что же, придется тогда повторить, — неунывающе заканчивает он. И о да! Повторяет. А ночью Антону снова снятся коридоры и гримерные. Свет софитов, направленных на него, и гул зрительного зала, погруженного в полумрак. Снятся моторы и съемки. И много-много людей, которых он знает. Все лица ему знакомы, кого-то он даже может назвать по имени. И Арсений. Везде он. Веселый, грустный, задумчивый, смешливый. Далекий. Его взгляд скользит по Антону, но тут же переключается на что-то другое, его пальцы касаются мимоходом, соприкасаются, а потом отдаляются, и Шаст испытывает огромное чувство потери и сожаления. И нежности, перемешанной с горечью. Он переполнен этим чувством до краев, а потом вдруг просыпается в собственной постели. За окном несмело светит солнце, Арсений что-то насвистывает в душе, Арчи гоняется за бабочками на улице. Антон обессиленно откидывается обратно на подушки и понимает, что его ресницы мокрые от слез.***
«Спящему не достанется ничего, кроме снов»
— Ну, как он? — На плечо Позову ложится рука, тот оборачивается, кивает приветственно. На плечах Сережи накинут больничный халат, который смотрится на нем нелепо и чужеродно. — Да все так же, — пожимает плечами Позов. — Без изменений, то есть. Оба немного молчат, знают, что это не означает ничего хорошего. — А ты.? — Начинает Дима. — Да я у Арса был, — Сергей кивает головой на двери в соседнюю палату. Через открытый проем видны трубки, провода и легко узнаваемый профиль их коллеги на подушке. Дима переводит взгляд и видит похожую картинку перед собой. Он тоскливо думает, что скоро его начнет тошнить от всех этих проводов, мониторов и ощущения безнадежности. В соседней палате тоже без изменений, он знает, наводил справки, но сюда, к другу, все-таки приходит чаще, за что чувствует неясную вину. — А что это ты…? — Видимо их судьба сегодня не договаривать вопросы. — Да «Позов-Рек» ему включаю. Говорят, что-то слушать полезно для мозга, а это все получше классической музыки. — Он слабо усмехается. — Врубай тогда что ли, — Матвиенко пристраивается рядом. Позов удивленно вскидывает брови, но никак это не комментирует. Нажимает на плей, и на экране появляется один из бесчисленных городов их необъятной. Арс с Шастом о чем-то громко спорят, перемешивая свои слова со смехом. Такие счастливые, улыбающиеся. Такие живые. Дима неловко протирает глаза под очками. — Ты это видел? — Вдруг восклицает Матвиенко. — У него палец дернулся! — заявляет в ответ на непонимающий взгляд. — А, это. Ну да, бывает. Мозг подает какие-то сигналы. Иногда и глаза двигаются, как будто он там сны видит. Может и видит, — добавляет негромко. Сережа заметно сдувается. — А знаешь, что интересно, — Дима пытается отвлечь друга от грустных мыслей и отвлечься сам. — Он всегда реагирует только на голос Арсения, больше ни на кого из нас всех, я проверял. — Он не уверен, этично ли ставить над своим другом, находящимся в коме, подобные эксперименты, но Позов всегда в первую очередь врач. И что такого, если врач-стоматолог. — Чё тут удивительного? — Сергей усмехается. — Уверен, проделай ты такое с Арсом, результат был бы тот же самый. Они всегда реагировали друг на друга больше чем нужно. — Так ты тоже знал? — походу, сегодня день откровений. — Угу. Знал. — Матвиенко медлит, думая о чем-то своем, а потом бросает: — Два идиота. Дима ему не отвечает.***
«Сновидение обманчиво; оно ведет к путанице в представлениях; оно иллюзорно. Однако, оно не ошибочно»
Он ничего не говорит Арсу, успевает успокоиться и вытереть лицо к тому времени, когда тот появляется на пороге ванной. Но Попов, кажется, все-таки что-то такое замечает, потому что тут же хмурится, и Антон чувствует себя виноватым. Арсений целует его в нос мимоходом, говорит, что уже погулял с Арчи и не хотел будить, а потом одевается и уезжает на работу. Антон спускается вниз, находит на кухне завтрак, заботливо накрытый салфеткой и почти остывший. У него нет занятий сегодня, поэтому он немного рубится в приставку, заканчивает накопившиеся мелкие дела по дому, а потом, вспомнив, что со вчерашнего дня решил больше времени уделять набору мышечной массы (пора, в конце концов, избавляться от образа долговязого подростка), одевается и бегает в течении часа, контролируя темп и дыхание. Мышцы приятно гудят под вечер, и он отстраненно думает, что вымотал себя физически достаточно, чтобы сегодня не видеть никаких снов. Как бы не так. " — Арс, Арс!.., — струи дождя холодные, почти ледяные, воздух необычно теплый, а его пальцы на контрасте обжигающе-горячие, когда он хватает Шаста за руку и тянет за собой. Антон смаргивает капли с ресниц и вглядывается в белеющую впереди футболку. — Арс, зачем ты повел нас гулять в дождь? — Вокруг слышатся смешки и обрывки разговоров. — Как зачем? — Арсений оборачивается, и, кажется, светит улыбкой. — Мы же идем в Красный Октябрь. Антон качает головой и нагоняет его. А потом снимает легкую куртку и накидывает ему на плечи. Простудится же, идиот. Кто вообще гуляет в такую погоду в одной футболке? Арсений останавливается и смотрит на него странным долгим взглядом, неловко придерживая куртку одной рукой. Потом отводит глаза и быстро идет дальше. " Антон просыпается с колотящимся сердцем в груди посреди ночи и решает больше не спать сегодня. Все, с него хватит. Его план проваливается где-то на третий день, потому что не спать совсем не получается, а стоит закрыть глаза, он привычно, как по щелчку проваливается в этот знакомый до ужаса сон. Он никогда не повторяется, и не продолжается с того места, на котором оборвался. Все это похоже на слайд-шоу, видеоподборку историй и событий, случившихся с каким-то другим Антоном, заботливо собранную чьей-то рукой и теперь настойчиво прокручивающуюся Шастуну вместо привычных сновидений. Он уже понял, что там, в его сне Антон и Арсений вовсе не пара, и даже не любовники. Что там в голове у Арса понять сложно, потому что он скрытный, жутко скрытный, и уклончивый. А у Антона, вроде как, девушка есть. И кот. Люк. Коту он не нравится, на него вечно шипят и царапают руки. Ну, а девушка… Судя по тому, как он смотрит на «того» Арса и как судорожно цепляется за «нормальность», Антон бы сказал, что у его ночного двойника огромные проблемы с принятием очевидного и себя самого. Эти проблемы размером с того самого метафорического слона в углу комнаты, которого все почему-то старательно не замечают, а слон навалил уже порядочную, совсем не метафорическую кучу, которая начинает попахивать. Быть психологом для собственного же сновидения звучит бредово и более нездорово, чем все предыдущее вместе взятое. А еще ему нужно что-то со всем этим делать, потому что ему хочется, наконец, выспаться и не испытывать при этом громадного чувства вины. Как будто он изменяет Арсу. Как будто этими снами его подсознание дает понять, что его что-то не устраивает в своей настоящей жизни или в партнере. Точнее, если Арсений узнает об этом, для него все будет выглядеть именно так. Но Антон-то знает, что все это бред. Он счастлив. И Арс его более чем устраивает. Все это даже больше того, о чем он мог мечтать когда-либо. Ему всего лишь нужно избавиться от этой маленькой проблемы со снами.***
«Никто ведь не спрашивает у сна, видим ли мы его наяву, иначе наступает пробуждение»
Идею с использованием снотворного он тут же отметает. Ну или оставляет ее на самый крайний случай. Потому что для этого придется идти к врачу и объяснять, что у него бессонница (а ее нет), и просить выписать рецепт на лекарство. И, возможно, все это в конце концов дойдет до Арса, а напрасно тревожить его Шаст не хочет. У него и так его «финишная прямая» на работе, и он готовится к двухдневной командировке в ближайший крупный город, потому что некоторые вопросы можно решить только при личной встрече, «А потом я возьму несколько выходных, обещаю, Шаст, и мы сходим куда-нибудь вдвоем» По той же причине отметается и психолог. Потому что, очевидно же, у Антона нет психологических проблем, и он не готов часами лежать на кушетке и вываливать незнакомому человеку все свои мысли, а потом еще отваливать за это кругленькую сумму. Остается вариант «помоги себе сам», и он же приводит Антона во всемирную паутину. И тут он впадает в немаленький ступор от обилия окружившей его информации. То есть, сначала он с энтузиазмом кидается изучать научные и псевдонаучные статьи, но информации так много, что отличить зерна от плевел не представляется возможным. Антону кажется несправедливым, что в его любимых популярных сериалах главные герои просто заходят в интернет и через пару минут находят нужную им информацию о всякой подозрительной чертовщине, вплоть до имени, адреса и способа ее уничтожения. Он же с интересом вчитывается в сам механизм сна. Узнает про фазы быстрого, короткого сна и о практике осознанных сновидений. Читает описание сонного паралича от перенесших его очевидцев и его почти передергивает: «ужас какой-то». Но нигде, ни в одной статье не написано, что делать, когда тебе снится непрекращающийся сон о себе самом из параллельной реальности. Как это происходит всегда, когда серфишь по интернету без четкого запроса — сайты, на которые он переходит, становятся все мрачнее, а контент все бредовее. Он читает про похищение инопланетянами, визиты суккубов и прочее, пока не натыкается на рассказ одного человека, чей друг провел в коме несколько месяцев: «Когда он очнулся, то сказал, что это было похоже на осознанные сновидения. Реальный мир исчез, и ему казалось, что он находится в мире, созданном им самим, в котором он будет жить вечно. Он говорил это вполне серьезно. Чувак, в какой-то мере, понимал, что он что находится не в реальности, и думал, что, возможно, он попал в рай. При этом мой друг чувствовал, что умирает, и его последние мгновения тянулись бесконечно. Именно такие ощущения он пережил. Он еще некоторое время оставался в больнице, потом вернулся домой, проходил курс физиотерапии около двух недель, и в итоге покончил с собой, смешав обезболивающие и водку. Все считали, что это произошло потому что он мучился от невыносимой боли, что передозировка была случайной, что из-за долгого периода реабилитации он стал чувствовать себя беспомощным и несчастным. Честно говоря, я думаю, чувак просто хотел вернуться в свой идеальный выдуманный мир». Антон захлопывает крышку ноутбука и глубоко дышит, пытаясь успокоиться, но хуй там плавал, он очень-очень неспокоен. И впервые за это время ему по-настоящему страшно.***
А на следующий день он вспоминает футболки. Чаще черные, но иногда и белые, с короткими надписями, их внутрячковых шуточек и фраз с выступлений. Помнит «Ангел, я пошутил» и «Службу спасения». Вспоминает ту самую, которую Арс создал специально для него, на этот раз в цвете. Вспоминает, какое выражение лица у него было, когда он вручал подарок: ожидающее и напряженное. Он еще тогда подумал, что это что-то значит. Что-то очень важное, но отмахнулся от этой мысли. Помнил, как Арс сбивчиво объяснял: «Вот, видишь. Это ты. Ты батон. Крошишь вокруг шуточки, как крошки.» Антон рассмеялся, а Позов перебил: «Не-не, пацаны. Тут не так. Ясно же видно: ты батон, а Арс твоя крошка!» Все вокруг заржали, а Арсений отвернулся, но Антон успел заметить, как у него покраснели скулы» Это очень-очень плохо, потому что в гардеробе у Шаста, да и у Арса тоже, он готов поспорить, нет ни одной похожей футболки. Нет, и никогда не было. Арсений вообще в последнее время предпочитал офисный стиль, ему по должности было положено. Но и до этого, насколько Шаст помнил, он всегда отдавал предпочтение чему-то классическому. Антон и не возражал особо, у него, походу, был какой-то не до конца оформившийся дедди-кинк, и он разве что слюной не капал на все эти рубашки-галстуки-запонки, мягкие пуловеры и рубашки-поло нежных расцветок. Так с какого хуя теперь эти футболки? Ему не снились сны об этом. И сейчас он не спит. Однако же, он ясно понимает, что это существовало. Остается последнее. Он снова открывает ноутбук и забивает в окно поиска: «как отличить сон от реальности.» В ответ на его запрос всплывают тысячи окон, и Антон просто в шоке от того, как много людей страдают от чего-то подобного, и как многим из них действительно требуется такая помощь. Рекомендации полны советов по типу: «посмотрите на свои руки, если вы не увидите их, значит это сон». Но и тут есть нюансы: «если вы все же видите их, но понимаете, что это сон, поздравляем вас, скорее всего, вы добились осознанного сна во сне». Шастун чувствует себя довольно глупо, проходя по дому и щелкая выключателями: «попробуйте включить любой электроприбор. Обычно, техника во сне не работает «, минут пятнадцать пялится на свое отражение в зеркале: «Посмотрите в зеркало. Законы физике во сне нормально не работают. Скорее всего, вы не увидите своего отражения» Есть и более сложные: «Попробуйте вспомнить в подробностях, как вы здесь оказались. Если вы не помните дорогу домой, то скорее всего это сон (или амнезия)», — спасибо, блять, вот только этого ему еще не хватало! От совета «Попробуйте вести дневник и подробно записывать в нем сновидения, чтобы потом отличить их от реальности», он решительно отказывается, только представляя, что подумает Арс, если вдруг наткнется на подобное чтиво. На самом деле, все эти советы ему не подходят, потому что они оставляют лазейку для различного толкования, а он стремится к определенности вообще-то. Есть еще кое-что: «Попробуйте написать что-то на листке бумаги, а затем прочесть написанное. Скорее всего, во сне буквы начнут расплываться, или вовсе исчезнут» Он решительно несется в комнату Арса, которую тот использует как кабинет, когда работает из дома, хватает со стола черный маркер, оглядывается в поисках бумаги и не найдя, рисует на своей ладони большую черную точку. Но для чистоты эксперимента требуется что-то написать, а как назло, у Антон в голове сейчас хоть шаром покати. Наконец он решается и чертит короткое «Арс» на пол ладони. Потому что, действительно, что еще ему написать? Арсений это начало и конец, его альфа и омега, смысл всего, что сейчас происходит. Он медлит какое-то время, а затем сжимает ладонь. И считает до десяти. Медленно. На «десять», он разжимает пальцы. Его ладонь девственно чиста.***
«Жизнь тем и интересна, что в ней сны могут стать явью»
— Дааа, интересная мысль… — тянет Эд, прикладывая сигарету к губам. Антон морщится. Он не понимает, что приятного Эд находит в этой гадости? Ощущение приближающегося рака легких? Здесь, на территории спортивного комплекса, вообще курить запрещено, но они одни на футбольном поле, Эд только что отпустил последнюю группу (он тренирует детей постарше), а Антон закончил еще час назад, но ходил в тренажерку, чтобы прокачать мышцы, раз уж у него есть такая возможность. — Может все мы пациенты одной большой палаты. Лежим там, пускаем слюни и видим сны. А вся наша жизнь — это всего лишь один большой радужный приход от лекарств, которыми нас накачивают добрые доктора, — Эд затягивается снова, с интересом скашивая глаза на Антона, наверняка читая осуждение в его взгляде Он лежит на траве, согнув одну ногу и подложив руку под голову, а Антон сидит рядом, опираясь спиной о заграждение. — А дружим мы, выходит, потому, что просто так совпало и наши койки оказались рядом? — Он бросает еще один лукавый взгляд и смеется. Шастун что-то бурчит себе под нос. Да, Эд его друг. А еще невыносимый тип. Рэпер о бога — как сам он себя называет. Антон в качестве его исполнения сильно сомневается и обычно говорит, что вторым Эминемом другу уж точно не стать, и тут дело даже не в том, что он белый, просто такая фишка прокатывает лишь единожды. Эд не унывает. Помимо рэпа у него есть еще куча идей, только и ждущих, чтобы их реализовали. А еще он работает в их центре волонтером. Тренирует детишек из неблагополучных семей. Антон сначала удивлялся, как его самого к детям-то подпустили. Выглядит Эд так, как будто знает об изнанке жизни не понаслышке, и дело тут даже не в татуировках, забивших почти девяносто процентов поверхности его тела. Что-то есть такое в его взгляде. Во всем нем. Позже, когда они сблизились, оказалось, что так оно и было. Эд знавал и темные времена, собрав полный комплект из абьюзивных родителей, жизни на улице, принятия запрещенных препаратов и курса реабилитации. Антон не понимает, как после такого можно вообще остаться неозлобленным и сохранить мечты о чем-либо вообще, но это еще одна отличительная черта Эда — он никогда не сдается. А еще он добрый. По-настоящему добрый. Детишки, хмурые и забитые к нему так и тянутся — чувствуют в нем своего. А он ведь еще и помочь, и поддержать советом может, не навязываясь и не осуждая. Замечательное качество. Наверное, поэтому Антон именно ему все рассказывает. Ну как все. Только то, что сам пока в силах выговорить вслух. — Ага, напиши об этом песню, — фыркает он. Эд прижимает руку к груди, выглядя оскорбленным до глубины души и говорит, что рэперы рассказывают о суровой правде уличной жизни, а не витают в облаках. — Мне-то что теперь делать? — тоскливо вырывается у Антона. — Как что? — Эд переворачивается на бок и смотрит на Антона очень внимательно, подпирая голову рукой. — Просыпаться, конечно.***
«Для иных сон — единственное пробужденье»
После работы на него снова накатывает непонятная тревога. Антон прощается с Эдом, закидывает сумку с формой через плечо и бредет на станцию. Погода под стать его настроению портится, начинается ливень, по-весеннему напористый и внезапный. Антон вмиг вымокает с ног до головы. На станции полно народа, час пик. Счастливчики, успевшие заглянуть в прогноз погоды на сегодня, жмутся под зонтами, остальные пытаются укрыться кто под чем. Ее он замечает сразу. Как будто знает куда смотреть. Посреди толпы стоит девочка, лет тринадцати. Неподвижно. Потоки воды стекают по ее волосам, по ее серому одеянию, похожему то ли на больничную пижаму, по ли на старомодное платье. Инородная фигурка, посреди платформы, полной людей. Присмотревшись, Антон понимает, что остальные прохожие скользят по ней незаинтересованными взглядами. Как будто ее вообще нет. Но Антон-то ее точно видит! Он подходит поближе, думая, что странности, происходящие с ним, растут в геометрической прогрессии и, такими темпами, он скоро совсем перестанет чему-либо удивляться. Мышиного цвета волосы девочки безжизненно лежат по плечам. Антон переводит взгляд ниже и видит худые ноги в пушистых тапочках в виде зайцев с ушами, и, почему-то, именно на этих тапочках он спотыкается, и его мозг отказывается воспринимать увиденное. Он уже хочет спросить: все ли в порядке, и предложить свою помощь (да, дурацкий геройский порыв, но Шаст привык помогать людям), но замечает, что губы у девушки шевелятся, как будто она говорит что-то тихо-тихо. — Что? — Спрашивает он, наклоняясь ближе. Вокруг него суета и шум дождя, удивительно, как их еще не затолкали. — Время… — шепчут бледные губы еле слышно. — У тебя мало времени… — А потом она поднимает на Шастуна абсолютно прозрачные глаза и кричит: — Проснись! Антону кажется, что кто-то, или что-то толкает его в грудь, он летит назад, как в замедленной съемке, куда-то проваливается и продолжает падать. Он погружается будто бы под толщу воды, она теплая и ласково обхватывает его. Он поднимает глаза к поверхности и видит солнечный свет, пронизывающий воду насквозь, моргает, и понимает, что это всего лишь свет люминесцентных ламп, мигающих под потолком. Откуда-то издалека звучат голоса, отрывистые и встревоженные, кто-то (Окси, он узнает ее голос), плачет, и слышится навязчивый писк приборов. Он хочет что-то сказать, может быть утешить Окси, но вместо этого погружается все глубже под воду, к самому дну, голоса отдаляются и становятся практически неразличимыми.***
— Как он? — Матвиенко вваливается в палату, принося с собой запах снега и беспокойства. За его спиной виднеются лица Стаса и Дарины, и Позов отстраненно интересуется про себя, какими правдами и неправдами их главному удалось убедить медперсонал пропустить всю эту компанию одновременно, еще и в такое позднее время? Впрочем, в умении забалтывать и располагать к себе людей Шеминову нет равных. — Сейчас нормально. — Дима подсознательно понижает голос и делает приглашающий жест, после которого все посетители просачиваются в палату, в которой разом становится тесновато. Последней проскальзывает Оксана, глаза у нее все еще красные и припухшие. — А что вообще произошло? — Спрашивает Сергей. — У него случилась внезапная остановка сердца. Врачи не знают почему, — и тут Позов не лжет. Сердце человека такая штука. То, что оно работает без перебоев все несколько десятков лет жизни — уже звучит как чудо. Он только никогда больше не хочет переживать то, чему стал свидетелем несколько часов назад. Когда его друг внезапно забился на койке, а комната как по щелчку заполнилась врачами. — К счастью, откачали. — Договаривает он, опуская «на этот раз». Но кто знает, когда случится следующий? — Окси вон переволновалась. Ты чего домой не пошла? — девушка отрицательно качает головой и упрямо прижимается к стене, и у нее опять из глаз катятся слезы. — Тебе нужно отдохнуть и поспать, — продолжает настаивать Дима. После рождения второго ребенка, он ко всем относится немного чересчур заботливо — сложно не сублимировать отцовские чувства на других. Ну, а Оксана это вообще отдельная тема, она для них давно уже как младшая сестренка. — Девушке его уже позвонили? — Сергей, откашливается привлекая внимание. — Она… Ира не приедет. Я ей звонила, но у нее съемки, она не сможет… — Дарина сжимает телефон до побелевших пальцев. Наверное ей стыдно и неловко за подругу. Всем и так понятно, что никаких съемок у Кузнецовой нет. И что она, скорее всего, никогда больше здесь не появится. Все тактично отмалчиваются, и только Матвиенко бросает грубое непечатное слово. — Серег, перестань, — мягко просит Стас. — А что я? — взвивается вдруг Матвиенко. — Я чё неправду сказал? Его утягивают в коридор, но даже оттуда доносятся их спор на повышенных тонах: — Если баба — шкура, я так и говорю! — и чуть тише. — Стас, блять, он умирает! Можно было бы придти хоть раз. А если бы твоя жена так тебя кинула, а?.. Дима встает и аккуратно прикрывает дверь. Не нужно его другу это слышать. Даже если все неправда, и находящиеся в коме люди ничего не слышат и не воспринимают — все равно, не надо. Дима в какой-то мере понимает Кузнецову — сложно наверное, когда ты молодая и красивая, и вся жизнь впереди, а твой парень оказался прикован к больничной койке, и вроде и не мертв пока, но как бы не скажешь, что и жив. Сложно и страшно. И вообще, чужая душа — потемки. А они даже пока толком свадьбу не планировали и, вроде как, ничего друг другу не обещали. Но потом Дима представляет, как он сам лежит там, на месте Антона, а его Катя, его родная Катя, забирает детей и уходит куда-то вдаль, чтобы даже не оглянуться, и в груди поселяется мерзкое чувство. Чтобы изгнать его, он начинает говорить. Обо всем и ни о чем. Вспоминает их поездки по разным городам, рассказывает о детях, говорит, что собирается съездить в родной Воронеж на несколько дней, «ты уж не скучай, друг, я там заскочу к твоим, обещаю». Что угодно, лишь бы не впускать в палату эту оглушительную тишину.***
Антон просыпается в собственной постели и, как ни напрягает память, не может вспомнить, как он в ней оказался. Все, что произошло с ним после падении на платформе, затянуто молочно-белой туманной дымкой. Он помнит голоса, много разных голосов, звучащих то совсем рядом, то отдаленно. Кажется, в какой-то момент он хотел сказать, чтобы они все заткнулись и дали ему уже, наконец-то, поспать! Больше ничего не вспоминается. Антон отмахивается от того, что ситуация как по написанному повторяет пункт 4: «если вы оказались в каком-то месте и не можете вспомнить, как до него добирались…» В конце-концов, может, у него амнезия. Или грыжа, вот. Он глупо хихикает сам над собой и залезает под душ. После водных процедур, Шастун немножко бодрее, хотя и ощущает себя слегка заторможенным. Может, он простудился? Промок под дождем, и у него внезапно поднялась температура? Арса в доме нет. Он него записка, что он наконец-то уехал в свою командировку, но встать пришлось слишком рано, чуть ли не в три часа ночи, и он «не хотел будить». Антона встречает выгулянный и накормленный, полностью довольный своей судбой Арчи, залитая солнцем кухня и одинокая Арсова чашка в раковине. Он машинально отмывает ее и отправляет в шкаф. День тянется бесконечно. Шаст не знает куда себя приткнуть и чем заняться. Наверное, все дело в том, что они не расставались больше чем на день уже очень-очень давно, и Антон начинает скучать авансом. Для бега на улице он чувствует себя не слишком хорошо и решает не искушать судьбу. Приставка не радует, читать книги он не любил и в лучшие свои времена, а по телевизору показывают одну муть. Он какое-то время всерьез и с интересом залипает в кулинарное шоу, но, когда оно заканчивается, поднимается наверх и устраивается на кровати с ноутбуком. Если уж хандрить, то по всем правилам. За окном разливается весенний солнечный день. Шторы плотно задернуты, чтобы комната сильно не нагревалась. И теперь в ней царит полумрак. Он лениво просматривает сохраненные вкладки, пока не натыкается на анонимный чат. Он заходил туда несколько дней назад. Ему показалось это малоинформативным. Фрики и просто несчастные люди, страдающие от проблем со сном, рассказывают свои истории. Они претенциозно называют себя «Полуночниками», хотя постойте-ка, на часах почти 13:00, а в чате явная активность, целых 6 пользователей и два гостя. Антон просматривает сообщения. Студент-медик жалуется, что в последнее время ему снятся трупы, разложенные на прозекторском столе, которые внезапно оживают и пугают его до чертиков. И больше ничего. Никакого разнообразия. «Действительно, с чего бы это?» — мысленно фыркает Антон. Элис, (с аватарки на Антона смотрит болезненно хрупкая девушка), рассказывает, что иногда ей снится, что ее родители живы, а потом, прямо во сне, она вспоминает, что они умерли, что они мертвы уже давно, несколько лет, и она снова совсем одна. И ей приходится переживать их потерю снова и снова. Чувак из Чикаго (судя по профилю, у него как минимум 120 килограмм лишнего веса и вряд ли когда-нибудь в жизни была девушка), в красках описывает свой последний сон, в котором его похитила летающая тарелка, а потом зеленые гуманоиды ставили на нем «опыты» своими огромными извивающимися щупальцами. Антона стопорит, когда он понимает, что вчитывается в детально расписанное гей-порно с тентаклями, и он готов побиться головой о стену, чтобы вытрясти из нее эту картинку. Люди такие чокнутые, блять, он никогда их до конца не поймет. Шаст касается пальцами клавиш, вежливо здоровается со всеми и задает вертящийся в его мозгу вопрос: «как проснуться, если ты понял, что спишь и видишь сон, но не хочешь его досматривать?» Сформулирована мысль так себе, но Антон надеется, что его поймут. В чате появляется новый пользователь. Под ником «Странник». А его аватарка это просто сплошной черный квадрат. Антон заранее нарекает его позером и думает про себя, что таинственность и загадочные ники потеряли популярность уже лет десять назад. Но тип определенно не так уж плох. И у него занимательная манера общения. Он шутливо советует студенту-медику сменить профессию пока не поздно, и переквалифицироваться в стоматологи. Возможно, правда, тогда ему будут снится ожившие челюсти, клацающие зубами, но все не целые трупы. Незлобно подстебывает любителя зеленых человечков и тройного анального проникновения; несколькими простыми, но искренними фразами утешает и подбадривает Элис, а потом обращается к Антону: «Все просто, друг: чтобы проснуться там, ты должен умереть здесь. Это работает именно так.» Антон таращит глаза и переспрашивает, что этот тип имеет в виду. И получает в ответ: «Если ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться самостоятельно, ты должен себе помочь, сечешь? Дать толчок своему подсознанию. Испытать сильные эмоции. А что может быть сильнее ощущения собственной смерти? Только поосторожней с этим. Не делай ничего такого, если ты не уверен на все сто, что все же спишь.» На этом Странник выходит из чата. Антон тоже откладывает ноутбук. Ему нужно подумать.***
— Нет, Антон, это не пончик… — доносится откуда-то справа от него. — А?.. — Шаст рассеянно оглядывается и видит довольного Эда с огромным стаканчиком кофе и чем-то напоминающим веганский салат (гора зелени, заправленная долькой лимона). — Это не пончик, говорю тебе. Это что угодно, только не он. — Эд сгружает свою добычу на столик Антона и обвиняюще тыкает пальцем в его тарелку, точнее в кондитерское изделие, покрытое шоколадной глазурью, в которое Шаст задумчиво пялится уже полчаса. Мыслями он далеко. — Эти работники кафетерия совсем обнаглели, — возмущается Эд. — Ты уверен, что тебя не пытаются отравить? — он тыкает вилкой в несчастный кособокий пончик и громко ржет. — Ммм… — тянет Антон очень информативно. — Чувак, да ты никак заболел? — Обеспокоенно вглядывается в него Эд. — На шутки не реагируешь, на сладкое не набрасываешься. Все в порядке? — Ты ее видишь? — Спрашивает Антон тихонько, кивая на столики напротив них. — Вон там? Сейчас середина дня и кроме них в кафетерии всего пара человек. Столики позади Эда пустуют. — Нет, а что? — Эд оглядывается еще раз, для верности. — Кого я должен увидеть? — Да так… — сникает Антон. — Никого. Он снова поднимает глаза на что-то за плечом Эда. Мышиные тусклые волосы, серое одеяние. Он держит в руках плюшевого зайца, и преданность этим животным показалась бы Шасту милой, если бы не вся ситуация в целом. — Чувак, ты меня пугаешь. — доверительно сообщает ему Эд и принимается за свой салат.***
Теперь он видит ее постоянно: в электричке, по дороге на работу, она устраивается через три сидения от него и меланхолично смотрит в окно; за сеткой забора, когда тренирует своих дошколят; одиноко сидящей на качелях, на детской площадке, когда он с пакетом продуктов возвращается из магазина домой.***
Арс звонит ему и сообщает, что ему придется задержаться еще на пару дней — какая-то заминка с документами. Они говорят несколько минут о каких-то повседневных мелочах. Антон рассказывает, что Арчи подрос на пару сантиметров, и когда Арс приедет, он его не узнает. Что, конечно же, полный бред, Арчи не успел бы вырасти за те два дня, что Арс отсутствует. Да и вообще, он, походу, достиг своего максимального размера. Но, хоть это и звучит невозможно тупо, Арс смеется, и от его смеха у Антона бегут мурашки по всему телу и сосредотачиваются где-то в животе. Он раздумывает: стоит ли попробовать развести Арсения на секс по телефону, и подхватит ли тот идею, или назовет Антона на голову извращенцем? Антон бы рискнул, но Арс, похоже, в общественном месте, его постоянно окликают, он прерывает разговор и что-то отвечает, так что Антон прощается через несколько минут, слышит ответное «люблю тебя, Шаст», и отключается. Он так сильно скучает. Он задремывает посреди дня, разморенный жарой, обнимая подушку Арсения и думая, что это ужасно сопливо, но подушка пахнет им, и это действует успокаивающе. Ему снится очередной, привычный уже, сон-воспоминание. Концерт в огромном зале, аплодисменты, зрители, скандирующие их имена. Уютные посиделки в гримерке. Он собирается ехать домой и предлагает Арсу подвести, а тот неожиданно соглашается. В груди у Антона распускается тепло. Он едут в машине, и у Антона кружится голова от эйфории, от выпитого в гримерке шампанского, от присутствия Арса на соседнем сидении. Тот рассказывает что-то и мягко, уютно смеется. Антон не хочет, чтобы эта поездка заканчивалась. Они останавливаются на светофоре, дорога впереди и по бокам почти пустая. Внезапно, сбоку слышится визг тормозов, его слепит свет фар, он не понимает, что происходит. Арсений поворачивает к нему абсолютно белое лицо, и одними губами произносит: «Держись». А следом на них обрушивается удар. Мигание огней скорой и полицейских мигалок, гул голосов, их разлучают там же, и увозят на разных машинах. Тревожные огни сирен превращаются в лампы на потолке. Антон считает их, когда его куда-то везут: один, два, три… Он пытается спросить, что с Арсением, задает этот вопрос снова и снова, но никто не отвечает, и от этого ему страшно. Потом движение останавливается, его слепят лампы над головой. Свет настолько яркий, что застилает все вокруг, и скоро не остается ничего, кроме этого белого света, он и сам становится светом…***
Антон подскакивает, тяжело дыша. Он весь залит потом, а в незашторенные окна беспощадно бьет яркое солнце, заливает в глаза. Но он теперь знает правду. Всю, до конца. Часы показывают половину второго и ему уже пора собираться на тренировку. Все следующие часы он рассеянный и отвлеченный, и даже его детишки спрашивают: все ли с ним в порядке? Он не уверен, что должен на это ответить. Отпуская последнего ученика, он замечает светлую фигурку, вдалеке, под раскидистым деревом. Антон бросает сумку на траву и идет к ней. Она выглядит гораздо лучше теперь. Мышиного цвета волосы приобрели здоровое сияние и золотистый оттенок, больничная рубашка больше не грязно-серая, а идеально белая, и даже ее кролик как-то повеселел и приобрел пушистость. Антон грустно думает, что кажется знает, в чем тут дело. — Я больше не смогу приходить. — подтвержает она его подозрения, и смотрит на своими большими серыми глазами. — Мне сказали, что я должна идти дальше. Антон кивает и не знает, что на это сказать. Она больше не пугает его так, как раньше. Он смотрит на нее еще раз — обычная девчушка. Жаль, что ей никогда не суждено вырасти. — Ты должен помнить. Про время. — продолжает она. — Его остается все меньше. У тебя, и у него тоже. Она оглядывается куда-то назад. — У Арса? Ты говоришь про Арса? — он почти вцепляется в худые плечи, чтобы вытрясти из нее правду, но что-то останавливает его. — Я пыталась к нему пробиться, — говорит она, задумчиво теребя кролика за длинное ухо. — Но он слишком далеко, и не слышит меня. Ты должен решить за двоих. Просыпайся. Она говорит еще что-то, но он уже не слушает ее. Антон разворачивается и несется обратно.***
Реальность рябит и идет волнами, когда он добирается до лифта и решительно жмет на кнопку верхнего этажа. Быстрее, быстрее. В его голове сливается прошлое и настоящее, реальное и надуманное. Арсений, лежит на его груди, лениво рисует линии на его руке. Арсений, бледный и встревоженный, поворачивается и одними губами шепчет: «Просыпайся». Шаст сжимает голову обеими руками зажмуривается до боли в глазах. Он видит то стекло и хромированные детали, то железные казенные двери, со старомодными обтрепавшимися плакатами, на которых поэтапно показаны правила мытья рук и использования бахил. В нос бьет резкий медицинский запах. Он глубоко вздыхает, и снова оказывается в мягко скользящем лифте, оборудованном по последнему слову техники. Антону больше не страшно. Наоборот, теперь все похоже на то, что он на верном пути.***
По крыше спортивного центра гуляет ветер. Путается в волосах Шаста, играет с отросшими прядями. Антону кажется, что когда-то давно, в прошлой жизни, они с пацанами-одноклассниками лазали по крышам родного Воронежа: через темные незапертые чердаки вылезали наверх, к свету и голубиным гнездам, покатым листам железа и хмурому осеннему небу. Распивали там пиво, курили тайком, передавая сигарету из рук в руки, травили истории. Антон не уверен, было ли это на самом деле, или же это еще один выверт его мозга. Воспоминания оседают сигаретным дымом в его памяти и растворяются. Он подходит к бетонному выступу, опоясывающему весь периметр и смотрит вниз. Никакого даже условного заграждения. Это вам не хмурая Россия. Крыша используется как место для отдыха или медитации. Внизу, чуть поотдаль виднеется край поля, на которой тренируется команда — не подопечные Антона, а дети постарше. Ему кажется, что он даже может разглядет черноволосую макушку Эда, но может это всего лишь обман зрения. Еще дальше простираются здания в перемешку с зелеными пятнами деревьев, и все это щедро залито солнечным светом. Идиллическая картина. Антон достает из кармана телефон и думает, что надо написать Арсу. Хоть что-то. Как-нибудь объяснить. Но нужные слова не находятся. Внезапно мобильный звонит сам, оживая в его руке. — Шаст… — голос еле слышно из-за помех, а в голове у Антона вдруг эхом звучит это «Шаст, Шаст, Шаст…» с тысячью разных интонаций, но все тем же узнаваемым голосом. — Возможно прозвучит глупо, но…у тебя все в порядке? — Нет, — говорит Антон помедлив. Он не может заставить себя лгать сейчас. Как будто он уже перешел черту, за которой мог это сделать. — Но я не хочу.. давай обсудим это позже, Арс. Он не знает когда настанет это «позже», и настанет ли вообще. — Стой, стой, Антон, — Арсений как будто читает его желание бросить трубку и торопится сказать, успеть. — Где ты сейчас? Я приеду. Не знаю как объяснить: у меня дурное предчувствие с самого утра. Мне нужно тебя увидить. Антон медлит и отвечает, что он на работе. — Хорошо. Я приеду. Полчаса максимум. Ты только не уходи никуда, — звучит на фоне становящихся все громче помех, и Арс отключается. Антон прячет телефон, а карман и снова смотрит вдаль. В голове блаженная пустота, которая резко контрастирует с напряжением последних дней. Он до конца не уверен, что поступает правильно, но по-другому просто не может. Ему нужно вернуться. Он надеется только, что еще не слишком поздно. Машина Арсения подъезжает минут через пятнадцать, Антон отчетливо видит сверу, как тот аккуратно паркуется, а потом выходит из машины. Он не сказал Арсу, где именно его ждет, но, пару минут спустя, дверь на крышу открывается, и Антон поворачивается на звук. Он даже не сильно удивлен. — Антон. Что ты здесь делаешь? — Арсений подходит ближе и у Шаста привычно опрокидывается что-то в груди. У него под глазами залегли нездоровые тени, волосы в беспорядке, галстук, видимо сорванный в спешке и брошенный в машине, отсутствует. Антон виновато думает, что это он во всем виноват. В том, что Арс волновался. — Ты знаешь что. — Говорит он. Шаст рад, что тот не пытается дотронуться до него, это было бы слишком. Даже зная теперь, что этот Арс причуда его воображения, он все еще любит его, и ему жаль. Ему так жаль. — Не надо. Не делай этого. Не поступай так со мной. Антон качает головой, грустно улыбаясь. — Ты не реален. Я выдумал это все. Тебя даже не существует. — Неправда! — сильные руки разворачивают его к себе. — Я реален. И ты тоже. И сейчас ты готовишься сделать самую большую глупость в своей жизни. Антон высвобождается и отступает на шаг. — Ты помнишь, как мы познакомились? — спрашивает он. — Конечно, — без запинки отвечает Арсений. — Шесть лет и четыре месяца назад. В ноябре, 24… — Нет, нет, — хмурится Антон. — Не это. Ты помнишь, что на мне было надето? А на тебе? Хотя бы, какая погода была в тот день? Арсений молчит какое-то время, вертикальная морщинка пересекает его лоб, когда он наконец-то сдается и разводит руками: — Нет. А разве это так важно? Антон не отвечает, вместо этого спрашивает снова: — Арс, как ты так быстро сюда добрался? Ты же был в другом городе? Оттуда ехать на машине, часов семь, минимум. — Я просто волновался о тебе, я ведь уже говорил. К чему все эти вопросы? — Ты помнишь дорогу сюда? Хоть какие-то подробности? — настаивает Антон. Арсений снова хмурится и отрицательно качает головой. Антон опять отворачивается. — Я должен попытаться, понимашь? — он не знает, кому старается объяснить и зачем. — Настоящий ты, другой, он там, и ему нужна помощь, я чувствую. И ему не справиться одному. — Хорошо, я понимаю. И не стану тебя останавливать. — Арсений отступает назад, поднимая вверх руки, и по тому, как он быстро сдается, Антон понимает, что действует правильно. Ну или очень сильно ошибается, тут как посмотреть. Антон смотрит на любимое лицо в последний раз. Он хочет найти слова, чтобы попрощаться. Хочет сказать, что все будет хорошо, но как он может быть уверен в этом? Если все получится так, как он задумывает, то этот мир исчезнет, и этот Арс вместе с ним, и никакие извинения тогда не будут иметь смысла. Если же он ошибается… Что ж, он никогда этого не узнает, если не попробует. — Знаешь, я так завидую ему. Твоему Арсению. Ведь у него есть такой замечательный ты. — слышится тихое за спиной. Антон качает головой и хочет сказать, что не стоит. Что все совсем не так, он не нужен тому Арсению ни в каком качестве, но он все же попытается, ради него и ради себя самого. Он легко встает на парапет, раскидывает руки и делает один единственный шаг в бездну.***
Холодный ветер подхватывает его, ощущение полета слишком короткое, он почти сразу пугается, что в чем-то ошибся, что он сейчас разобьется вполне реально и бесповоротно, а земля приближается с ужасающей неизбежностью. Удара он не ощущает, вместо этого он распахивает глаза и пытается сделать вдох. И не может. В мозг ввинчивается громкий писк приборов, на грудь, кажется, навалили бетонную плиту, и он совсем не может дышать. Ему больно и страшно, вокруг суетятся люди, а он боится, что прошел через все это и очнулся, только лишь для того, чтобы так тупо задохнуться и умереть здесь. Кто-то надевает ему на лицо кислородную маску, и ему удается сделать крошечный вдох, а потом еще, и еще один. Эйфория от такого простого действия, как способность дышать, накатывает и лишает остатков сил. Вокруг размытые лица людей, кто-то, снова Окси, плачет. Почему она все время плачет? Антон хочет приободрить ее и сказать, что все хорошо, но вместо этого мелькает мысль, что раз с ним все в порядке, а она плачет, это означает, что Арс… — Арс., — он пытается выговорить это, спросить что с ним, но вместо слов получается какой-то скрежет. Антон даже не уверен, что именно он его издает. Он замолкает, откашливается и пытается снова: — Арс? Он жив? — Жив, жив, успокойтесь, молодой человек, вам вредно сейчас волноваться, — успокаивающе говорит ему пожилой врач, и Антон ему верит. Арс жив, а значит он успел, все будет в порядке. Он откидывается обратно на подушку и прикрывает глаза «всего на минуточку». И, конечно же, отключается.***
Несколько дней спустя, он уже чувствует себя достаточно хорошо, насколько это вообще возможно в его состоянии. Его успели навестить Дима, Катя, Дарина, Стас, и даже Сергей заскочил на минутку и оставил на прикроватном столике пакет с соблазнительно пахнущими апельсинами. К Арсению его все еще не пускают, поэтому, наплевав на все правила и запреты (хуй вам, как говорится, он не для этого почти умирал и шагал с крыши, чтобы теперь ждать), Антон дожидается отбоя и тащится к нему сам. Именно что тащится, по стеночке, опираясь на все подходящие для этого поверхности, и делая передышки через каждые пару шагов. Его мышцы все еще частично ему не принадлежат, и это обидно, но не критично, все понемногу восстанавливается. Он проскальзывает в соседнюю палату, прикрывая за собой дверь, чтобы его не заметили из коридора и не погнали отсюда. Тяжело опускается в кресло для посетителей, у кровати и устраивается в нем, подтаскивая к себе переносную капельницу на колесиках. И не знает что делать дальше. Арсений лежит, сливаясь цветом кожи с подушками и активно изображает собой труп. На нем нет видимых ран и порезов, но он выглядит истончившимся, а темные круги под его глазами увеличились, кажется, вдвое. Антон отстаненно думает, что с такими синяками даже все гримерши из их команды вместе взятые не справятся. А еще, он не знает, что испытывает, глядя именно на такого Арса. Скорее всего, слишком много всего и сразу. — Эй, Арс, — он наклоняется вперед и касается чужой руки, с рельефно выступающими венами и истончившимся запястьем. Прячет в своей ладони, стараясь не думать, что рука кажется просто ледяной в сравнении с его собственной. — Бро, хватит валяться тут, хорош. Серьезно. Это неприкольно, там все волнуются за тебя. И я… — он запинается. — Я не знаю, что там тебе снится, может и вообще ничего, но если все же что-то… Оно все нереально, понимаешь? Как бы хорошо там тебе не было. Это неправда. Ты просто… просто возвращайся. Пожалуйста. Он замолкает, зло смаргивая непрошенные слезы. Долго сидит так, наблюдая за тем, как поднимается и опускается чужая грудная клетка, это зрелище действует на него успокаивающе. Он почти начинает дремать, когда чужая рука еле заметно дергается в его руке. Антон вздрагивает, подскакивает и переводит взгляд на лицо Арса. И видит под его ресницами тонкую полоску небесной синевы.
