Beatitudinem memorias

Франция. Париж. Собор Парижской Богоматери. Декабрь 1632г. — А вот и ты, первейший среди грешников, отступник и ренегат от святой инквизиции — Антонио Летто. — Это инквизиция предала мои идеалы. — Тогда может и твои близкие также предали твои идеалы? — Сделанное мной было им во благо. — Хорошее оправдание, разве не так отвечали тебе на допросах толпы «еретиков» и погрязших в своих пороках людей??? — Держать ответ перед Господом и перед его слугами не одно и то же. Летто остановился перед ослепительным по своей красоте барельефом, подсвеченным сиянием мозаичных витражей. — Можем ли мы, слуги Его, быть истинно правыми в своих делах. Нет. — Можем, писание невозможно понять иначе. — Возможно. Но я хотел как лучше. Ты же знаешь… Уж ты-то… точно знаешь… — Не знаю! Тебе же нравилось ее мучить. Ты — чертов ублюдочный садист. Ты все знал, ты все придумал, но в камеру пыток, по-другому ее не назовешь, заходил не человек, а зверь, кровожадное животное! Тоже оправдаешь себя мнимой необходимостью?! — Нет… Он видел ее впереди, камея, она лежала на алтаре, у ног девы Марии, в раскрытой длани ее Сына. — Конечно нет. Но выхода же не было… для меня больше не было. — А ты не думал, так ли нужен был этот твой выбор, даже если он самый лучший?.. — Нужен. Они сильные… они справились. — Сильные не благодаря тебе. Ничтожество. — Да, я ничтожество. И раскаяние, придет время, оно омоет меня своей болью. Молчание внутри стало неожиданным. — Помилуй меня, Господи, грешника. Простите меня… а уж я себя не прощу… Мужчина склонился над алтарем, подхватывая камею. От нее шел приятный холод, и этот холод медленно вытеснял тяжелое чувство голода, нет, он его не стер до конца, оставив небольшой след, точно песчинка в глазу, но это было облегчение, точно глоток воды после долгой дороги. Сила Бога не в удивительных чудесах, не в великих свершениях, а в обычном человеческом прощении, милосердии — сила, способная изменить человека, а вместе с ним и целый мир. Возможно, только сейчас Антонио понял смысл и значение этих слов… №1 Рим. Италия. Август 2018г. Волшебное время буйства жизни и предвкушения чего-то невероятного, чего-то, что способно навсегда изменить твою жизнь. Воздух, которым хочется дышать, напитываясь энергией заката, не отвлекаясь ни на что иное. Свежий, согревающий душу и охлаждающий тело. Именно такими были вечера позднего лета в Риме. Городе, в котором она была в последний раз очень-очень давно и не в самых приятных для себя обстоятельствах, даже теперь все также хранящий тот дух враждебности, поделенный на прошедшие века. И пятьсот лет назад не считается. Тогда все было совершенно иначе. В то время она ни разу не видела Рима при свете солнца. А одна из самых прекрасных эпох в жизни этого города началась, когда ее уже не стало. Впрочем, Беатрис хватило времени обойти практически весь Вечный город и прожить там достаточно, чтобы осознать, насколько изменился мир, пока ее не было, и насколько он остался прежним. Впрочем, ее фантазиям не суждено было длиться долго. Автомобиль, в котором она ехала всего около пятнадцати минут, остановился, и она услышала тихий скрежет механизмов открываемых ворот. Потом еще пару минут по идеально ровным дорожкам, обрамленным ухоженными газонами и клумбами, и они достигли конечного пункта назначения сегодняшнего вечера. Дворца Сикста V. — Добрый вечер, Вас проводить, сеньора Сперанца? — обратилась к ней одна из женщин в монашеском одеянии, когда увидела, как долгим взглядом, полным растерянности и неприязни, совершенно не свойственным ей ранее, девушка окидывает эти величественные стены, будто не решаясь войти внутрь без особого приглашения. Она уже бывала здесь раньше. Много-много раз. Но… она тогда еще не была до конца собой. Она помнила чувство, когда впервые попала в Ватикан. Словно принцесса, попавшая в волшебную сказку, не справляясь с рвущимся из груди сердцем, она не могла поверить, что такие места существуют на свете в реальности, а теперь… Кажется, она начинала понимать своего мужа и его тяжелый взгляд, с которым он провожал ее за порог. — Нет, благодарю, сестра… — постаралась выдавить из себя правдоподобную улыбку Беатрис, глядя ей в глаза, — Я сама найду дорогу. Вы только скажите, господин государственный секретарь сейчас у себя в кабинете? Женщина бросила взгляд на часы, вытянутые за цепочку из кармана просторной мантии. — В это время он уже не занят, полагаю, что да. — Тогда я пойду… Еще раз благодарю. Лишь кивнув монахине, Беатрис откинула волосы с лица, толкая тяжелую дверь, оставив освежающую прохладу вечернего Рима и поздние сумерки Ватикана за своей спиной. *** Холодная темнота просторного кабинета тут же нахлынула на нее, окатив с ног до головы. Заставив схватить ртом тяжелый воздух с непривычки, зажмурив глаза. Такая знакомая атмосфера, но теперь, когда она вновь была человеком, ставшая ярко ощутимой на контрасте с материальным миром… Сердце задрожало в груди, закружилась голова, но девушка высоко вздернула подбородок, силой воли прогоняя наваждение. Человек она теперь или нет, эти силы когда-то принадлежали ей. Она не позволит себе дать слабины, не позволит тварям Бездны забыть, кто она такая. Она легко постучала перед тем, как переступить порог, но, казалось, будто помещение пустовало. Едва глаза привыкли к темноте и Беатрис смогла различать предметы в полумраке, стало ясно, что так оно и было. Но, тем не менее, какой-то неприятный зуд в области затылка не позволял ей расслабиться. Странно… впрочем, нет, так было даже лучше. Каблуки красных кожаных лодочек тихо отстукивали по мрамору неспешные шаги. Она помнила этот кабинет совершенно другим. Днем… при свете солнца, но с задернутыми воздушными занавесями, так, чтобы открытый солнечный свет не падал на стол, она впервые увидела своего таинственного покровителя в естественной среде обитания. Приглушенные блики играли на отполированных до блеска вещах, казалось, в поверхности любого предмета она могла увидеть свое отражение. В простой одежде служительниц дворца, сбросив прочь больничный халат, словно бабочка кокон своей куколки, она сидела в уютной козетке и рассказывала о том, что успела сохранить ее память до и после того момента, как ее бессознательное тело было подобрано на залитой дождем и градом декабрьской трассе близ Рима. Рассказывать было особо нечего, но он все равно внимательно слушал, то и дело поправляя ее, либо же задавая уточняющие вопросы. Закончив свои дообеденные дела, переплетя пальцы перед собой на столе. И при всем ее бесконечном расположении и приязни к этому человеку, она тогда все еще боялась открыто смотреть ему в лицо. Нет, он был очень даже привлекательным и приятным человеком, несмотря на довлеющий статус. Пожалуй… слишком привлекательным для этих мест. Ее взгляд скользил по всей комнате, но стоило остановиться на его глазах, казалось, они приклеивали все ее внимание к себе, как маленькую муху к липкой ленте в придорожной булочной. А стоило ей оторваться… как тут же мутилось в голове. На мгновение, неуловимое мгновение… Говорили, будто у нее было сотрясение мозга, может, в этом все дело. Почти четыре с лишним года назад она пришла в себя в госпитале, где за ней присматривали лучшие медики и обеспечивалось высококлассное обслуживание. Как и Айзек в том году, она оторопела от увиденного, говорили, будто во сне она бредила, заставляя присматривающих за ней монахинь креститься без устали, но спокойная и неспешная атмосфера этого места быстро убаюкала ее. В ее душе теперь было спокойно… и струился мягкий свет. О ней позаботились, чего же еще ей было бояться. А потом пришел он. Воплощение стати и достоинства в кардинальской мантии, с идеально уложенными волосами, несущий в руках огромный букет белых лилий, что после были положены ей в ноги. В тот момент под давлением нахлынувших чувств ей было трудно не провалиться обратно в небытие, но какой-то невообразимой силой воли он смог сконцентрировать ее внимание на себе, чтобы поздравить с выходом на поправку и объяснить, как ей теперь предстояло жить. Первое время она жила во дворце. Стабилизировав состояние ее здоровья и выяснив объем имеющейся памяти, ее ввели в курс современных событий и объяснили, в каком мире она сейчас живет. Политика, технологии, медицина, промышленность и культура. Уточнили, знает ли она, что такое компьютер и кто такой Шопенгауэр. Для нее были изготовлены новые документы, как она думала, «восстановленные». Имя, год рождения, прописка. Все, как у людей. Так она узнала, что зовут ее Бьянка Сперанца. Что родилась она в небольшом городке на севере страны почти тридцать лет назад, но, оказавшись во младенчестве сиротой после гибели матери, не нужная родному отцу, нашедшему новую семью вдали от дома, она росла в приюте и служила в местном храме. Неказистая жизнь провинциальной итальянской глубинки. А теперь… «волею судьбы», она оказалась в Ватикане, в госпитале при Апостольском дворце, где обслуживали только тех, кто служил в городе, а у ее ног сидел сам государственный секретарь святого престола. Он пообещал, что позаботится о ней. Что какие бы беды не преследовали ее в прошлом, теперь это все позади. Когда-то давно она слышала эту фразу практически дословно. Только не в Ватикане, а в Милане. От существа, что сотню лет после держал ее в кровавой кабале. Но в отличие от того, что происходило с ней в веке двадцать первом, в шестнадцатом веке все происходило куда более честно. Она хотя бы знала, чьей вещью она была. Беатрис мрачно усмехнулась себе под нос, разглядывая регалии на полках, книги и антикварный декор. Фотографии с разных мероприятий в изящных рамках, ни на одной из которых хозяин сего кабинета никогда не присутствовал лично. Конфиденциальность, говорил он. «Клановое проклятие», — шептала себе под нос она, закусывая изнутри губу. Несмотря на то, что она была здесь раньше, сегодня она будто впервые вошла в эту комнату, «трезвым взглядом» оценивая привычные ранее вещи. И ей тактично давали возможность познакомиться с новыми для себя ощущениями. При мысли об этом смешанные чувства облегчения и тревоги охватили ее, но Беатрис силой воли заставила себя сконцентрироваться. Тем временем, как бы не настаивал ее покровитель, пользоваться его гостеприимством слишком долго ей не позволяла совесть. Все, о чем она попросила тогда, чтобы ей помогли найти работу. В новом городе, без памяти, знакомств и какого-либо статуса, она боялась, что не сможет чувствовать себя уверенно в новом для себя мире. Так она стала ассистентом-стажером в международном госпитале Сальватора Мунди. Выполняла любую работу, где не хватало людей. При прилежной работе, через какое-то время, по «рекомендации свыше», ей могли предложить обучение в колледже и стать медсестрой. Счастью ее тогда не было предела, хотелось броситься на шею этому чудесному мужчине и целовать его руки, каждый палец на безупречно белых кистях, но… Он вложил ей в ладонь какой-то мелкий предмет, накрыв ее ладонь своей. А после, перевернув ее и подняв к своему лицу, один за одним, мягкими движениями прохладных губ он коснулся ее пальцев. Велел не отнекиваться и позволить ему сделать хотя бы это, дабы ему было спокойней спать, зная, что его милая протеже находится в уюте и безопасности. Ее новый дом находился всего в паре кварталов от места работы. Пятнадцать минут пешком до набережной Тибра с шикарным видом на остров Тиберино. Пятнадцать минут на машине до Ватикана. Она могла свободно приезжать в любое время и никто не стал бы ей препятствовать. Его трепетность в отношении нее и порой даже чрезмерная фривольность тогда вовсе не смущали. Наоборот, все это вселяло умитворение и чувство безопасности в ее было потерявшую покой после многих потрясений душу. Все это выглядело, как сказка… Как волшебный сон, который она была бы счастлива видеть вечно. Если забыть, что она в это время являлась не более чем рыбкой в обычной шарообразной вазе на чьем-то письменном столе. — А ты времени даром не терял… — набрав предварительно полную грудь воздуха, наконец, выдохнула Беатрис, взяв с полки томик священного писания в кожаной обложке с золотым тиснением, — От королевской ищейки до папской борзой, м, Антонио? — Мои амбиции всегда были предметом вашей гордости… моя госпожа. Откуда-то сзади раздался тихий голос, но она, тем не менее, даже не повернулась в его сторону. С того момента, как весь ее мир в очередной раз встал с ног на голову, прошло уже около двух месяцев. Она тогда выставила Летто за порог чуть ли не взашей, приказав не появляться ей на глаза, пока он не придумает хоть что-то, что переубедит ее не убивать его на месте. То, что он тогда вообще ушел живым, было ее ему благодарностью за спасение и уход в течение этих лет. Однако, разрывать их контракт она, тем не менее, не спешила. Как и не стала объяснять, почему. Все это время было тихо, и ей даже вроде бы удалось, не без активной помощи Айзека, вновь твердо встать на ноги. Но, как и всегда, этот человек мог парой метких слов пробить ей сердце навылет. Так случилось и на этот раз. Потому она и переступила через страхи и неприязнь. Потому и приехала… Потому что, несмотря на глубину шрамов, что оставило в их душах прошлое, она впустила в свое сознание мысль о том, что мир за это время мог до неузнаваемости измениться. И она не узнает наверняка, пока не позволит себе проверить это лично. Ей предстояло жить здесь… необходимо было познакомиться со своими будущими владениями. С целым новым миром, что раскинулся у ее ног. — Теперь здесь все иначе… — Только потому что мы официально встретились не при свете дня? — его шаги были бесшумны, но они ударами сердца отдавались у Беатрис в груди, — Или потому что маски сорваны… и я больше не таинственный благодетель из ваших грез? — Как и я больше не наивная девочка с сотрясением мозга, лишенная памяти и крова… — холодно улыбнувшись покачала она головой, боковым зрением отмечая фигуру, медленно проплывшую мерцающей тенью за ее спиной в сторону окна. В черном костюме, в черном свитере с высоким горлом… и тонким, сверкающим в свете фонарей распятием розария, перебираемого в руках. — Разве это имеет значение? — Отнюдь, — тихая усмешка сопроводила едва заметную улыбку, — Наоборот, я искренне рад вашему возвращению, госпожа Бойе. На что девушка лишь усмехнулась в ответ, поднимая руку, демонстрируя серебряный блеск обручального кольца на безымянном пальце, выдержав минуту красноречивой тишины. — Да… я снова де ла Ронда, — Беатрис вновь взялась за книгу, неспешно перелистывая страницы, бездумно пытаясь укрыться среди их шепота, — По крайней мере... хочу ей стать. Пусть без твоего официального на то одобрения я и не смогу законно выйти замуж, ведь по документам ты все еще мой опекун. Впрочем… будто тебя это остановит. — Я надеялся быть свидетелем этому знаменательному событию. Удивлен, пусть и не расстроен, — допустил он в голос наигранное расстройство. — Также я надеялся, вы примете мое предложение отметить повторение ваших клятв в новом Храме. В кругу самых «близких», само собой. На что Беатрис тяжело вздохнула, подняв Библию на уровень своего лица, носом зарывшись в развернутые страницы. — Айзек ни за что не согласится на это, не неси ерунды. Мне самой до сих пор не верится, что ты построил Храм в мою честь. — Храм Апокалипсиса Минувшего — одно из моих самых выдающихся творений, — мужчина склонился, достав из ящика своего стола бутылку, — Подземная обитель, сокрытая от чужих глаз. А ваши выдающиеся деяния во время нашего похода легли в основу целого нового Пути, который я имею честь проповедовать от вашего имени. У него, к слову, нашлось немало последователей, впрочем как и противников. Вы породили нечто вроде нового течения Альбигойской ереси в современном вампирском сообществе, инвертированной ее версии, если быть конкретней. С чем вас и поздравляю. — Да безумие это все, вот что это было такое! — бросила в его сторону хмурый взгляд Беатрис, — То, что произошло во время падения Штайнхалля не поддается никакому описанию и адекватному объяснению. Как тогда, так и сейчас я не взяла бы на себя ни одного лавра, ибо всю работу за нас всех делал Айзек. Я была его клинком, и он натачивал кромку моего лезвия все это время, чтобы я смогла выполнить только одну задачу — рассечь плоть Врага так, чтобы та больше никогда не срослась снова. Я предпочла просто жить обычной жизнью после этого, как положено любому повешенному на гвоздь мечу, наслаждаясь и справляясь с тем, к чему мы с Айзеком стремились все это время, просто стереть это из памяти… но не выходит. Я не хотела больше иметь с этим ничего общего, но приходится. Не хочу и сейчас, но это преследует меня по сей день. — Что ж, то, что гипотеза Исаака о вашем Возрождении стала реальностью, было шоком для всех нас, моя госпожа, — он откупорил бутылку, разлив ароматное вино в бокалы, — Даже постигшим Просветление старейшинам за века своего существования не удавалось и на йоту приблизиться к тому, что удалось вам за считанные годы. Вернуть душу… восстановить жизненные функции, родить здорового ребенка, а потом вернуться с Небес на Землю после того, как я собственнолично осушил ваше тело до последней капли… Признайтесь хотя бы себе, что это выходит за всякие рамки вселенского равновесия. Это уникальный случай, достойный того, чтобы о нем помнить. Беатрис кивнула в ответ на его приглашающий жест, указывающий на предназначенный ей бокал. — Я думала, что его изначальным замыслом было, использовав ту чертову лампу времен лысого римского императора, исцелить меня после того, как та поглотила тьму со всего охваченного чумой Лиона, — зажмурилась на мгновение девушка, будто стараясь проясняя взор внешний, прояснить и внутренний, — Это было сокровищем его Ордена, его фундаментальной реликвией. И он рисковал тогда всем ради меня. Репутацией, статусом, титулом… уже не говоря о таких тонких материях, как душа. Если бы у него не получилось, ехать в Баварию было бы просто бессмысленно. Но так вышло, что об этом неизвестно никому за пределами Ордена Сокрушенной Души. Неудивительно, что сейчас из этого раздули такую шумиху, из каждого утюга плодя бесчисленные теории заговора… — Слухами полнится мир. И в каждом его уголке находились те, для кого это становилось откровением и свершением чуда. Вы и раньше волновали умы и души многих бессмертных, а после падения Штайнхалля и вашего Вознесения, слава о вас и вовсе разлетелась по всему земному шару. И теперь все эти вампиры находятся здесь. Представители самых разных кланов и фракций, объединенные общей мечтой о Спасении своей души и новой Жизни, забывшие про распри, законы, Патриархов и Джихад. Умирая от желания лицезреть вас и внимать вашей воле. — Ты дал им ложную надежду! — в одно мгновение вспыхнула девушка, взмахнув рукой, тут же вновь понизив голос, — Лампа опустошена, ее сила исчерпана, это тот философский камень, чтобы напитать который, потребуется устроить еще пару мировых войн. И мне тогда самой потребовалось вывернуть себя наизнанку, имея нечеловеческую на то мотивацию. Уже не говоря о том, что сила ее была бесполезна, ибо пошла на очищение Штайнхалля, пока я выбиралась из этой ямы своими силами. Ты никогда не задумывался о том, что они все с тобой сделают, что они сделают со мной, когда узнают, что твои сказки о Спасении — несбыточная пустышка? Страдающих вампирских душ в мире миллионы, а лампа — одна. Стечение обстоятельств, приведшее к моему спасению — уникально. Учитывая, что с вероятностью в девяносто процентов лампа и вовсе уничтожена, ты не представляешь, во что ввязался. — На то и есть религия, моя госпожа… — лишь усмехнулся на ее слова мужчина, покачав головой, — Страдающих вампирских душ миллионы, а вы помогаете им каждое утро засыпать с мыслью о том, что для них еще не все кончено. Возможно, с возрастом я стал сентиментальным, но вам ли не знать, что ложь, которую свято считаешь правдой, рано или поздно действительно становится таковой. Действительно, мы не знаем, где сейчас находится этот артефакт, возможно ли напитать его исцеляющей силой вновь, но каждый из прихожан вашего Храма уверен, что именно у них есть шанс, даже не имея на то материальных подтверждений. У них есть вы и этого достаточно. Эта «ложная надежда» однажды рискует стать новым витком в развитии нашего рода. К тому же, еще при жизни будучи инструментом дознания для того, чтобы добиться раскаяния, я должен был уметь правильно подобрать слова, чтобы выжать из камня столь желанную влагу, заставив его поверить в ту «правду», что выгодна мне самому, чем я и занимался во время вашего отсутствия, подготавливая, так сказать, почву. А на этом я уж, как говорится… собаку съел. — Какой гнусный каннибализм… Я не готова. — отрывисто мотнув головой из стороны в сторону тихо проговорила Беатрис, опуская голову, позволяя волосам скрыть ее лицо. Мысли о новой политике и ее месте в ней вызывали в ее душе неясного происхождения тревогу. — Пока еще нет. — Значит, таково ваше слово. А оно для меня закон. — смиренно пожал плечами мужчина. — Почему Ватикан?.. — вдруг спросила Беатрис, наконец, захлопнув книгу и прижав ее к груди, — После всего, что произошло, неужели ты решил остаться в этих стенах, в цепях, что на тебя набросили служители культа, которому присягали служить, и который сами же и осквернили? Этот вопрос заставил мужчину надолго замолчать, задумчиво вздернув бровь. Он будто не ожидал этого вопроса и, опустив сосредоточенный взгляд в марево своего бокала, он будто подбирал правильные слова, чтобы выразить свою мысль. — Помните аббата из особого отдела, где служил Исаак в свое время… Натаниэля дю Плесси? — тихо ответил Летто, бросив взгляд в окно, прежде чем все же посмотреть на Беатрис, — Мы виделись в Марселе незадолго до того, как судьба столкнула нас с вами в Лувре. — Да… помню. Я тогда подлила кое-что в их котел еще на привале по пути в аббатство, и его же люди зарезали его, когда он решил увезти моего мужа на «суд» к этому ублюдку и разбойнику дю Амелю. — поморщилась девушка, допустив в свой голос тень злой иронии. — Так вот… если вы помните, еще в казематах я сказал ему, что, пытаясь затянуть удавку на шее чудовища, он забыл, что его собственная шея находится на том же уровне. На эти слова Беатрис лишь тихо усмехнулась, опустив глаза в пол. — Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь. — Церковь лишила меня самого главного, что даровал человеку Господь — души, — холодно произнес мужчина, чуть сузив мерцающие в темноте глаза, — Сперва это таинственное «общество», одержимое кровавыми оккультными исследованиями, что клещами стянуло и нашего наставника, и Исаака, потом… госпожа де Адванталь, решившая начать новую жизнь за счет моей смерти. А следом и совет кардиналов, постановивший, что загнанное в угол чудовище — лучшая марионетка для исполнения всех их самых извращенных планов. Они забрали мою душу, лишили сердца. А столкнув с вами… последней надежды на спасение и спокойный сон по ту сторону бытия. И было закономерно, что вырвавшись за рамки законов и морали этого мира, я решил посвятить свое посмертие беспринципному отмщению тем, кто вводил меня в заблуждение долгие годы. Изничтожить… одного за другим. Клавдий Лурье… Алессио Бишоп… В конце концов сам Моджер Левуа. И все, что создавалось после… я подчинил своей воле. И теперь совет кардиналов в моих руках. Я стою за плечом папы римского, и от моего решения в конечном итоге будет зависеть, по какому пути пойдет Римско-католическая церковь в будущие века. Разве не это ли есть триумф? На что Беатрис ответила сдержанным молчанием, не сводя пронизывающего насквозь взгляда с его фигуры. Подсвечиваемой луной и уличным освещением, однако не отбрасывающей тени на письменный стол. И глядя на этого человека, а теперь уже полноценного представителя своего клана, ей до сих пор с трудом верилось, что видит она перед собой не мясника, роющего носом землю по приказу магистра, каким она знала его много лет назад, а Ее потомка, признанного среди бессмертных Кардинала Лацийского и генерального секретаря святого престола в Ватикане. И отчего-то при мысли об этом на сердце становилось тепло, но тяжко одновременно. — Я отомстил за себя, за своего наставника, за своего лучшего друга и за женщину, которую любил, пусть для меня она умерла еще задолго до того, как я пронзил ей сердце ее же кинжалом. Теперь же я имею честь продолжать заботиться о той, кто подарил мне возможность осуществить эту мечту. Именно поэтому я выбрал Ватикан, госпожа Бойе. Именно это место, и никакое другое. — с ироничной улыбкой кивнул он, коротко отсалютовав ей бокалом. — Темней всего под фонарем… — тихо ухмыльнулась Беатрис. — Ты, словно граф Монте Кристо, что, освободившись из замка Иф, самыми изощренными способами мстил своим врагам. За разбитую жизнь и украденную любовь. Ты приумножил силу моей крови и тем самым оплел нашими тенями само сердце веры среди смертных. Восхитительно. — с улыбкой покачала она головой, вздернув бровь в одобрительном жесте, — Одного не могу понять… — она замолкла на миг, продолжив лишь после паузы, служившей немым побуждением, — Какую роль в этом всем вообще играла я?.. Почему вообще Общество выбрало именно меня? Никто не мог знать места моей спячки, если только кто-то… меня не выслеживал. На это Антонио лишь тихо вздохнул, подхватив рукой второй бокал, который настойчиво был вложен в ее закоченевшие пальцы, словно в предчувствии того холода, что охватывал ее изнутри. — Здесь уже немного сложнее. Одним из членов покусившегося на вашу свободу Общества был ваш внук, Кристиан де Адванталь. Выдающийся ученый и оккультист, широко известный в узких кругах. Я уже упоминал его в нашей беседе на Северном Кургане. Порабощенный и опьяненный властью вершить свою и чужие судьбы, он посвятил часть своих исследований тому, чтобы докопаться до истоков своих сил, и таким образом он в итоге вышел на вас. И тогда же вы стали орудием совета Кардиналов в осуществлении цепи событий, приведших к вашему освобождению из Бельмонта, куда я же и заточил вас руками своего друга. Их цели переплелись, тем самым связав наши судьбы в тугой узел. Им был нужен верный пес в моем лице, рычаг давления, ему — персональная месть и результаты бесконечных экспериментов с вашей кровью и силами на благо исследований Общества. Отдавая себе отчет в том, что в его условиях он бы ни за что не справился с вами в одиночку, он решил найти могущественных союзников, коим и стала Церковь в лице Совета. Впрочем, до последовавших далее увлекательных событий он не дожил, но свое грязное дело он сделал — на вас обратили внимание. — А как же моя праправнучка? Причем здесь она? — Кларисса… — мужчина запнулся на полуслове, будто за один раз он прожевал горсть битого стекла, — Амбициозная пустышка, решившая за счет Сделки с Дьяволом обрести те силы, которых была лишена с рождения. Она сама выступила не более чем приманкой. Мотивированной, но приманкой. В его же записях, как вы знаете, она нашла информацию и о вас, и о том ритуале с моим участием, что в итоге задумала провести. И все элементы этой мозаики сошлись, когда мы встретились холодной дождливой ночью в той злосчастной таверне, и когда брат ее отца с подачки Совета решил назначить меня ее опекуном, дабы отслеживать даже малейшие колебания магии подле нее, не зная, что она уже давно и окончательно погрязла в скверне. Я же искренне любил эту девушку, любил безоглядно, сгорал в ее пламени и не желал видеть что-либо вокруг, не желал ничего с этим делать. Конечно же, все это было заранее спланировано Обществом и некоторыми членами Совета кардиналов внутри него, а я бездарно провалил доверенную мне миссию — уберечь ее от «дурного влияния» деда и, применив весь свой профессионализм, высвободить из липких ладоней Лукавого. — О… ты на это не способен, — дрогнув грудью улыбнулась Беатрис, делая большой глоток. — Ее персональной мотивацией было стравить меня с вами, заставив плясать под дудку своего деда и Общества, в отместку за свои неоправдавшиеся ожидания и неприязнь к служителям Церкви в целом, — тихо продолжил мужчина, окинув надменным взглядом ее фигуру, — И на какое-то время ей это удалось. Ведь именно из-за вампиров Исаак оказался в том ужасающем положении, в котором вы имели несчастье застать его при вашей встрече. И пусть приспешники Ваала не имели с вами ничего общего, этот факт был благополучно опущен, направив наш гнев на весь ваш род в целом. А мой… персонально на Вас. Вас выбрали потому, что не стань вас, конец света было бы просто некому предотвратить. Кардиналы были игрушкой Общества, а Общество в свою очередь… игрушкой вампиров-демонопоклонников. — «Мир, ваш мир, висит на тончайшей ниточке между пародией на всё, что уже было, и загадкой того, что ещё предстоит. Лучше смотать эту ниточку?.. Или окончательно перерезать её?» — тихо, будто в пустоту проговорила девушка, не сводя взгляда с рядов старых книг, прижимая к груди том Ветхого Завета, — Месопотамские варвары, вооруженные магией и бесчеловечным интеллектом. Живущие на границе двух миров, неприкаянные ни в одном из них, играющие с предопределением, будто малые дети, и безуспешно надеющиеся на снисхождения своих Господ по Ту сторону бытия. Сироты, брошенные своим Создателем, не помнящие ни его Лица, ни его Имени. Баалами они всего лишь звали своих Владык, один из которых, согласно легендам, дал им свою кровь. Знаешь, что я слышала о них? Что Конец Света, предреченный вампирским Писанием, когда проснутся Патриархи и весь мир потонет в крови их детей, может наступить еще не скоро, но тысячи демонов стремятся пробраться в наш мир каждый день. И не лучше ли помочь им в этом, проведя последние дни празднуя победу на руинах старого мира во славу нового. Очень они любили приносить в жертву чистые души, в том числе представителей Истинной Веры. Не потому ли они тогда и выбрали Айзека… — вдруг предположила она, закрыв глаза, — Потому что увидели в нем рычаг предопределения. Чистую душу, что загорится так ярко, что поведет за собой само Зло. А зачем перерезать нить и тратить на это свои ресурсы… когда можно натянуть ее до такой степени, что она порвется сама… — Совершив этот рискованный шаг, они упустили одну небольшую деталь… — вздернув бровь в жесте иронии произнес Летто, оглянувшись в ее сторону, — Что вы уже почти сотню лет шли по его следу по колено в крови, чтобы разрушить их планы. — Гордо поднятое знамя — лишь тряпка без острых мечей, его защищающих. — цокнула языком на его слова Беатрис, — Я слишком долго страдала из-за видений, слишком много времени потеряла, я просто плутала во мраке, пока отколовшаяся во время обращения часть моей души в стенах Штайнхалля делала за меня всю грязную работу. Все кончено, и больше нет смысла об этом говорить. Но что же по этому поводу думал ты сам?.. — вдруг спросила Беатрис, оборвав было затянувшуюся мысль. На этот раз молчание затянулось. Заставляя воздух становиться плотней, а тени в углах мерцать и дрожать на ветрах бездны. Мерно тикали часы, шуршали водой фонтаны во дворе. Однако нечто неощутимо поменялось в этих стенах, навевая неуловимый дискомфорт. Давно они не находились так близко друг к другу. В тишине… наедине. И для девушки с каждым мгновением было все удивительней, что за это время никто еще не успел никого прирезать. Наоборот. Спустя столько лет, а для них — несколько веков, они теперь стояли рядом и… просто разговаривали. Говорили о том, что не имели возможности высказать годами, по кирпичику разбирая ту стену отчуждения, что обстоятельствами была воздвигнута между ними. Именно в этот момент, момент отстраненности и тишины, она приложила усилия, чтобы задуматься, хотя бы внутри себя надеясь, что ее мысли не будут услышаны… неужели все осталось таким, как прежде? В их образе жизни, восприятии мира, в этом невероятном человеке рядом с ней, в жилах которого текла ее собственная кровь, и прежде всего… в ней самой. Еще несколько месяцев назад она была готова целовать ему руки и последовать за ним хоть на край света. Она открыла ему свою новообретенную, незапятнанную грехами прошлого душу, а он бросил мир к ее ногам и не просил ничего взамен… А что же теперь? Теперь вампир и ведьма, герои Штайнхалльской битвы тысяча шестьсот тридцать третьего года в Баварии… стояли посреди кабинета госсекретаря всея Римско-католической церкви, пили вино, созревшее на костях их боевых товарищей, и рассуждали о событиях четырехсотлетней давности, о которых, кроме них… уже вряд ли кто помнил. Она молчала, все так же одной рукой прижимая к себе Библию, второй держа перед собой вино, а ее бывший палач стоял рядом, время от времени прикладываясь к своему бокалу, пустым взглядом глядя в никуда. И прошло какое-то время, прежде чем Беатрис услышала ответ на свой вопрос, уже почти забыв, что он вообще задавался. — Я думал, что, отловив вас, смогу выбить для нас всех покой. Для Исаака в первую очередь. Как более всех пострадавшего от вашего племени. Что воспользовавшись добытыми за ваш счет знаниями, мы сможем добиться покоя и для всего человечества. Однако этим же самым я себя его и лишил. Планы Общества были сокрыты от меня, и вела меня лишь месть и злоба за судьбу своего друга. Он видел в вас свое спасение, я же винил вас в павшем на него проклятии и той боли, что он испытывал все эти годы. За ваш счет планировали вывести оружие против бессмертных, при этом не осознавая, с каким легионом предстоит воевать. Айзек это осознавал, я же был ослепленным честолюбием идеалистом, не понимая, что вы все это время являлись ключом к решению нашей беды, а не ее причиной. А когда понял… каждый миг своего существования я боялся, как бы не стало слишком поздно, пусть так и не решился подступиться к вам в той степени, в которой был обязан. — И ты абсолютно не изменился с тех пор. — Отнюдь, моя госпожа. Она повернулась в его сторону, вздрогнув, прижав к себе книгу еще сильней, подняв ее на уровень груди, словно щит. Столкнувшись взглядом с его глазами, тихим мерцанием тлеющих во тьме углей глядящими ей в лицо. — Неужели мои глаза всегда так выглядели со стороны… — тихо прошептала она, облизнув пересохшие губы. Даже в темноте, даже при тусклом освещении уличных фонарей, эти два омута кровавой погибели все так же вытягивали наружу все людские страхи и пороки, как и при свете дня. Мерцающая едва сдерживаемым пламенем, будто закручивающаяся вглубь воронка, утягивающая за собой в Бездну, где она все еще слышала знакомый шепот, обещающий ей вечный покой и невыносимые страдания. — Ты все еще носишь его?.. — вдруг спросила Беатрис, одним движением глаз кивая куда-то вниз, на его руки, — Твой розарий. Он же из осины. В ответ на это он лишь сдавленно улыбнулся, перебрав пальцами истершееся от времени дерево. — Он причиняет мне несущественный дискомфорт, больше внутренний, чем внешний. И эта боль порой действует отрезвляюще на мои мысли. Я возношу молитву деве Марии о спасении душ тех, кто когда-то был мне дорог, и вспоминаю как этих же бусин когда-то касались ваши руки. — тихо ответил мужчина, мягко коснувшись тыльной стороной пальцев ее волос. — Ты связал меня ими, а потом выбросил в окно с высоты в пятьдесят метров, — выдохнула Беатрис, наконец найдя в себе силы влить в себя остаток вина. Он невесомым движением забрал у нее пустой бокал, вернувшись обратно к столу. А Беатрис, вернув книгу обратно на полку, тихим шагом ступила дальше вдоль стеллажей, вглядываясь в игру света и тени на предметах, стоявших на полках и под стеклом. Вопреки досужим домыслам конфликт памяти утерянной и памяти, которую она обрела в новом мире, тревожил ее теперь не так сильно, как ожидалось. Просто в одно мгновение весь тот мрак и груз ошибок прошлого, что она влачила за собой десятилетиями, обрушились на нее, заставив несколько дней провести в панике и попытках вырвать волосы у себя на голове, не в силах заставить себя ни посмотреть на себя в зеркало, ни просто выглянуть на улицу или ответить на звонок с работы. Она была чистым листом, светоносным ангелом, открытым ко всему, доверчивым, и от того таким уязвимым. Она злилась и винила всех вокруг в своей немощи, в том, что ее использовали, не желая вернуть то, что делало ее самой собой. Что все это время она была в состоянии защитить себя, а вместо этого опять пряталась за чужими спинами… Что имеем, не храним. Иногда она понимала, почему Айзек так упорно оберегал ее от этого. Ее жизнь была в сотни раз легче, более беззаботной и более управляемой. Вместо бушующего костра, разожженного для казни на городской площади, она стала маленькой церковной свечой, чье пламя согревает душу, которую прикрывают ладонями, чтобы робкий огонек не задуло сквозняком, дующим из щелей. И рядом с ней все это время были такие ладони. Работа… дом… любимый мужчина. Серая рутина, скажете вы, но когда ты около двух сотен лет режешь нечисть по колено в крови и кишках, когда вся твоя жизнь это сплошной ад без надежды на спасение… любой, даже самый невыносимый клиент в офисе или внезапная пробка по пути на встречу покажется чем-то вроде камешка, попавшего в ботинок — раздражающим, но несущественным, тем, что так же легко будет вытряхнуть прочь. Видевшая изнанку бытия, она была готова почти ко всему. Но даже в этой новой, в чем-то даже более комфортной жизни, оставались нерешенные вопросы, что раскаленными до красна гвоздями ныли в ее сердце. Что же выбивало ее из равновесия в ее нынешнем положении из раза в раз больше всего — это тот, благодаря кому она и оказалась в Риме. Благодаря кому вообще до сих пор была жива. — Сколько тебе сейчас лет? — вдруг спросила девушка, не спуская взгляда с полок книжных шкафов. — Со дня моей смерти прошло триста восемьдесят три года. В общей сумме мне сейчас четыреста двадцать три. Почему вы спрашиваете? — Тебе больше нет необходимости подчиняться мне, ты ведь уже почти старейшина, — с невысказанным недоверием в голосе произнесла Беатрис, бросив взгляд в его сторону, — Тем более, я больше не бессмертна, наши узы нынче ничтожны, то есть, их нет. А учитывая, что, как ты утверждаешь, в целях моей же безопасности, я причащаюсь твоей кровью раз в месяц, то… — Что?.. — тихо отрезал Летто, будто предчувствуя исход ее мысли подняв на нее холодный взгляд. — Выходит, что теперь все радикально наоборот… — Беатрис выдохнула набранный в легкие воздух, — И ради чего? Ты же мог просто бросить меня там на дороге, просто проехать мимо. Или оставить в госпитале и исчезнуть, забыв обо мне навсегда. После всех этих лет, что ты путался в сетях моей крови, и за то время, что мы провели, связанные договором… Таким образом… ты решил отомстить мне? — Разве могу я воспользоваться слабостью женщины, благодаря которой я все еще имею возможность жить на этой земле? — с тенью снисходительной иронии в голосе улыбнулся ей мужчина, — Вы все еще пытаетесь мыслить понятиями иерархии бессмертных, и это не дает вам взглянуть глубже. Вы правы, я больше не обязан вам подчиняться, а ваше положение в современном мире еще не настолько твердо, чтобы вы могли себе позволить не довериться мне. Но сопровождать и защищать вас — это мое осознанное решение, никак не относящееся к соглашению, к которому мы пришли много лет назад. — Снова кружишь мне голову, Антонио, — она ухмыльнулась, подняв руку, дабы отбросить волосы с лица, когда ощутила, как на ее плечо опустились кончики холодных пальцев. — Вы ведь в любой момент можете велеть мне убираться… — тихо проговорил он, медленно отбросив за спину густую прядь, подхватывая, переложив на другое плечо вперед, — Оставить вас в покое, и я больше не посмею тревожить вас. Только прикажите… Беатрис замерла на месте, дабы не дать ему считать своей реакции. Он хотел вновь смутить ее, заставить ее растеряться… выбить почву у нее из под ног. Но тихая усмешка на ее бледном лице была признаком того, что, возможно, так бы и случилось. Но не в этот раз. — Одно ваше слово, и этот замкнутый круг оборвется, — продолжал Летто, невесомым движением проведя тыльной стороной ладони сверху вниз вдоль ее шеи от уха до изгиба плеча, — Только прошло уже достаточно времени с того дня, как к вам вернулась память, но вы до сих пор не сделали этого. Вы вновь помолвлены… вновь спрятались за спиной Исаака, но все еще держите меня на поводке. Беатрис с тихим вздохом приоткрыла губы, разгоняя холодеющую в жилах кровь, ощутив его дыхание в своих волосах. Ничего вызывающего, он ведь даже толком не прикасался к ней, но внутри все перевернулось, обдав ее холодом с головы до ног, почти как в ту ночь, когда он лишил ее жизни. — Будто боитесь признаться самой себе, что все еще нуждаетесь во мне… Девушка покачала головой, дернув ей из стороны в сторону, набрав в легкие воздух, едва слышно, но даже этого хватило, чтобы продолжавшие движение вниз по ее руке пальцы остановились на полпути. — Или же будто вам нравится мысль о том, что я нуждаюсь в вас… — Поэтому ты до сих пор хранишь ее?.. — ее голос сел на последнем слове, оборвавшись выдохом. — Черт возьми, неужели тебе действительно хватило на это дури… — О чем вы?.. — Роза… Роза в раме с Вернезона. — Вы… вспомнили?.. — замершие на полпути пальцы с какой-то немой судорожностью сжались в кулак, заставив девушку подобраться. — Я помню все… Она стиснула зубы, не сводя взгляда со стеклянной рамы в витой кованой подставке на каминной полке, где, зажатый меж двух слоев толстого стекла, хранился белый бутон. Хрупкий и обезвоженный… почти потерявшийся среди других вещей, но пробуждающий внутри нечто, от чего на глазах наворачивались слезы. — Как бы ты не постарался заставить меня об этом забыть. — Вместе с другими вещами я забрал ее, когда привез вас домой из аэропорта… — тихо ответил Антонио, медленно разжимая пальцы, отступая на шаг назад, — Я поклялся себе, что никогда больше не вспомню и не упомяну об этом, что ваша жизнь продолжится, и все останется таким… как было прежде. Я не мог предположить, что едва к вам вернется память, вы вспомните и то, что было стерто гипнозом. Но… — Но что?.. — поджав губы переспросила она. Повернувшись к мужчине лицом, Беатрис посмотрела ему в глаза. Будто желая разузнать правду через витающий вокруг него воздух. — Как бы могущественен я не был теперь, тем не менее, я не могу изменить прошлого, госпожа Бойе… — после некоторой паузы продолжил мужчина, — Никогда не смогу вернуть вам того времени, что вы провели в подземелье замка Бельмонт, прикованной к кресту серебряными цепями. Того, что сделало нас такими, какие мы есть. Наше время прошло почти половину тысячелетия назад, и многое из того, что могло быть сделано и сказано, так и осталось фантомом, растворившимся в эфире времени. Мы спасли мир, спасли вас, и вы с Исааком обрели тот покой, которого были лишены всю свою жизнь, покой, который заслужили. Оставив за бортом всю ту ярость, боль и отчаяние, что зрели между нами тридцать с лишним лет. Мы забыли о них, закрыв глубоко в себе… Но каждый раз, стоило вам взглянуть в мои глаза в те немногие моменты, что нам доводилось видеться после… ваше сердце обращалось пеплом. И мне было больно на это смотреть. Беатрис прищурила взгляд, все так же не разжимая рук, обхватывающих плечи, какое-то время не решаясь даже моргнуть. В ней чувствовалось смятение и неловкость, но при этом и едва сдерживаемая сила, держащая под контролем бурю противоречий. Испепеляющим все взглядом будто силясь заглянуть в само его нутро, пробившись через слои клубящейся там бездны. Сердце мерно билось в груди, но каждый удар отдавался новой судорогой на кончиках пальцев, не давая расслабиться. — Ты это заслужил. — процедила она, — Черт возьми, ты заслужил гораздо больше. За мешок на мою голову, за первый гвоздь в мое запястье, за каждый выход на полигон. И ты прав — этого тебе никогда не изменить. Так не поэтому ли вдруг ты решил воспользоваться моим беспамятством, едва подвернулась удачная возможность? Чтобы зализать свои раны, пока я не способна дать тебе отпор? Чтобы поиграть в заботливого отца, подобравшего на дороге сиротку и показать себя с лучшей стороны, чем ты есть? Такой шанс… когда та, кого называли Бичом Бездны, ластится к тебе, как котенок, силясь согреть лапки после того, как его выкинули в снег из теплого дома… Неплохая попытка, если ты надеялся навеки привязать меня к себе кровью и ложью, устроить мне экзистенциальный кошмар длиною в вечность, пока я буду с трепетом смотреть тебе в глаза, даже не имея возможности увидеть твое истинное лицо. Для этого не обязательно было делать то, что сделал в итоге ты! Ты отобрал у меня все, даже имя! Даже место и год моего рождения отнял у меня! И то, что происходит со мной сейчас, не иначе как знак свыше, чтобы я не вступила в эту ловушку снова. И если мне не хватит сил, то мой муж защитит меня. Ей было трудно сдерживать с каждым словом разверзающуюся бездонную дыру в ее душе, полную тревоги и раздражения. Воспоминания, что все это время кропотливо задвигались на задний план в убеждении, что это все и правда мог быть всего лишь сон… несбыточный и невероятный… становились все ярче, пуская трещинами пелену отчуждения, из последних сил стягиваемую за края. И то… что спустя все это время, несмотря на то, что они оба сделали все, чтобы об этом забыть, одна небольшая деталь ненавязчиво, но так красноречиво вновь заставила их столкнуться с этим… не давало покоя и раздражало необходимостью перестать откладывать решение проблемы на потом. Взглянуть ей в глаза. Одна роза. Одна чертова роза… а сколько боли. — Отнюдь… — его пальцы крепко сжали бусины розария, что в три кольца обвивали тонкую кисть, — Я пошел на этот рискованный шаг вовсе не поэтому. Отступив еще на шаг спиной вперед, мужчина вернулся к столу, опустившись на его край напротив окна. Устремив взгляд на игру бликов на глади пруда во дворе. — Будь честен хотя бы сейчас. — расслабив наконец диафрагму выдохнула Беатрис, в бессилии посмотрев ему вслед, на дрожащий силуэт в раме оконного проема, — Спустя столько лет, когда прежний договор расторгнут, а узы пали, когда тебе нет необходимости больше притворяться передо мной. Ответь… ради чего все это было? — Стать подобным Прометею… — тихо ответил он, лишь чуть склонив голову в ее сторону, сохраняя на лице маску с улыбкой меланхоличной отчужденности, — Похитить благодатный огонь у самого бога, только вместо того, чтобы подарить всему роду людскому, решившему оставить его себе в надежде однажды заставить окаменевшее во тьме сердце забиться вновь. Только лишь потому что хотел, отбросив бремя прошлых лет, допустить возможность впервые за несколько веков, без предрассудков и преград заглянуть в вашу душу. И позволить вам заглянуть в мою. — Ты чудовище… — закрыла глаза Беатрис, отвернувшись в сторону. — У тебя не может быть души. — Тогда вы рассуждали совершенно иначе… — бусины, одна за другой сжимаемые в пальцах, исчезали, заставляя нить четок мерно вращаться, — Что же изменилось? — Почему ты выбрал именно Париж… Почему из всех мест на этой планете, где ты мог без лишнего драматизма сделать все то же самое… ты выбрал именно Париж… Почему… — Когда-то давно… безумной зимней порой на острове Сите, в ночь светлого Рождества в стенах Нотр-Дама вы с Исааком должны были давать друг другу клятвы вечной верности у алтаря. В ту же ночь был заключен официальный договор Хозяина и Слуги между нами в залитой вампирской кровью спальне Луврского дворца. Тогда произошел переломный момент на нашем Пути, и ничего уже не могло стать прежним, как бы мы до последнего не пытались это отрицать, продолжая гнуть свою линию. Можете посчитать мое решение импульсивным и необдуманным, бестактным и вероломным, и вы будете полностью правы, но именно тогда мне показалось, что это место словно было создано для того, чтобы вершить людские судьбы. Где мы оставили частички себя и где могли бы вновь собрать их воедино. И с тех самых пор этот цветок… служит мне напоминанием о том, чему никогда не дано будет свершиться. Символом чистоты и благодати, к которой я никогда не смогу прикоснуться. Беатрис глубоко вздохнула, закрыв ладонью лицо, позволяя волосам скрыть подступающие слезы. Из груди раздался сдавленный стон, которому так и не суждено было найти выхода. Ей нечего было на это сказать, и то, что сейчас происходило, не давало ей и шанса на ответный удар. Она знала… чувствовала, что он не лжет. И не могла злиться на него за это. Она помнила все… и от этого было горше во сто крат.