Обними меня

Хиджиката смотрит на свои окровавленные руки и не может продолжать сохранять отчужденность на лице – не в его правилах убивать девушек, ставших на неправильный путь, но сегодня правилами пришлось поступиться. Острое лезвие слишком легко разрезало светлую мягкую кожу, и кровь, брызнувшая на его костюм, попала на глаза и руки. - Хиджиката-сан, вы такой неряшливый, - подкалывает Сого. Тоширо кидает в его сторону быстрый взгляд, замечает такие же яркие багряные пятна на форме и трет ладони о грубую ткань штанов. Возможно, было бы не так мерзко, если бы напоследок девушка не решила ему исповедаться. Раскаяться во всех своих грехах, повторять бесчисленное множество раз, что ей нет прощения и что смерть – самый простой способ умереть. Было бы не так противно, если бы она за это его не поблагодарила. Кожа ладоней краснеет, неприятно жжется, и чужая кровь на лице медленно подсыхает. Темные волосы раздражающе липнут ко лбу, закрывают уставшие и измученные глаза. Господи, кто бы знал, как он устал. Устал вырезать всех и каждого, не взирая на бунтующее нечто внутри, что с каждым разом заставляло проникаться к преступнику, надеяться на какие-то мелкие семена добра внутри их прогнивших душ. Кажется, он совсем размяк. - Сого, я домой. Окита отчего-то сегодня не столь многословный – кидает всего одну едкую колкость и даже не направляет клинок на сердце коллеги в привычном намерении убить. Связано ли это с тем, как в последнее время их нагружают, Хиджиката не знает. Ему просто хочется избавиться от того мерзкого осадка, что колет кончик языка и неприятно спускается по глотке. Странное чувство. Неприятное, и от того, как стремительно оно разрастается, хочется вывернуть себя и свои органы. Тоши закуривает первую сигарету за сегодня, вдыхает медленно, растягивая настолько, насколько способен выдержать нехватку никотина его организм. Он носился за опасной группировкой наркоторговцев несколько дней, почти не спал, отдавая все свои силы на их поиски, – пришлось даже отложить свои особые блюда с майонезом в сторону. Только гордость за их поимку так и не желала награждать его за такие жертвы. - Оогуши-кун? Хиджиката глупо моргает несколько раз, разглядывая своего знакомого так, словно действительно видел его в первый раз. Залепленное лейкопластырями лицо кажется не менее уставшим, но все еще бодрым для того, чтобы не повалиться на деревянном мосту ничком. - Что, дерьмовый день? – В голосе Гинтоки не слышится ни капли язвительности или желания начать небольшую словесную перепалку, которую они с Тоширо любят устраивать при каждой встрече. Он слишком расслаблен, позволяя зам. кому пробежаться по его фигуре оценивающим взглядом. - А у самого? Ты дрался с монстрами, что ли? – Гинтоки вопросительно приподнимает брови, становясь рядом с Хиджикатой и облокачиваясь поясницей о перила – она ныла так, что Гин чувствовал, как ломается его позвоночник. - Нет, просто побрился неудачно. - Так, что шею порезал? – Самурай лишь хрипло посмеивается, в то время как Тоши, щурясь, напрягается. Рана слишком аккуратная, точная, и – он может поклясться – только благодаря навыкам Гинтоки тот избежал мучительной смерти. Наверняка противник был наемным убийцей, и, судя по бинтам на руках, впитавших алую кровь, бой закончился сравнительно недавно. - Какой же ты нудный, Оогуши-кун. - Не называй меня так. Хиджиката ворчит по привычке. На самом деле, он уже давно привык ко всем этим странностям Гинтоки, особенно связанным с коверканьем имен; будет же странно, если он перестанет возмущаться и просто позволит этому кучерявому любезничать с ним? - Не хочешь сходить выпить? – Гинтоки смотрит пронзительно, долго, выжидая ответа с неким трепетом. Кажется, он даже задержал дыхание. Хотя, Хиджикате наверняка просто чудится. Он заработался. Саката не такой человек, который будет переживать из-за какой-то мелочи, вроде этой. Только от внимательного взгляда Тоши не ускользает, как израненные пальцы сжимают край кимоно. На улице слишком тихо. Даже когда на район Кабуки опускается ночь, жизнь здесь не прекращает бурлить. Обычно. Но сегодня отчего-то все не такое, как всегда. Работа не осталась где-то далеко, усталость не только высасывала все силы, но и странным образом пьянила, а Гинтоки… был слишком открытым, простым, позволял увидеть Хиджикате, все, что тот только захочет: тревогу, изнеможение, желание найти в ком-то поддержку. Для Гинтоки – обычно зажатого, пытающегося показать только созданный им образ бездаря – это было странно. Но страннее всего то, каким был сам Тоши. При виде глубоких ран белобрысого внутри что-то неожиданно сильно сжалось, вызывая недоумение и желание избавиться от подобных ощущений. Непонятно откуда взявшаяся забота и переживания за Сакату на миг окатили его с головой, заставляя все еще грязные руки подрагивать. - Ты все еще молчишь. Тоширо в очередной раз глупо моргает, и Гинтоки уже начинает сомневаться в здравомыслии зам. кома. Тот, кажется, функционирует из последних сил. - Прости, ты прав, день был тяжелый. Вот и выпадаю из реальности. - Тогда шуруй домой, - беззлобно бурчит Гин, и Хиджиката прекрасно видит тень разочарования. – Проспись, а то ты меня уже пугать начинаешь. - Слышь, - Тоши толкает Гинтоки в бок и застывает, когда тот сгибается пополам, прикрывая ушибленное место. На лбу мгновенно проступает холодный пот, в глазах играют черные пятна, и Саката чувствует, как ноги становятся ватными. Пальцы цепляются за толстую деревяшку в надежде не упасть в прохладную воду, только Гин все еще не видит, лишь ощущает, как чужие пальцы осторожно – с неприсущей Хиджикате нежностью – касаются его плеча. Даже через ткань они кажутся горячими. – Эй, я же несильно тебя… - Ай-ай, Оогуши-кун, как ты мог? Придется тебе брать на себя ответственность. - Сделать смешную гримасу не получается от слова совсем – мышцы лица словно парализует от нестерпимой боли. - Гинтоки, придурок, если ты сейчас кони двинешь… - Перестань, столько заботы в голосе…Ты точно Хиджиката? - И хватает же тебе ума!.. Подонок, ты в больницу обращался? - А ты думаешь, я сам себя что ли всем этим дерьмом залепил? – Гинтоки делает глубокий вдох, прохладный ночной воздух несколько отрезвляет, и боль, ударявшая чуть ли не в мозг, постепенно отпускала. Хиджиката все еще был рядом, сидел в паре сантиметров и неровно дышал, шаря в карманах и пытаясь найти зажигалку. - Блять, сколько же от тебя мороки. - Оогуши-кун, у меня все еще есть руки. И они могут оставить на твоем лице красивые синяки. - У меня и так на лице всякого много. - Да, я вижу. Оставляешь в качестве трофея? – Хиджиката молчит, вертит сигарету между пальцев, вновь уходя куда-то глубоко в свои мысли, и Гинтоки поджимает губы, когда тот хмурится сильнее обычного, когда на лице отпечатывается видимое невооруженным глазом отвращение. Произошло явно что-то такое, что задело Тоши за живое. И Гину как-то неосознанно стало неудобно, что он заставил вспомнить Хиджикату об этом вновь. - Так что, - подает он голос, прокашлявшись, и видит, что Тоширо слушает его внимательно, - если ты не тащишь свою задницу домой, не хочешь пропустить по стаканчику? Хиджиката отпивает немного саке, смакуя его на кончике языка, стараясь пригубить тот ворох чувств и мыслей, что уже долгое время не отпускали его. Понимание того, что внутри него что-то кардинально менялось, пугало. Похлеще схваток, где против него одного выходило человек двадцать с автоматами и острыми катанами. - Как там твои дети? Гинтоки на миг зависает, пытается понять, о ком говорит Тоши, и наливает еще саке из токкури. - Кагура отсыпается дома, Шинпачи, скорее всего, тоже. - Скорее всего? - Мы замахались сегодня с поручением. – Саката привычно прерывается, оставляя самое интересное для себя. Всегда он такой: хвалится за несуществующие подвиги, а о настоящих умалчивает, будто специально дразнит. Только как бы Тоширо не хотел узнать, как же самурай, далекий от полиции, получает с каждым разом раны все серьезнее, он никак не мог узнать правды. - Тебе обязательно браться за такое? - Ой-ой, Оогуши-кун, чего это ты такой откровенный сегодня? Неужто так сильно за меня волнуешься? – Гинтоки замечает промелькнувшую тень на лице собеседника и быстро старается перевести тему. Не хочется ему слушать откровения зам. кома; в последнее время они слишком его цепляют, заставляя внутренности пульсировать. В забегаловку заглядывает какой-то самурай, и Тоширо приходится подсесть к Гину, почти вплотную, чтобы мужчина смог примоститься куда-то рядом. Хотя, может, просто не хотелось, чтобы он разделил их, разрушил ту легкую и непринужденную атмосферу, что поселилась между ними. От Гинтоки веет теплом. Их руки достаточно далеко друг от друга, но Тоши все равно незаметно касается пальцами чужих ран, и чувствует, как это тепло передается ему. Совершенно необычное ощущение, но такое приятное, что Хиджиката откровенно пялится на Сакату несколько мучительных минут и только после вздернутых от немого вопроса бровей выдает короткое: - Обними меня. - Что? Хиджиката понимает, как глупо он сейчас выглядит: щеки заливает яркий румянец, голос дрожит от напряжения и скачет так, словно он нерадивая старшеклассница, которая признается своему возлюбленному. В принципе, очень похоже. Для Хиджикаты даже простые объятия – что-то из ряда вон выходящее, а тем более со стороны Гинтоки. Но…они действительно нужны были ему. Прямо сейчас. От Гинтоки. Человека, с которым Тоширо готов был собачиться целыми днями, подкалывать и изводить. И если бы на душе не было так паршиво, если бы алкоголь не придавал ему сил, он ни за что в жизни не смог бы такое даже выговорить. - Обними меня. - Ты головой, что ли, ударился? – И Саката – произвольно или нет – мягко касается его волос, задерживается на макушке и сокрушенно вздыхает. Вот надо же было встретиться с этим чудаком, который вел себя сегодня чудаковатее обычного. Гинтоки несмело трогает чужие плечи, медленно ведет вдоль лопаток и, удивительно сильно дрожащими пальцами, притягивает его к себе – простые объятия выглядят куда более бесстрастными, чем то, что вытворяет Гинтоки. Повар бросает им обидную фразу о том, что самураям негоже проделывать все эти манипуляции при других людях. Хорошо хоть не подчеркнул, что им, как мужчинам, априори делать такого не подобает. Даже через плотную форму Хиджиката слышит, как бьется чужое сердце, как заходится в таком диком танце, что Тоши стал серьезно переживать, как бы оно не вырвалось наружу. Но…стоит сосредоточиться на том, как пульсируют кончики пальцев Гина, как дрожь пробивает их, как осторожно он притягивает его ближе. С такой опаской, что Хиджикате впервые за сегодня хочется рассмеяться. Звонко, от души. Гинтоки слишком хрупко к нему относится, касается как-то нежно, несмотря на напускное недовольство и гнусное желание открутить Хиджикате голову, если тот попросит нечто подобное еще раз. - Погладишь меня? - У тебя точно кукуха поехала, - вздыхает Гинтоки, но послушно гладит подтянутую спину; Хиджиката совсем обмякает в его руках, чуть ли не виснет на нем, обнимая в ответ, зарываясь в серебристые волосы. Тоши будто искал в ком-то опору, и думать, что им совершенно случайно стал Гинтоки, было неприятно. - Прости, что заставляю. - Да, ладно, - Гинтоки хмыкает. Обычно после таких слов все заканчивается, только у Хиджикаты, видимо, было свое мнение на этот счет. Он лишь удобнее перехватил самурая и сжал его так сильно, что послышались ужасающие хрипы со стороны Сакаты. – Твою мать, Хиджиката, если ты собираешься меня убить… - Извини. Частые извинения Гинтоки тоже не нравились. Было в этом что-то неправильное. - Может, тебе пора завести девушку? Негоже ужасающему зам. кому шинсенгуми обниматься с мужиком по ночам. - Не хочу. Если появится девушка, придется строить отношения, а на одну ночь…Могут пойти ненужные слухи. - А так, значит, не пойдут. - Бля, Ёрозуя, заткнись. – Хиджиката теряется в чужом изгибе шеи, вдыхает аромат Гинтоки, пропитанный кровью и сладким клубничным молоком, и эти странные объятия отчего-то сейчас кажутся самыми правильными. Гинтоки далеко не хрупкая барышня, а самурай – тот еще бездельник и ханжа, конечно – но он способен постоять за себя, защитить других, спрятать их за своей спиной. И Хиджиката впервые чувствует себя обычным человеком: слабым и хрупким, которого иногда тоже надо прикрывать, обнимать и заботиться. Совсем чуть-чуть, но ему тоже хочется почувствовать себя кому-то нужным. Пиздец, приплыли. - Ладно, с этим точно надо завязывать, - он всего на миг прижимает Сакату к себе ближе, пытается запомнить все ощущения, все то тепло, которое окутало его, словно одеяло, и хочет выбраться. Только Гинтоки смыкает руки, не позволяя разорвать объятий, и как-то по-серьезному заглядывает в темные глаза. - Хиджиката, если… - Он вдруг запинается, хмурится, потому что понимает, насколько неоднозначно это звучит, и прокашливается. Плевать, раз начал, надо закончить. – Если тебе понадобится это снова, говори. - Фу, блять, Ёрозуя, лучше бы ты молчал.