Прадед

Я пугаю людей. Редко и не всех, конечно, я вообще добрая и не люблю никого пугать. Правда-правда. А некоторые люди меня боятся, хотя, казалось бы, сами придумали, сами испугались. Я даже ни в кого снежками не кидалась с седьмого класса и в форточку не вопила «халява, приди!», даже музыку громко с открытыми окнами не слушала, хоть музыку люблю. И да, я не гот там или сатанист, я совершенно обычная девушка. Если бы ходила увешанной черепами и пентаграммами, никто бы не удивился, почему я испугала кого-то. Но я обычная неприметная девушка. В университете учусь, книжки читаю, даже пары почти не прогуливаю. Матом не ругаюсь, китов не рисую, старшим не хамлю. А людей пугаю. Чем? У меня прадед чекистом был. Не страшно? Да мне тоже, тем более о прадеде знаю мало: родился в таком-то году, когда ему было двадцать семь, женился на прабабушке, в которую влюбился с первого взгляда. Бабушка была их третьим ребёнком. Кстати, она до сих пор повторяет, что я пошла в прадеда, не уточняя, чем. Пыталась спрашивать у мамы, та говорит, что болтливостью. Пусть будет так, хотя, наверно, она преувеличивает, но что-то я отвлеклась. Итак, прадед был чекистом, бабушка даже показывала фотографию: он с коллегой, если не путаю, стоит у каких-то кованых ворот, просто позируя, не охраняя. В ЧК он, если мама ничего не напутала, служил до того, как ему восемнадцать исполнилось. Потом прадед в РККА то ли сам вызвался, то ли призвали, мама говорит, что уже всё забыла, что ей рассказывали. Бабушка помнит не больше, разве что на вопрос, где же служил прадед, пока был чекистом, ответила кратко: «бандитов ловил». И я ей верю. Если прадед был болтливым, то рассказал бы что-нибудь, что запомнилось бы, даже несмотря на «нелюбопытство», о котором бабушка постоянно сожалела, когда я пыталась пристать к ней с расспросами. Ничего пугающего, да? Вот я тоже так думаю. И никому я о своей семье не рассказывала, ну разве в школе на уроках английского, но только о родителях, не далее. А потом в университете началась история, которая предмет. Лекции читал крутой профессор, чуть ли не из МГУ, имя которого я постоянно забывала и не помню до сих пор, а семинары вела Валентина Игоревна, всего лишь лет на десять старше нас. Не знаю, кому как, но мне она напоминала фарфоровую куколку, такая Валентина Игоревна была изящная, светлокожая и голубоглазая. Мне всё время, когда она проходила мимо, очень хотелось сказать, подражая её тоненькому голоску: «не дышите на меня!». Вскоре стало понятно, что Валентина Игоревна из людей, уверенных, если бы не случилась революции, всё бы в её жизни обернулось гораздо лучше. И была бы она той красавицей, что под вальсы Шуберта кружилась в танце с юнкерами, то и дело беря с подноса услужливого лакея бокал Вдовы Клико. Выяснилось это уже на втором семинаре. Валентина Игоревна, спросив, что читал нам крутой профессор, кивнула и, поцокав каблучками по вымощенному плиткой полу, вышла к доске, захватив с собой список группы. Затем она объявила, что сейчас мы на собственном примере убедимся в разрушительности Октябрьского переворота. Кто-то из девчонок тут же вспомнил, что преподаватель должен быть нейтральным и не навязывать мнения, но Валентина Игоревна, сверкнув своими голубыми глазками, ласково попросила ту не мешать ей вести семинар и, обведя взглядом студентов, нежно-нежно отрезала: — Касается каждого! — и пошла по списку, предварительно объяснив, что сейчас мы расскажем, кем были самые старшие родственники, о которых сохранились хоть какие-то сведения. Так случилось, что первого по списку парня в кабинете не было; он подхватил простуду, а вторым человеком в алфавитном порядке была я… — Прапрабабушка со стороны отца ткачихой была, она самый старший мой родственник, о котором что-то знаю, — отвечала с места. — Умерла, если не путаю, от простуды, это до революции было, — и хотела было сесть, но Валентина Игоревна спросила, а кем были те, кто революцию застал, до и после неё. — Прадед был чекистом, — тут же заявила я. — Прадед со стороны матери, — и хотела было сесть… Но не села. Мало того, что все в кабинете, кроме меня и преподавательницы захохотали, словно я была каким-то стенд-ап комиком, так ещё и Валентина Игоревна посмотрела на меня как пролетарий на буржуазию. Точнее наоборот, чтобы идеологии не путать. — И что ты о нём думаешь? — спросила она. Наверно, вопрос должен был звучать: «и ты не стыдишься прадеда?» — Ничего, я его не застала, — всё ещё не понимая, что не так, ответила я. Валентина Игоревна кивнула и, велев садиться, вызвала следующего в списке парня. Тот лишь сказал, что он из семьи потомственных врачей. И меня, и его Валентина Игоревна вписала в экспромтом начерченную на доске таблицу, как и всех, кто был после нас. Одногруппники, правда, особенно не откровенничали, не считая Ярославского, тогда впервые исполнившего номер «десять минут ни о чём». Потом Валентина Игоревна, осмотрев свои записи, сказала несколько общих фраз и посоветовала нам делать выводы самим, то ли вспомнив о правилах преподавания, то ли желая спросить нас на следующем семинаре. В общем-то всё, звонок прозвенел, я, собрав тетрадки, двинулась было на выход… когда мимо меня проскочил Свечкин и, гоготнув, что в другой группе есть дворянин, выбежал в коридор. Что он имел в виду, я узнала только в следующем семестре. Историю мы сдали, прозвав до этого Валентину Игоревну гувернанткой и распевая в переменах перед семинарами про упоительные вечера. Да, ничего неожиданного. Я, правда, не пела, но это так. Следующей невольной жертвой стал тот самый «дворянин» из другой группы. Не знаю, кто рассказал ему обо мне, может и Свечкин, но однажды, когда весь поток собрался в аудитории, я услышала сзади «кадровый военный, дворянин и чекистка!», перемежающееся бодрым ржанием. А затем меня окликнули по имени. Обернувшись, я увидела Свечкина, Портнова (видимо, за кадрового военного был он: после посвящения мы всей группой слушали его рассказы о четырёх поколениях офицеров в семье) и Банина. Я его почти не знала, общих лекций у нас пока было немного, а тот или сидел тихо, никому не мешая и читая книжку, или толкался на переменах с нашими парнями. Что он и есть тот самый «дворянин» я как-то даже не догадывалась. Вообще думала, что Свечкин шутит так. Или Портнова в белогвардейцы записал для прикола. Может, так и есть? — Кость, — немедленно прогоготал Свечкин, — смотри классовому врагу в лицо! — и радостно хлопнул Банина по спине. — Её прадед на Колыме твоего охранял! Банин беспомощно скривил губы в улыбке. Наверно подумал, что я сейчас напялю кепку с кожанкой и поведу его за теннисные корты на расстрел. — Ндрасссти, — процедила я, тут же отворачиваясь от весёлой компании под гогот Свечкина и Портнова, не желая с ними связываться. Не знаю, Банин меня испугался или, может, рвения приятелей, но лицо его точно ничего хорошего не выражало До конца пары — скучнейшей болтологической лекции, на которую половина студентов не явилась — я рисовала в тетрадке суровый забор с колючей проволокой. Рисовать не умею, но начирикать забор, нарисовать стрелочку и написать на ней «ты туда не ходы, там злой чекист бродит!» не так уж и сложно. Затем всё утихло. Я училась, Свечкин и Портнов учились, Ярославский разливался почти на каждом семинаре (один преподаватель даже пообещал выкинуть его в окно за болтливость, настолько он стал невозможным)… Так прошло три курса. А на четвёртом о моём прадеде вспомнили. Вспомнил, кстати, несчастный Банин, с которым мы тогда совпали окнами. Я, никого не трогая, сидела у кафедры, читая книгу, не помню даже какую. Может, учебник, может, Гордость и Предубеждение. Да и какая теперь разница. — Привет, — прошелестели рядом и на соседнее кресло приземлился тот самый «дворянин», с которым мы даже на экзаменах пересекались редко. Ну сел и сел, ничего такого, оба мы с этой кафедры. — Привет, — кивнула я, отрываясь от книги. — Философии не будет, перенесли на субботу. Думала, Банин хотел узнать, как же выкрутились с тем нервным парнем, что вёл у нас семинары по философии. Ярославский так увлёкся своим бредом, что преподаватель, рявкнув, что нам он не нужен, покинул аудиторию, как актёр сцену в драматическом эпизоде, только что в плащ не запахнулся. Ярославского тут же вызвали к декану, Таня-староста, дождавшись звонка, помчалась к методистке, а мы остались гадать, что будет дальше. Я уселась у кафедры с книжкой, Таня, велев передать всем, кого увижу, что семинары тот препод на субботу перенёс, уехала домой. Ярославский исчез. И тут Банин. Ну я и решила его предупредить. — Я слышал, — ответил он. — Старосту вашу встретил, она сказала, велела передать остальным. Зря предупредила получается. Хотела было вернуться к книге, но Банин заговорил. — А правда, твой прадед…, — и умолк. Стеснялся наверно. — Ну да, прадед, — я ещё не понимала, к чему дело идёт, — у всех нас есть прадеды, я тоже не от печки родилась. — Я про Колыму, — выдавил, наконец, Банин и снова посмотрел на меня как тогда, когда Свечкин и Портнов пошутили о нашей классовой вражде. — Он правда охранял заключённых на Колыме? — Нет, — ляпнула я, решив, что он шутит так неловко, — не на Колыме, а на строительстве Беломорканала. Думала, Банин рассмеётся и я спокойно почитаю дальше, а он даже побледнел немного и будто отодвинулся от меня. — Бывает, — пробормотал он и тут же уткнулся в планшет, который, оказывается, Банин вертел в руках всю нашу беседу. Хорошо хоть не сбежал от меня с криком, или в обморок не упал. И вот скажите, что теперь делать?