Для тех, кто убил себя

Пытаясь открыть глаза, Чонгук болезненно стонет от боли. Она такая, словно иглы впиваются в каждую пору: как снаружи, так и изнутри. Его окутывает то чувство, когда очень хочется плакать, но слёзы кажутся роскошью. Их нет. Серый потолок оказывается первым, за что цепляется взгляд. Он, скорее, больше похож на огромную железобетонную плиту, что вот-вот упадёт, расплющив в лепёшку. Глазные яблоки начинают вращаться по сторонам. Такие же стены: безжизненно-серые. Чонгук понимает, что он в небольшой комнате, но она довольно странная. Незнакомая. В окно с деревянными рамками, что по левую руку, проникает тусклый солнечный свет, следуя его лучам, парень замечает простенький письменный стол, на котором ни единой вещи, и стул, задвинутый под него. Прямо перед полуторной, аккуратно застеленной, кроватью — самая обычная дверь. Возле стены справа — открытый пустой шкаф для одежды с множеством полок, а рядом прикроватная тумбочка. Пылинки танцуют между четырёх стен пресловутый танец. — Г-где… я?.. — голос Чонгука отзывается хрипом, отчего он хватается за горло, обвитое верёвкой, и кашляет. Он медленно садится, жмурясь всё сильнее с каждым новым движением, и понимает, касаясь бетона босыми ступнями, что всё вокруг, кроме его ног, — чёрно-серо-белое. Даже солнечный свет не кажется тёплым. — Чт… Лицо Чонгука искажается в удивлённо-горестной гримасе, когда он осматривает свои руки, вытянув перед собой. Цвет кожи бледнее, чем обычно, а виднеющиеся вены кажутся прозрачно-серыми. — Н-н-нет, нет… — что-то вспоминая, Чонгук чуть не кричит, ладонями похлопывая себя по щекам, как вдруг подрывается на ноги, шатаясь, и бежит к выходу. — Нев-в-возможно, — бубнит он себе под нос, выскочив за дверь. Те же стены, но комната ещё меньше и без единого окна. Посредине стоит обеденный стол и стулья, чуть дальше кухонные тумбы, это не похоже на минимализм, скорее — на пустоту. — Пожалуйста, — обречённо всхлипывает Чонгук, — т-только бы не жизнь… Он выбегает из помещения, оказываясь на улице, и сразу же оборачивается, понимая, что выбежал из небольшого ничем не примечательного серого дома. Чонгук во дворике, ограждённом низким деревянным забором, колки которого достаточно далеко друг от друга. Чонгук выглядит юно и напуганно, остервенело осматривается по сторонам, словно совсем ничего не понимает. Его кожа действительно бледная, глаза широко открыты, а пересохшие губы двигаются в безмолвном монологе. На парне светлые футболка и шорты по колено, которые, кажется, в любую минуту готовы сигануть вниз, ведь Чонгук высокий и в такой широкой одежде кажется чересчур худым. Шепча себе под нос слово «нет» раз за разом, Чонгук пятится подальше от дома, невзирая на то, что в пятки впиваются даже самые мельчайшие камешки, и, пытаясь открыть шатающую калитку, нечаянно снимает её с петель дрожащими руками, отчего та падает на асфальт с треском, а Чонгук оказывается на дороге, ошеломлённо бегая глазами туда-сюда. Такой же дом, из которого он выбежал, ещё, ещё и ещё… Чонгук, оказавшись посреди дороги, понимает, посмотрев в обе стороны, что улица, на которой стоит, кажется бесконечной. И усеяна она совершенно одинаковыми одноэтажными домами с косыми шиферными крышами, находящимися друг от друга в метрах ста, а возле входа в каждый из дворов индивидуальный номер, выведенный чёрной краской. Вокруг серо, ни души. Чонгук задирает голову кверху, осматривая небо без единого облака, украшением которого, или наоборот, является нечёткий шар света. Не такой красивый и яркий, как в смутных воспоминаниях. Проморгавшись, Чонгук мечтает о том, чтобы по его щекам потекли слёзы, а в горле не стоял режущий ком, поэтому щипает себя за плечи, надеясь, что так всё прояснится. — Нет… — шепчет он в пустоту. — Нет, я не хочу… Совершенно потерянный, он хватается за верёвку на шее, пытаясь сорвать, затем пробует развязать узел, но безуспешно. Она преследует его, волочась по земле, когда Чонгук бежит обратно. Хлопнув дверью, осматривается по сторонам и хватает один из стульев, пытаясь разломить на части. — П-прошу, пожалуйста… — хнычет Чонгук, в итоге разбивая его о стену, из-за чего деревянные щепки разлетаются по сторонам с глухим звуком, а в руке оказывается заострённая ножка. — Только не жизнь… Упав на холодный бетон, Чонгук самым острым краем полосует руку. В ладонь впиваются сучки́, но это ничто по сравнению с остальной болью. Вдоль запястья и по самый локоть расцветают глубокие алые порезы, из которых не сочится кровь. Чонгук в замешательстве режет руку более остервенело, хныча, он мечется на полу, понимая, что крови действительно нет, и меняет руки. — Нет, почему?.. Нет! — изо рта между словами слышны хрипы. — Больно, б-больно… Чонгуку кажется, что в него бросают раскалённые камни со всей дури. Он вопит, пытаясь в мясо раскромсать ладонь, переломать пальцы, на фоне тишину разрезают чьи-то крики, Чонгука касаются чьи-то руки, но он вырывается, отодвигается, продолжая начатое. — Не хочу, не х-хочу… — бормочет Чонгук, мотая головой. Его запястья перехватывают, вырвав из пальцев посторонние предметы, затем Чонгук на своих щеках чувствует холодные ладони, слегка трясущие его туда-сюда, чтобы пришёл в себя. — Ты чего?! Эй! — различает он низкий голос, но до головокружения прикрывает глаза, чтобы никого не видеть. — Тише, тише… — Нет, нет… Я не хочу жить, не хочу жить, — рыдает без слёз Чонгук. — Не х-хочу жить… Пальцы на его щеках подрагивают, скользят по скулам, будто пытаясь успокоить. — Открой глаза, открой их, — шепчет тот самый голос, — пожалуйста, давай, посмотри на меня. Чонгук пытается вырваться из хватки, всхлипывает, как вдруг чувствует обжигающую пощёчину на лице, из-за чего глаза широко открываются сами. — Ну наконец-то, — на одном выдохе произносит незнакомый парень. У него волнистые волосы цвета мела, бледная кожа и светлые-светлые карие глаза. Острые скулы, ровный лоб, аккуратный нос с родинкой на самом кончике и необычной формы бледно-розовые губы, что приоткрыты, словно парень по-настоящему обеспокоен. — Я не хочу жить… — повторяет совсем тихо Чонгук, смотря прямо в глаза, что, как замечает он, немного разной формы. — Ты и не жив. Лицо вытягивается от удивления и неверия, он пытается понять, шутит ли парень перед ним, но тот лишь с огромной грустью в глазах заправляет волосы Чонгука за уши. — Смотри, — его руки скользят к рукам Чонгука, поднимают их так, чтобы были на уровне глаз, — ничего нет. И правда — ни единого пореза, ни единого следа. Чонгук пугается, осматриваясь по сторонам. Всё происходящее точно было правдой, ведь повсюду щепки, собственными руками разбросанные. — Я тебе всё объясню, — нежно говорит парень, — пойдёшь со мной? Как тебя зовут? — Ч-чонгук. — А я Тэхён, — парень улыбается, отчего его глаза мило жмурятся, и поднимается с пола, протягивая Чонгуку свою руку. — Пойдём. Глубоко о чём-то задумавшись, Чонгук не сразу принимает помощь. Парень перед ним выглядит совершенно обычно, за исключением того факта, что кажется бесцветным всё, кроме его глаз и родинки. В короткие джинсовые шорты заправлена чёрная футболка, образ дополнен ремнём, подчёркивающим тонкую талию, из-за чего Тэхён кажется стройным и хрупким, а на его ногах тоже нет обуви. — Чонгук, я не кусаюсь, — улыбается парень, намекая на то, что помощь пора бы принять, кивнув на свою ладонь. Неловко замявшись, Чонгук поднимается с помощью Тэхёна, тут же отряхивая свою одежду, словно от пыли. — С-спасибо… Он оказывается почти на голову выше незнакомого парня, замечает, что тот наверняка младше, поэтому неловко переступает с ноги на ногу, смущаясь из-за того, что ему помог, получается, мальчишка. Чонгуку восемнадцать лет. Чонгук убил себя в восемнадцать лет. — Совершенно не за что! — отмахивается Тэхён, посмеиваясь, из-за чего невозможно не обратить внимание на его сияющую и широкую улыбку, отличающуюся ото всех, что доводилось видеть ранее. — А ты?.. Чонгук не знает, как спросить, поэтому затыкается. Они посреди беспорядка на предполагаемой кухне. — Я живу по соседству, — объясняет Тэхён, кивая на выход, — отвечу на любой твой вопрос, космическое цветение. — Как?.. Парень смеётся, запрокинув голову, и, выходя за дверь, бросает через плечо: — И это объясню. Чонгук поджимает губы и следует за линией хрупких плеч, удивляясь тому, насколько же всё-таки белоснежная копна волос у парня, насколько его кожа бледная… Потом бросает взгляд на свои конечности, понимая, что они точно такие же… Почти прозрачные, почти… Несуществующие?.. — Смотри, здесь я живу! — Тэхён указывает на свой дом, из-за вида которого пропадают все слова. А Чонгук и не заметил в припадке! Само строение выглядит точно так же, но весь двор засажен различными красочными цветами. Самыми разнообразными, самыми яркими. Среди всего безжизненного они выглядят морем красок, омывающим небольшой дом. Чонгук не разбирается во флористике, но это выглядит впечатляюще… Особенно учитывая то, что больше нигде, кроме двора Тэхёна, нет ни единого растения, ни единого зелёного пятна. — Красота, правда? — улыбается Тэхён, разворачиваясь на пятках, чтобы шагать лицом к Чонгуку. — Для начала посмотришь на себя, потом отдохнёшь, — он подмигивает, пропускает Чонгука вперёд, когда они заходят во двор, а затем и в дом. Сразу же Чонгук понимает, что дома идентичны не только снаружи, но и внутри. Правда, у Тэхёна немного уютнее. На столе скатерть, прозрачная ваза с цветами, а в спальне разбросаны на полу какие-то тетради, висит незамысловатая картина на стене и рядом зеркало. — Так, стой, — Тэхён придерживает Чонгука за локоть, — инструкция: первый пункт — быть спокойным, второй пункт — помнить о первом пункте. Чонгук, на несколько секунд замешкавшись, опасливо кивает, а затем Тэхён мягко толкает его к зеркалу, остановившись позади, чтобы тоже смотреть. — Космическое цветение, — шепчет с грустной улыбкой. А Чонгук теперь его видит. Из-под верёвки, что плотно обвивает шею, виднеются тёмно-багряные пятна. В некоторых местах они темнее, в некоторых светлее, иногда дорогу им преграждают фиолетовые полосы. — Ты не сможешь снять её, можно только ослабить, — говорит Тэхён. Он подходит, и Чонгук чувствует касания на шее, затем ему становится немного легче, но действительно немного. На один процент из ста, наверное. Из-за того, что Тэхён ослабляет верёвку, пятен на шее, принявших её форму, словно силуэт, становится видно больше. Действительно похоже на космическое цветение. Основным видовым признаком повешения является странгуляционная борозда, которая представляет собой отпечаток петли на шее и нередко повторяет строение материала, из которого была сделана петля. При повешении, как правило, странгуляционная борозда является незамкнутой, так как концы петли поднимаются к узлу при натяжении. По внешнему виду борозда на шее Чонгука бурая, ведь петля была жёсткой, и парень долгое время находился в подвешенном состоянии. Чонгук смотрит на своё отражение, отчётливо чувствует крик своих глаз о том, что им нужна влага, но не видит ни одной блестящей капли. Он совершенно на себя не похож! Волосы точно такие же белоснежные, как у Тэхёна, они ровными прядями спадают на лоб, чуть прикрывая тёмно-карие радужки глаз, кажущиеся почти чёрными на их фоне. Чонгук переводит взгляд на Тэхёна, замечая, что у того даже брови белые, ресницы… — И у меня? — указывает Чонгук рукой на предположительные места над глазами. — Да, и у тебя, — слегка улыбается младший, подойдя ближе, и убирает волосы со лба Чонгука, чтобы тот посмотрел, — и у тебя, — повторяет. Чонгук ошеломлённо сканирует своё отражение, совершенно точно не верит в то, что видит. — Ты больше не человек. — Призрак? — пугается Чонгук, округлив тёмные глаза. — Нет, не призрак, — мягко отрицает Тэхён, становясь плечом к плечу, — что-то вроде, — улыбается он, склонив голову набок. Чонгук выглядит действительно пугающе с изуродованной шеей и длинной тяжёлой верёвкой, обвязанной вокруг неё, если прикрыть лицо. Ведь оно, хоть и словно выцвело на солнце, но всё такое же растерянно-смущённое, каким он сам является. Волосы потеряли пигмент, губы пересохли… Тэхён выглядит намного лучше, кстати. Его образ, можно сказать, гармоничен, нет ничего странного. Он выглядит хрупко и безмятежно, его лицо улыбчивое, словно он в этом странном и хмуром месте заменяет солнце. Один — неловкий, второй — хрустальный. — Люди, которые кончают жизнь самоубийством, попадают сюда, — говорит Тэхён, глазами найдя в зеркале глаза Чонгука. По ним, широко раскрытым, ясно понятно, что парень внимательно слушает, ловя каждое слово. — У этого места нет названия, по крайней мере, я не знаю. Оно для тех, кто убил себя. Я позже расскажу, что здесь происходит и почему так тихо, когда мы выйдем прогуляться. Но ты сначала отдохнёшь. Да, ты можешь спать, но это единственное, что ты можешь, — позволяет себе хихикнуть Тэхён, — есть не надо, мыться и прочее — тоже. Ты даже не дышишь, заметил? Чонгук вдруг осознаёт слова, пытаясь вдохнуть или выдохнуть воздух, но безуспешно. — Теперь будешь знать, — поджимает губы Тэхён, — так вот… Одежда у тебя только та, в которой ты умер, как и твой способ смерти — на тебе, — обводит парень в воздухе внешний вид Чонгука. — Здесь нет ярких цветов, кроме твоих глаз, твоих родинок, веснушек, если есть, и травмы, из-за которой умер. Эти вещи никогда не исчезнут, будут всегда с тобой. Глаза могут выцвести по истечении времени, мои раньше были такими же, как твои. Тёмными, словно карамельная гуща. Повешенные… также не могут снять то, что им помогло это сделать, — чуть тише говорит Тэхён, сожалея. — Убить ты себя не сможешь, больше — нет, тебе будет лишь больно из-за попыток. И, кстати, та боль, с которой ты умер, тоже навсегда с тобой. Чуть приглушённая, конечно же, чувствуешь? Чонгук погиб именно от удушья, от нехватки кислорода в головном мозге. Он, вероятно, испытал гипоксию, парестезию, головокружение, туннельное зрение, судороги, шок и острый респираторный ацидоз. Обе сонные артерии и яремные вены оказались достаточно сдавленными, возникли ишемия и состояние гипоксии головного мозга. Последствия прямо сейчас легче, чем можно подумать. Он всего лишь постоянно чувствует удушье, но ему не надо дышать, ему всего лишь больно говорить, иногда всего лишь темнеет в глазах, иногда всего лишь всё тело пронзает волна боли, не щадя ничего. — Да, ч-чувствую, — шепчет Чонгук. — Мои вены… Они были почти прозрачными какое-то время, — он поворачивается к Тэхёну, надеясь на вразумительный ответ. — Ох, это, — неловко улыбается младший, — бывает… Иногда твои части тела могут и вовсе пропадать, ну, знаешь, на несколько секунд. Это, я думаю, единственное от призраков, в остальном, если я коснусь тебя, а я касался, вспомни, ты почувствуешь так, словно обычный человек. Возможно, даже ярче, можем снова попробовать. Тэхён нежно улыбается и выставляет перед собой ладонь в направлении Чонгука, призывно перебирая пальцами воздух. — Свою давай. — А, да… Вырвавшись из мыслей, Чонгук сначала касается своими пальцами пальцев Тэхёна, а затем полностью прислоняет ладонь, что чуть крупнее. Холодную к холодной, в венах не бежит кровь. И плакать Чонгук не может. И запахов, как он понял, совершенно не чувствует. Но между ладонями гуляет ощутимое напряжение. — Ладно, всё, — одёргивает руку Тэхён, спрятав за спину, — как я понял, ты только сюда попал, я увидел тебя через окно, поэтому ты должен поспать как минимум несколько дней. Хорошо? Прямо здесь, ложись, ложись, — тараторит он, пытаясь толкнуть Чонгука на кровать. — Это же твой д… — Потом поговорим, — смеётся Тэхён, — выспавшись, сможешь не спать несколько дней, а я как раз выспался, так что доброго утра, дня, ночи, свидимся, космическое цветение, — бормочет парень, скрывшись за дверью. Чонгук, наконец захлопав глазами, по привычке, ведь, по сути, слизистой больше не нужно увлажнение, смог выдохнуть, хотя стоп… Это тоже ему не нужно. Совершенно растерянный, похожий на кусок мела с глазами и гематомами на шее, он берёт в руки конец своей, теперь полупрозрачной, верёвки, вспоминая, как собственноручно вязал на турнике в детском доме прочные узлы, просовывал голову в петлю, фиксируя затяжной узел вокруг шеи. И всё для того, чтобы вновь жить? В кавычках, наверное. «Жить». Чонгук и не заметил, как, несмотря на непривычную боль, уснул. Или подобное нельзя называть сном? Всё слишком запутанно. Как и ноги Чонгука — в одеяле, простыни, выбившейся из-под матраса, вокруг шеи ещё в несколько кругов обернулась верёвка, руки, засунутые под подушку, занемели. И это так несправедливо, что Чонгук всё ещё может чувствовать подобное! И боль. Ничего пронзительнее не встречалось ранее. Он приоткрывает один глаз, жмурясь, и первая мысль, которая проскакивает — надо в ванную комнату. А потом голова заполняется тусклыми картинками, мелькают одна за другой, и осознание, что в этом доме даже нет ванной комнаты, бьёт под дых. И завтракать не надо, и вообще… А делать-то что?.. Наверное, это хорошо, что Чонгук не может плакать, потому что его глаза уже давно бы вытекли, ведь ему так больно, так сильно больно… Тэхён сказал, что теперь так будет всегда. Ни умереть, ни убежать. Вновь ощутив холод бетонного пола, Чонгук невольно задумывается о том, почему всё настолько… словно в тюрьме?.. Ну, у Тэхёна дома получше, чем… А эти стены можно называть домами? Чонгук, помятый после предположительного сна, боязно выбирается на кухню, не замечая никого, так что решает выйти на улицу. Буйство цветов после безжизненных стен режет глаза, когда Чонгук останавливается посреди узкой каменистой тропинки, рассматривая кустарники. И всё же — это невероятно. По правую сторону, по левую, спереди — по десять метров в каждую из этих сторон — растения. Некоторые до колен, некоторые чуть выше, чувство, что они не по дням растут и цветут, а по часам. Проблема лишь в том, что среди всех этих своеобразных джунглей сложно найти белоснежную макушку и добрую улыбку. — Т-тэхён?.. — зовёт Чонгук, но голос ожидаемо срывается, как всегда, отчего приходится прокашливаться, стуча себе кулаком по груди. Вдруг со стороны слышится копошение, а самые высокие кусты, кажется, с розами, начинают шелестеть. — Чонгук? Космическое цветение, ты проснулся? — приглушённо звучит тем низким голосом, что первый услышанный — здесь. — Э, да, — хрипит Чонгук, тут же отскакивая, когда Тэхён выныривает из изобилия цветов. Лицо — перепачканное в грязи, словно парень носом рыл ямы, а глаза, что невозможно, блестят — радостно. — Привет! — машет он рукой, полностью чёрной, отчего куски грунта разлетаются по сторонам. — Ты спал целых четыре дня! Я даже успел соскучиться! Чонгук бы покраснел, если бы мог, поэтому лишь застывает, поджимая губы. — Как самочувствие? Ну, если не считать, — пытается тактично указать на Чонгука младший, — всего такого, — неопределённо он обводит руками воздух. — Всего… такого?.. — повторяет Чонгук, вдруг слегка улыбаясь. — Ой, давай сюда! Поможешь, — призывно машет Тэхён рукой. Чонгук, оглянувшись по сторонам, послушно шагает вглубь цветочного мини-поля. Зачем смотреть по сторонам? Хм, наверное, потому, что от привычек так просто не избавиться, верно? Будучи заключённым в реальном мире, точнее — обитающим на планете Земля человеком, приходилось оглядываться постоянно, тем более в такие необычные моменты. Чтобы никто не увидел ничего странного. Чтобы никто не ткнул пальцем. Чтобы никто не осудил. Но это, как запоздало понимает Чонгук, больше не тот прежний мир, а Земля ли? Где это место? Может быть, совершенно на другой планете? Или где-то под адом? Или над раем? Тэхён не знает, Чонгук не догадывается. Реально ли? — Что ты делаешь? — спрашивает Чонгук, присев рядом на корточки. Тэхён же, не жалея сил и ног, стоит на коленях, копаясь в земле. Возле него лежат саженцы, цветы которых напоминают колокольчики жёлтых и бордовых цветов, и стоит железное ведро с водою, в нём плавает огромная кружка из такого же материала. — Размножаю люпины, — тяжело вздыхает Тэхён. Он пытается смахнуть мешающую прядь волос со лба, отчего ведёт грязной рукой по нему, оставляя след, а Чонгук не удерживается от лёгкого смешка. — Что? — удивлённо округляет глаза Тэхён, уставившись на Чонгука. Тот, пытаясь вежливо указать рукой на запачканный лоб, лишь всё шире улыбается. — Я запачкался? Это нормальная практика, — смеётся Тэхён. — Смотри, саженцы нужно разместить друг от друга на расстоянии в полметра, затем достаточно прикопать землёй и полить. Есть, конечно, всякие классные земные махинации, но я тут обделён, — он передаёт Чонгуку наполненную водой кружку, — поможешь мне? — Д-да, да, конечно, — спешно кивает Чонгук, принимаясь поливать уже закопанные саженцы. — Их довольно много. — Мне нравятся люпины, — тихо бормочет Тэхён. Его одежда тоже запачкана, словно он это нарочно. — Согласно истории, первые люпины были белого цвета, яркие расцветки появились позже. Посмотри туда, — кивает он в сторону, а Чонгук переводит взгляд, не отрываясь от порученного ему занятия, — и всё люпины: белые, синие, розовые, фиолетовые, лососевые, двухцветные… Мне порой кажется, что слишком безвкусно высаживать их все, но я продолжаю этим заниматься, — смущённо хихикает Тэхён. — Передай, пожалуйста, те ростки, — просит он, — спасибо, ты хорошо справляешься. Чонгук от комплимента робеет и отворачивается, усердно занимаясь делом. — Тэхён? — Да, я слушаю, — дружелюбно, как всегда, обращается младший. — Я не совсем понимаю… какое время года? Ведь разные цветы предназначены для разных месяцев и всё такое, а во дворе Тэхёна всё и сразу, ломая любые барьеры. — Милый Чонгук, — хихикает Тэхён, — я не знаю. Думаю, здесь нет времён года, либо же они точно не такие, как в привычной жизни. И времени нет, никаких часов. От восхода тусклого солнца и до его заката, как первобытные люди. Чонгук заслушивается, почему-то улыбаясь, и не замечает, как тоже ползает на коленях, ухаживая за цветами, и сталкивается с Тэхёном лбами. — Ай! — восклицают парни одновременно, схватившись испачканными руками за ушибленные места. Взглянув друг на друга, им ничего не остаётся, как начать смеяться со своей нелепости. — Ты такой забавный, — не унимается Тэхён, чуть не качаясь по земле. — Ладно, бросай всё это, пошли умоемся и поговорим о чём-то действительно важном. Чонгук, кивнув, направляется за младшим. Тот идёт за дом, где стоит умывальник и даже душ! Правда, под открытым небом, но это детали. — Сейчас принесу полотенца. В ответ старший кивает, умываясь холодной водой. Должно быть, здесь всё такой температуры. Или вообще никакой температуры нет, потому что Чонгуку ни жарко, ни холодно… Как итог — чистые Чонгук и Тэхён, не считая футболок, поражённых в схватке садоводов, ступающие по серой асфальтированной дороге. — После смерти человек просто оказывается здесь, в своём личном жилище, номера понаписывал я, — хвалится Тэхён, улыбаясь, когда указывает на те самые цифры краской, — чтобы было удобнее ориентироваться. Эта улица действительно бесконечная. Впереди — непроглядная серость, дома по обе стороны в итоге сходятся в одной точке где-то далеко-далеко. — Здесь так тихо, потому что большинство людей предпочитает коротать дни и ночи взаперти, ведь те, кто покончил жизнь самоубийством, не могут просто так выйти и веселиться, правильно говорю? — бросает Тэхён на внимательного Чонгука мимолётный взгляд. — Но есть соседняя улица, на которой порой происходит что-то неплохое, либо же люди торгуют чем-нибудь. Не знаю, откуда у них товары, я думаю, что где-то там, — указывает он вдаль, — есть что-то, кроме обычных домов. Но у меня надобности туда тащиться — нет, — жмёт парень плечами. — Ты дружишь с кем-то из здешних? — любопытствует Чонгук, рассматривая то, как его пальцы на ногах поджимаются во время шагов. — Нет, — мотает он головой, — мы босиком, потому что умерли без обуви, — опережая следующий вопрос, отвечает Тэхён, — а здесь её не найти. Даже у торговцев не видел. Да и если ты наступишь, например, на гвоздь, то всё быстренько заживёт. Чонгук понятливо кивает, прикусив нижнюю губу. — А сколько тебе лет? — тихо бормочет. — Что ты там мурчишь? — смеётся Тэхён. — Можешь и погромче. Улыбнувшись, Чонгук повторяет вопрос. — Умер я в шестнадцать, — задумывается Тэхён, — а сейчас я уже должен быть каким-то дедулей, — хихикает он, чувствуя на себе ошеломлённый взгляд Чонгука. — Шучу, шучу! Просто время здесь совершенно непонятно. Возможно… Не знаю, наверное, я здесь лет пять? Десять? Без понятия, в любом случае — кажется вечностью, — уже серьёзно говорит Тэхён. Чонгук переводит на него взгляд, рассматривая изящный профиль. Длинные ресницы разрезают воздух, они кажутся припорошенными снежинками из-за своего цвета, поэтому Чонгук не может отвести взгляда. — Пялишься на меня, — хмыкает Тэхён, — думаешь о том, почему такой красавчик покончил с собой? Из-за формулировки вопроса старший (следуя земным годам) теряет дар речи, а Тэхён хрипло смеётся. — Эх, ладно, — взмахивает он рукой, — теперь разворачиваемся и идём назад, не на что больше смотреть. Чонгук замечает, что они действительно зашли далеко, заболтавшись, ведь яркое пятно, что может быть лишь домом Тэхёна, кажется крошечной точкой. — Меня окружало слишком много людей. — М? — Меня окружало слишком много людей, — спокойно повторяет Тэхён, — ты, наверное, заметил, что я болтлив. Возможно. Я провёл здесь слишком много времени, теперь я болтаю даже меньше. Так вот, знаешь, у меня четыре личных всадника апокалипсиса. Открытость, искренность, доверие, глубокое чувство привязанности к каждому, кто скажет доброе слово, — горько усмехается Тэхён. — Это я сейчас понял, что не во мне была беда, а в том, что людям нужен кто-то посложнее, ведь это иерархия. Сильные обижают и едят слабых и всё такое. Вокруг меня было много сильных, тех, кого я считал друзьями, но на самом деле — не всех, кто с тобой обедает, можно называть друзьями, как и не всех, кто отбирает у тебя последнюю еду — врагами. — Ты жалеешь? — На восемьдесят процентов из ста, — смеётся Тэхён, — раньше у меня не было такой шикарной клумбы, я жил в квартире. Догоняй! — резко выпаливает он, срываясь с места. Чонгук, удивляясь тому, как легко бежит Тэхён, словно пёрышко, пытается угнаться следом, но выглядит ужасно. По крайней мере, из-за внешнего вида, который никак не исправить. Вот именно! Уже не исправить, так зачем считать себя ужасным?.. — Космическое цветение, давай сделаем тебе такой двор, как у меня! — Что? — округляет глаза Чонгук, когда парни останавливаются между двух домов. — Всё просто, — смеётся Тэхён, — если я живу по соседству, то хочу видеть такие же красивые цветы из окна своей спальни, как под ним. Понимаешь? И Чонгук, конечно же, соглашается. А что он может сделать? Он не против. Садовод-Тэхён разбирается со всем, находит у себя нужный инвентарь, семена, саженцы и приходит, начиная вскапывать грядки. На самом деле, занятие не из лёгких, особенно когда чувство, будто топором прорубили горло. Это детали. Тэхён напевает что-то под нос и пританцовывает, как вдруг пространство разрывает доселе незнакомый голос. — Ким? Однофамилец Ким, это ты там?! Резко подскочив, Тэхён поворачивается на голос, тут же замахав руками. — Однофамилец Ким! Это я! Привет! — Я сейчас подойду! Мужчина из дома напротив, кажется, бросает все свои дела и спешно направляется в сторону парней, занимающихся садоводством. Чем ближе незнакомец, тем становится яснее его облик. Волосы, конечно же, белоснежные, короткостриженые, глаза карие, как у большинства корейцев, и милые ямочки на щеках, ведь он улыбается, радуясь тому, что увидел Тэхёна. Только вот из его рук торчит мясо, даже виднеются кости, словно он вскрывал себе вены, но Чонгук даже не представляет, чем можно так себя изуродовать. Наверное, руками теперь сложно что-либо делать вообще. — Ого, чем это вы тут занимаетесь? — удивляется мужчина, на вид ему где-то двадцать, пожимая Тэхёну, а затем и Чонгуку, руки. — Красоту наводим, — хвастается Тэхён, — это Чонгук. Чонгук, это Намджун, — указывает на мужчину, который уважительно сгибается в поклоне. — Не скажу, что приятно познакомиться здесь, но всё же, — жмёт он плечами, посмеиваясь. Тэхён, объясняя Намджуну, где какой цветок, какое у него значение и где он достал семена, чуть не заболтал мужчину до смерти, из-за чего тот пытался спастись тем, что искал всякие разные причины для отхода. Наверное, Тэхён слишком надоедливый и навязчивый, раз так быстро от него убегают, но Чонгуку совсем не в тягость послушать хоть сотый раз о люпинах, что впервые были обнаружены в Древней Греции. — А умер я от передозировки медикаментами, — неожиданно вставляет между словами Тэхён, когда парни валяются на полу в его спальне. Ведь на улице уже стемнело настолько, что грядки сбились в одну единственную. — Поэтому ты выглядишь красиво? — Я выгляжу красиво? — начинает смеяться Тэхён, повернувшись к Чонгуку. Оба лежат на спине, раскинув руки, почти не замечая, как соприкасаются между собой несколько пальцев. — Я имел в виду… Н-нормально, — прокашливается Чонгук. — Да понял я, понял, — пытается успокоиться младший, вновь возвращая взгляд потолку. — Это были болеутоляющие вперемешку с алкоголем, но мне почему-то всё равно очень-очень больно, — хихикает Тэхён. — Не смешно, да? — Не очень, — признаётся Чонгук. — Я просто люблю смеяться, — шепчет младший, — или любил. — Любишь, — решает Чонгук, взглянув на Тэхёна, быстро моргающего. — А ещё я любил дышать. Чонгуку становится печальнее, чем когда-либо. Ему вдруг кажется, что никого в мире не существовало раньше, пальцы сами переплетаются с пальцами Тэхёна, незамысловато соединившись. — И касаться, — шепчет Тэхён, — касаться кого-то очень приятно, — он прикрывает глаза и сглатывает ком в горле, ведь слюны у него, очевидно, нет. — Обнимать папу, маму, сестру, — Чонгуку мерещатся слёзы, катящиеся по вискам. — А ты по кому-то скучаешь? — Нет. — Нет? — У меня никого не было, — признаётся Чонгук. — Совсем? — потрясённо спрашивает младший. — Совсем. — И тебя никто никогда не обнимал? — Нет. Тэхён вдруг смотрит очень печально, так смотрит в свете тёмной ночи, что кажется, будто его глаза живы на все сто процентов. И Чонгуку, который скользит взглядом от лица к острым ключицам и обратно, хочется сказать, что нельзя лежать на холодном полу, ведь можно заболеть, а потом он вспоминает. Что заболеть — нельзя. Он смотрит на Тэхёна, а тот на него в ответ, на чистое лицо и обезображенную кожу шеи, и каждый понимает, что теперь так навсегда. Даже волосы не вырастут ни на один миллиметр, ногти не отрастут, что уж говорить о чём-то вроде магической верёвки, напоминающей о собственной казни? — А я могу? — спрашивает Тэхён почти безмолвно. — Что? — Обнять тебя. Чонгук, теряясь в вопросе, словно он бесконечно длинный, с трудом проговаривает тихое «если хочешь». Робко улыбнувшись, Тэхён перекатывается со спины на бок, отражая позу старшего, и несмело обвивает его руками, одну расположив на лопатках, одну — в волосах, перебирая их. А у Чонгука сжимаются лёгкие. — Какого раньше цвета они были? Твои волосы, — шепчет Тэхён. Его пальцы бережно скользят между прядей, поглаживают затылок, а Чонгук утыкается лбом в плечо Тэхёна, прикрыв глаза. — Тёмно-каштанового. А твои? — Что-то вроде, — улыбается Тэхён, придвинувшись ближе. — Если бы я знал, что где-то есть мальчик, которого надо обнять, то я бы обязательно это сделал. — Моё сердце бы, наверное, забилось чаще, — хрипло смеётся Чонгук. Младший хмыкает, прижавшись к груди перед собой ухом. — Было бы неплохо. Стучит тишина. Чонгук обвивает Тэхёна в ответ, чтобы уснуть призрачным сном, а затем ранним утром проснуться, когда полутёплые лучи застучат в окно. Старший хмурится, ворочаясь, как вдруг резко отодвигается назад, поняв, что до сих пор его крепко обнимает Тэхён. — М? — мычит Тэхён, хлопая перед собой, и тут же открывает глаза, подскакивая от удивления. — Напугал… — шепчет он, приложив руку к сердцу, когда натыкается взглядом на человека перед собой. Глаза Чонгука широко открыты, когда он пятится ещё дальше, упираясь спиной в кровать. — И я тебя напугал? — смеётся Тэхён. — А вчера говорил, что красивый, — его улыбка становится шире, и он вытягивается на полу, словно кот, отчего футболка, выбившаяся из шорт, оголяет небольшой участок кожи. — Ага, — кивает сам себе Чонгук, засмотревшись, как вдруг младший оказывается прямо перед ним в позе лотоса и машет перед глазами рукой. — А застыл чего? — улыбается он. — Да так… Тэхён любопытно склоняет голову набок, из-за чего его волосы беспорядочно встряхиваются. — У меня есть одежда, — говорит Тэхён. На непонимающий взгляд Чонгука младший поднимается на ноги, направившись к шкафу. Когда он распахивает его, то содержимое порядочно удивляет, ведь он полон всяких разных вещей, но, конечно же, однообразных хмурых цветов. Чонгук поднимается на ноги, жмурясь от боли, сковавшей шею, и становится возле младшего. — Могу пошутить, что купил на чёрном рынке, но не буду, — всё-таки смеётся Тэхён, отчего и Чонгук широко улыбается, опустив голову. — Снимай футболку, она в грязи, выбери другую, эту — постираю, верну, точно-точно, — хихикает Тэхён. Старший мотает головой, всё также не в состоянии поверить в то, что он не один. В кои-то веки. — И у тебя, — указывает Чонгук рукой. Тэхён понимающе осматривает свою футболку, испачканную, и тут же снимает её через голову, отбросив на кровать. — Классика, — хмыкает он, начав копаться в шкафу, а Чонгук бесшумно стоит, наблюдая за тем, как перед его глазами мелькает кожа слоновой кости, словно фарфоровая. Такая идеальная, подтянутая. Чонгук неосознанно касается своей шеи, сглотнув. — Хочу серую, — бормочет Тэхён, вытягивая перед собой футболку, а затем поворачивается к старшему, будто примеряя её на себя, — пойдёт? — Угу, — кивает Чонгук. — А ты чего стоишь? Переодевайся, — смеётся Тэхён, хлопнув парня по плечу, а затем наконец надевает несчастный клочок тонкой ткани, прикрывая спину, грудь, выпирающие рёбра, и заправляет привычным образом в шорты. — Мне и так н-нормально, — выпаливает Чонгук, пытаясь смыться, но младший тут же вырастает перед ним. — Ты что, смущаешься? — любопытствует он кокетливым голосом. — Неужели смущаешься? — подначивает Тэхён, тыча Чонгука пальцем в живот. — Я могу отвернуться. Тэхён, сказав это, действительно отворачивается и даже прикрывает лицо ладонями. — Только на десять секунд, — предупреждает он, начиная обратный отсчёт. Опешив, Чонгук секунду думает, а затем мигом снимает футболку с себя, заскакивая в первую попавшуюся, что оказывается не такой широкой, как собственная, из-за чего повторяет контуры тела. — Один! Тэхён поворачивается как раз тогда, когда Чонгук пытается справиться с верёвкой, обмотавшей его, и присвистывает. — Фигурка покруче моей! — Что? — замирает Чонгук. — Ох, дай помогу, ты такой неловкий! — хихикает Тэхён. Он оказывается совсем рядом, поправляет футболку, разобравшись с верёвкой, и разглаживает складочки, похлопывая по плечам. — Предлагаю традицию. — Какую? — Обниматься, — улыбается Тэхён, — иди сюда, — милым голосом просит, самостоятельно схватив Чонгука в охапку. Получается так, что его руки обвивают талию, а Чонгук не знает, куда деть свои, поэтому пытается пристроить их на спине. Подбородок сам падает на макушку Тэхёна, рост которого будто для этого и высечен. — Странно, тепло, — бормочет Тэхён, — хотя мы мертвы. По сути. — У меня есть теория. — Теория? — вопрошает младший. — Какая? Он прижимается к груди Чонгука щекой, оказавшись вплотную, из-за чего невидимые ядовитые мурашки кусают кончики пальцев. — Это место ничем не отличалось бы от Земли, если б-бы люди были более смелыми? Тэхён, задумавшись, непонятно кивает. — Чем-то похожим, думаю, однажды. — А что, если Земля раньше была чем-то подобным? Что, если Земля — тоже для тех, кто убил себя? Или для тех… кого убили? — Но у людей нет особых шрамов с рождения, никаких напоминаний вроде… верёвки, — неловко говорит Тэхён, потому что это действительно пугает. — Есть, конечно, родинки, веснушки, родимые пятна, но я не думаю, что… Разводы на шее Чонгука действительно похожи на космическое цветение, но это совсем не красиво. Наоборот. Ужасающе. Космос — опасен. — Верно, ничего особенного нет, — кивает Чонгук, — но только снаружи. Тэхён понимает смысл сказанных слов. Соглашается. — Есть люди, которые себя сжигают, — шепчет Тэхён. — Как они выглядят? — Как кучка пепла. И всё равно чувствуют всё. Чонгук на миг представляет, каково это, и его пробирает ознобом. — Что ж… — Тэхён отстраняется, поджав губы, и бегает взглядом по комнате, словно не зная, что сказать. — Пойдём сажать цветы? И старший с удовольствием соглашается. Образовалась традиция — засыпать вместе, почему-то на полу, а просыпаясь, — обниматься, будто бы при встрече. Перед сном — тоже. Те растения, что Тэхён с Чонгуком посадили в его дворе, прижились. Даже больше. Красочный сад сравнялся по красоте с садом младшего, отчего тот начал ворчать, что ученики не могут превосходить своих учителей. Коллективно было решено объединить два соседних двора, чтобы растений было ещё больше. Парни снесли забор, разобрали его, спрятав колки за домом Чонгука, и засеяли, засадили всё свободное пространство, лишь оставив тропинку, выложенную из щебня, от дома к дому. Кроме Намджуна, что удавалось встретить ранее, Чонгук наткнулся ещё на нескольких людей. Они все казались напуганными, неразговорчивыми или такими, которым внешний мир — чужд. Чонгук был бы точно в таком же состоянии, если бы в его первый день здесь рядом не оказалось Тэхёна. — Ты говорил, что года научили не доверять людям. П-почему помог мне? — однажды спрашивает Чонгук. Парни сидят возле входной двери на ступенях, которых три, наблюдая за тем, как благоухают растения. Они действительно не такие, как на Земле. Цветы кажутся намного ярче и живее, возможно, это из-за контраста с внешним миром, но даже солнце будто бы светит чуть менее тускло, ведь бутоны роз поворачивают к нему свои головы. — Либо я соврал и всё-таки доверяю всем подряд, — загибает Тэхён палец, — либо ты мне показался надёжным. Чонгук прыскает в кулак от смеха, покачав головой. — Надёжным? Вспоминая первую встречу… Это точно не то слово, которое бы подошло. Тэхён, вытаскивая ниточки из дырявых джинсов на коленях, тоже улыбается. Так улыбается, словно разговаривает с ребёнком. — Надёжность — это не твоё телосложение или то, как быстро ты ориентируешься в стрессовой ситуации, — он поворачивается, взглянув на Чонгука. — Единственное, что неизменно прямо сейчас после смерти и действительно важно, это твои глаза, — он рассматривает их. — Целый океан надёжности. Удивлённо приоткрыв рот, Чонгук спешно отворачивается, не выдержав напряжения, и солнечные лучи касаются его кожи на щеках. А солнце ли? — Это не лесть, — тихо говорит младший. — Кстати, почему бы нам не сделать это место максимально пригодным для жизни? Чонгук поворачивается, сканируя воодушевлённость взглядом. — Ну, например, для начала… Изобрести обезболивающее? — он неловко смеётся. — Как считаешь? — У нас ничего для этого нет, — растерянно шепчет Чонгук. Это то же самое, что начало существования на Земле. Но у человечества же получилось? Тэхён, колеблясь несколько секунд, касается ладонью щеки Чонгука, повернув к себе. — Мои внутренности словно разрываются изнутри, но, когда ты обнимаешь меня, не так сильно больно, — его большой палец выводит круги на скуле старшего, пока тот боится пошевелиться, — а что, если я тебя поцелую? Растерянный Чонгук не успевает издать и звука, как к его губам прижимаются другие — мягкие и пересохшие, отчего глаза бесконтрольно закрываются. Чонгук хочет промычать в поцелуй от удовольствия, шумно выдохнуть, не отрываясь, но лишь неподвижно сидит. Младший, оторвавшись, заглядывает Чонгуку в глаза, натыкаясь на непомерную печаль и что-то ещё. — Чонгук? — испуганно звучит имя из уст младшего, который тут же одёргивает руку. — Прости, я… — он касается своих губ пальцами, отодвигаясь, и мотает головой. — Мне показалось, я подумал, было такое предположение… Надо полить лютики, пора их полить, — бормочет себе под нос Тэхён, срываясь с места, но Чонгук хватает его за запястье, вернув в прежнее положение, и глубоко целует. Руки сами обхватывают щёки Тэхёна, впервые так просто касаясь кожи под глазами, и губы пытаются перебирать друг друга, что получается с трудом, ведь они совершенно пересохшие, языки сплетаются неловко и очень осторожно, ведь нет ни капли слюны, что кажется невыносимой пыткой. Но всё равно приятной. Как они могут жить таким образом? Очевидно, что они не люди. Очевидно, что они не призраки. Очевидно, что не просто ходячие мертвецы. И очевидно, что сердца, неспособные качать кровь, всё равно трепещут. Тэхён оказывается вплотную прижатым к Чонгуку, его руки перебирают футболку на груди старшего, перебирают струны души. Душа есть — это самое главное. — Чонгук… — шепчет в губы младший, тут же сталкиваясь с Чонгуком лбами, словно ища поддержки. — М? — Это приятно. — Очень, — соглашается старший. Его руки осторожно блуждают по телу младшего, впервые касаясь острых плеч, прикрытых лёгкой хмурой тканью. — Если бы я знал, что ты где-то есть, то нашёл бы намного раньше. — Было бы неплохо, встреться мы при жизни, — горько хмыкает Тэхён. Чонгук кивает, соглашаясь, а младший вновь тянется к губам. Бутоны цветов и листья шуршат, будто радуясь за своих создателей. Условно говоря. Ведь это именно Тэхён случайно нашёл странные семена и начал со скуки выращивать, ведь это именно он каким-то образом смог достичь такого результата, разнообразия видов, а затем и Чонгука подключил. Усеянная цветами земля кажется отдельным островом среди серости. Если бы парни могли ощущать запахи, то это был бы настоящий взрыв, сладко ласкающий ноздри, это была бы настоящая химия. Тэхён ведёт пальцами, едва касаясь, по груди Чонгука, соскальзывая на рёбра. Они сидят на кровати друг напротив друга в совершенно смущённых позах и с такими же лицами, ведь тела почти обнажённые. Тэхён в нижнем белье, на старшем ещё и джинсовые шорты. — Это приятно? — шепчет Тэхён с блестящими глазами, словно отражающими звёзды. Но нет ни звёзд, ни лун. Ночи тёмные. — Д-да, — кивает старший. Кожа, поражённая касаниями Тэхёна, кажется обожжённой, от этого Чонгук вздрагивает, но не прекращает пристально наблюдать за сосредоточенным выражением лица перед собой. Пальцы младшего проходятся по каждому ребру, оглаживая, а затем он придвигается ближе, замирая у лица Чонгука. — Если тебе неприятно, то оттолкни, — просит, — лучше сразу, чем потом. Я привяжусь к тебе. — Привяжись, — шепчет Чонгук, кивая на верёвку вокруг собственной шеи. Он — уже. Тэхён несмело прижимается к губам, затем перемещается на их уголок и покрывает быстрыми поцелуями белоснежную кожу. Вкуса тоже нет, но младший отчего-то уверен, что Чонгук может быть цветочным нектаром. Носом младший проводит по завиткам ушей, лаская их, затем спускается к шее. Она отталкивает, и Тэхён ненавидит то, что она выглядит так. Пальцы Тэхёна сами находят шейные позвонки Чонгука, исследуя, но он не врач, не разбирается в анатомии, поэтому не понимает на ощупь, были они переломаны или нет. Если да, то скорее всего между вторым и пятым. Чонгук сходит с ума от касаний губ к собственным плечам и ключицам. Ему хочется стонать из-за того, что зубы Тэхёна иногда неловко прикусывают кожу, поэтому он стонет, но совсем тихо, интимно. Ощущение, что вокруг — пустота. Среди пустоты два человека кажутся более значимыми. Человека? Старший уверен, что он возбуждён, уверен, что его грудь вздымается так, словно он тяжело дышит, а на теле вот-вот выступят капельки пота. Это то, что он чувствует. Но его тело не может вести себя подобным образом. Всего лишь душа. Всего лишь? Лишена всего. Кроме. — Хочу целовать тебя вечно, — шепчет Тэхён. Его губы на солнечном сплетении, они сплетаются, руки — Тэхёна, Чонгука — сплетаются, младший целует ниже, покрывает бёдра сквозь ткань поцелуями, до самых колен, а затем обратно. Тишину разрезает звук молнии джинсовых шорт, и Чонгук приподнимается, чтобы младший стащил их, отбросив в сторону, и вновь принялся исследовать губами части тела. Вены на ногах Чонгука то виднеются, то пропадают, словно испаряются навсегда. Но не бывает «навсегда». Они появляются вновь, словно никогда не пропадут снова. Но не бывает «никогда». Тэхён давит на грудь Чонгука, вынудив лечь на спину, и умещается между его разведённых ног. Младший стоит на коленях, целуя попеременно лодыжки и пальцы Чонгука. Он не оставляет без внимания ни один из них, несколько поцелуев дарит мизинцу. Откинув голову на подушку, Чонгук задыхается, несмотря ни на что. Младший касается внутренней стороны бёдер — пальцами, губами — проходится по тазовым косточкам, ласкает каждый миллиметр тела, наслаждаясь тем, как мычит Чонгук, а затем оказывается в его руках, прижатым к груди. — И ногами обними меня, — хихикает Тэхён. А Чонгук делает так, как сказано, и любуется действительно покрасневшими губами. — Обнял. — Отпускать не имеешь права. Тэхён шутит, старший это понимает, но серьёзности данные слова всё равно не теряют. — Мне пообещать, что этого не случится? — шепчет в губы Чонгук. Младший не раздумывает над ответом. — Нет, никогда ничего не обещай, даже если абсолютно уверен. Завтра мир может рухнуть вместе с громкими словами. Чонгук проводит пальцами по щеке Тэхёна, а тот тянется слепым котёнком к ним, словно к теплу, и целует тыльную сторону ладони, двигаясь к запястьям. — Ладно, — кивает Чонгук, утопая в новом глубоком поцелуе. Он путешествует по телу Тэхёна руками. Неопытно. Несмело. Но каждый довольствуется тем, что руки на талии, руки на бёдрах, руки на ягодицах и между. Трепыханием лепестков, разрядами тока. Чонгук запоминает каждую деталь, Чонгук целует все родинки на теле Тэхёна, которые находит. На кончике носа самая заметная, но кроме неё — ещё великое множество. Множество точек, имеющих цвет, из-за этого — имеющих вес, кажется, что и вкус — тоже. Горько-сладкий. Солёный? Возможно. Пальцы останавливаются на родимом пятне на боку, Чонгук проводит по нему языком, причмокивая, а младший смеётся, пытаясь его отпихнуть, потому что вообще-то щекотно! А Чонгук только радуется, специально начиная щекотать. Тэхён безудержно хохочет, ворочаясь на кровати, а Чонгук, восседая на его бёдрах, тоже смеётся, пальцами изучая пространство между рёбрами, где младший чувствительнее всего. Между вторым и пятым с левой стороны. В итоге младший скатывается с кровати, с громким стуком падая на пол, и убегает из комнаты под заливистый смех Чонгука, но его всё-таки перехватывают в следующей, закружив, а затем усаживают на стол. — Космическое цветение, — морщит нос Тэхён, — ты не имеешь права быть таким злым. Старший целует в лоб, спускаясь по переносице к губам. Сухие поцелуи кажутся слишком чувственными для того, чтобы Тэхён сразу же не заткнулся, прикрыв глаза. Лишь белоснежные трепещущие ресницы выдают всю его взволнованность. — Я и не злой, — улыбается Чонгук, сплетая языки в сложном танце. Словно вальс, когда партнёры наступают друг другу на ноги. Но тут всё проще — одна пара ног. Чонгук подхватывает Тэхёна на руки и целует слишком долго, прижав к стене, потому что сил дойти до комнаты — не хватает, выдержки — тоже. Чонгук целует Тэхёна при каждой удобной и неудобной возможности. И Тэхён его — тоже. А ещё, когда слишком больно. Когда Чонгук кричит, сжимая горло, и пытается плакать, распластавшись на полу. Когда Тэхён теряется среди цветов, потому что валяется на земле, схватившись за живот. — У меня невероятная идея! — кричит Тэхён, подбегая к Чонгуку. Тот послушно копается в земле, как ему и было велено, но радостный голос заставляет бросить занятие, а Тэхёна — поймать в объятия. — Мы должны, мы… — запинается младший, жестикулируя руками, вызывая у Чонгука смех. Он целует морщинку между бровей Тэхёна, касается испачканными руками белоснежных волос, заправляя за уши. — Сделаем лучше, чем на Земле, — с открытыми широко глазами объявляет Тэхён. Чонгук видит в них океан. Океан решимости. — Солнце, посмотри на солнце! — восклицает младший, из-за чего Чонгук задирает голову кверху. — И что? — Посмотри на лучи. — И что? Тэхён бьёт Чонгука по груди со словами: — Внимательнее смотри! Лучи светят ярче только над цветами, понимаешь? Младший выпутывается из рук Чонгука и обводит всё вокруг жестами. — Н-не очень… — признаётся старший. — С кем я связался?.. — обречённо стонет Тэхён. — Мы должны засадить всё цветами! Это залог успеха! Нутром чую, — он решительно дёргает ногой, из-за чего Чонгук сгибается, смеясь. — Прости, прости, — бормочет он, — я просто… Не могу привыкнуть к тому, что ты похож на ребёнка. — Я и есть ребёнок! Мне шестнадцать лет! — Да ты старше меня! — Но умер я раньше! — Нашёл чем похвастаться! — Так, стоп, — серьёзно говорит Тэхён, — ещё слово и я… я… — Ты?.. Чонгук задирает подбородок вверх, пытаясь сдерживать смех, из-за чего младший бросает в него горсть земли. — Забросаю тебя, — решительно выпаливает он. — Я первый тебя забросаю! Брови Тэхёна взлетают вверх, и он в неверии мотает головой. — Я пригрел змею на груди! — Я пригрел змею на груди! — копирует его тон Чонгук, высунув язык. — Ты!.. Ты жулик… — шепчет младший, начиная бросаться землёй. Чонгук, как и говорил, в стороне не остаётся. Двор заполняет громкий смех, по воздуху летают горсти земли, рассыпаясь на тысячи мелких частиц, а цветы взволнованно шуршат листьями, потому что парни опасно бегают между ними, почти не смотря под ноги. — Стой, Чонгук, стой! — смеётся Тэхён, прикрывая лицо руками, и старший действительно останавливается. Тэхён перед ним весь испачканный, словно вымазанный в сажу, похожий на домовёнка, не иначе, а сам Чонгук выглядит, кстати, совершенно так же. — Перемирие, — протягивает Тэхён мизинец, который старший не сразу, но пожимает своим. — А теперь мой план: мы засаживаем всё цветами. Это первый пункт моего плана. С чего-то надо начинать. Поддерживаешь идею? — Поддерживаю все твои идеи, — говорит Чонгук, притягивая Тэхёна за мизинец ближе, чтобы оставить поцелуй-бабочку на кончике носа. — Значит, за инвентарь и погнали, — радостно говорит младший. Парни, даже не умывшись, берут в руки по охапке выкопанных с корнями цветов, Тэхён — лопату, Чонгук — ведро воды, и идут в соседний дом. — А кто здесь живёт? — шепчет Чонгук. — Понятия не имею, — таким же тоном отвечает младший, стуча в дверь. Спустя несколько минут на пороге появляется парень с широко открытым от удивления ртом. Перед ним — два тоже удивлённых персонажа, рассматривающих с ног до головы, но они скорее похожи на только вылезших из могилы утопленника и висельника. Перед Чонгуком и Тэхёном — парень чуть старше их. У него, конечно же, белоснежные волосы и всё по списку… Он кореец с красивыми глазами, пухлыми губами… И самой настоящей дырой во лбу. Присмотревшись, можно увидеть внутренний состав черепной коробки. — Застрелился, — шепчет Тэхён старшему, прикрывшись ладонью. — Простите? — подаёт голос хозяин дома. Кажется, он еле стоит на ногах. Тэхён, тут же выпрямившись и широко улыбнувшись, протягивает незнакомцу охапку самых разнообразных цветов. — Мы пришли засадить твой двор цветами, парень, чтобы жить счастливо! И любую боль можно преодолеть.