Осторожно, двери закрываются!

Лампочка загорается красным. Автоматические двери разъезжаются. Сквозь запотевшее стекло просматриваются неясные силуэты. Люди, сбившиеся в кучку под козырьком остановки, больше напоминают нахохлившихся птиц в своих надутых пуховиках и разномастных шапках. Сехун наблюдает, как один человеческий поток сменяется другим. В салон врывается морозный воздух и аромат ванили из кофейного ларька поблизости. Холод цепляется за кончики пальцев, пробирается под воротник. Уставшие глаза слипаются. Сехун вжимается затылком в потертую обивку сидения, прячет ладони в длинных рукавах старой парки. Пуховики шуршат внутри салона словно один гигантский кулёк. Лампочка гаснет. Двери закрываются. И автобус медленно набирает ход. Мерный гул мотора лучше любой колыбельной. Сознание балансирует на грани между явью и сном. Наверно поэтому до боли знакомый образ кажется скорее иллюзией. Расфокусированный взгляд бездумно блуждает по незнакомым лицам, выделяя какие-то бессмысленные мелочи: следы от ручки на рукаве чьей-то куртки, смешной брелок в виде оленя на рюкзаке, замотанный скотчем провод от наушников, упавшая на пол варежка. Мимоходом цепляется за точеный профиль, смоляные пряди волос, и уплывает куда-то вбок, утыкаясь в аляповатую фиолетовую сумочку, усыпанную блестками, от вида которой где-то за глазными яблоками рождается тупая тянущая боль. Сехун обрабатывает поступившую информацию неспешно. Для начала, находит новую точку фокусировки, лишь бы не видеть жуткую сумку напротив, вспоминает про забавный брелок, и пытается выудить из памяти, откуда этот олень ему знаком. На ум ничего дельного не приходит и, махнув на это дело рукой, снова возвращается к созерцанию лица, ставшего уже почти родным. Мягкая дрема, что окутала его с головой, рассеивается, словно кто-то щелкнул выключателем, врубая все функции мозга на полную. Сехун почти готов ущипнуть себя, лишь бы убедиться, что не отрубился в дороге. Сколько он не видел этого парня? Пол года? Больше? Это на самом деле так глупо - радоваться человеку, который даже не знает о твоем существовании. Они всего лишь ездят одним маршрутом. Точнее - ездили. Сейчас Сехун уже не уверен как долго это продолжалось. Наверное пару лет. Он на четвертом курсе, переехал - когда закончил первый, значит уже почти три года, как он возвращается с учебы именно этим рейсом. Но как давно они попадают на один и тот же автобус он точно не вспомнит. Впервые взгляд зацепился за миловидное лицо бездумно. "Симпатичный" - подумал Сехун. И про себя же усмехнулся нелепой мыли. Они казались ровесниками, ездили в один район, и, судя по эмблеме на кофейном стаканчике, что нет-нет да появлялся в руках у незнакомца - закупались кофеином в одной и той же лавке. "Наверно студент" - здраво рассудил Сехун, в сотый раз всматриваясь в уже изученное до мелочей лицо. Что-то в этом парне приковывало взгляд, хотя в целом внешность казалась заурядной: чуть полноватые губы, темные глаза, такие же черные как смоль волосы, слегка загорелая кожа, словно он только вернулся с курорта. По сути он ничего о нем не знал. А потом он и вовсе пропал. Сложно угадать, что могло стать причиной. Может он и не студент. Он мог переехать. Сменить работу. Купить машину. Или попасть под неё. Нелепо скучать о том, кого не знал. Но Сехун не любил перемен. Не любил, когда в его четко выстроенный мирок вторгалось нечто неподвластное, и все летело к чертям. Это был его автобусный попутчик и какого собственно хрена он решил, что может вот так исчезнуть? Словно из пазла выковыряли детальку и картина перестала быть цельной. Вроде особо и не заметно, но все равно уже что-то не то. Вместе с радостью узнавания пришла глухая злоба. Не то на себя, за глупый, почти ребяческий порыв, не то на нерадивого попутчика. Сехун дергает себя за отросшую выбеленную прядь, снова натыкается взглядом на мерзопакостную сумку, и решительно поднимается с сидения. Ему осталось ехать всего две остановки. И, либо он сделает что-то прямо сейчас, либо вообще сменит маршрут! - Привет, - говорит Сехун. И чувствует себя редкостным придурком. Он только что поздоровался с совершенно незнакомым парнем в общественном транспорте. Хорошо, что он выходит почти на конечной и людей в салоне осталось совсем немного - свидетелей его позора будет поменьше. Тишина в ответ затягивается. Мягкие черты лица ожесточаются, темные брови сходятся на переносице. Под внимательным взглядом становится неуютно, а темная радужка словно наливается еще большей, непроницаемой чернотой. - Ты не должен меня видеть, - голос звучит глухо и надломлено. Сехун открывает рот и ничего не сказав - закрывает обратно. Мысль сбивается с уже выстроенного логического пути. "Это что - шутка такая? Или может он псих?" - О растерянно чешет затылок. А странный попутчик резво изворачивается, в последний момент проскальзывая наружу, сквозь уже закрывающиеся двери автобуса. Сехун оглядывает опустевший салон. Только пожилая леди в самом хвосте и молодая пара на боковом сидении. Девушка смотрит на него снизу вверх чуть вздернув тонкие брови и несмело улыбается. Кажется эта сцена ее озадачила. - Извините, - зачем-то говорит Сехун, быстро кланяясь, и уходит в самое начало салона где совсем никого не осталось. До его станции всего минут пять движения, но ощущение неловкости давит на грудную клетку бетонной плитой. "Что вообще это значит - "Ты не должен меня видеть"? Может он хотел сказать, чтобы я больше не пялился?" - сквозь скрип зубов приходится признать себе, что, да - пялился, пусть и аккуратно, словно невзначай задерживая взгляд, направленный будто бы в окно. Снова становится зябко. Холод, отошедший на задний план, пробирает до самых костей. Сехун натягивает шарф до самого носа, утыкаясь лицом в мягкий ворс. Пальцы мелко дрожат. И только вываливаясь в вечерний сумрак из нутра салона Сехун осознает как же тепло было внутри! Ледяной ветер бьет наотмашь. Тонкая подошва совсем не спасает и ступни кажутся кусками камня вмерзшего в асфальт. О тяжело шагает в сторону дома, прокручивая в голове странный диалог. "Ты не должен меня видеть". - И что вообще это должно мать вашу значить? - Вслух спрашивает Сехун у покрытого снежной шапкой кривого деревца у обочины. Дерево ожидаемо молчит и О чувствует себя до нелепого глупо. Ему осталось только начать общаться с цветами и питаться энергией солнца! Шарф намок от теплого дыхания и покрылся тонкой коркой льда, царапая искусанные морозом щеки. Губу подозрительно саднит - видимо лопнула. Настроение падает до такой же отрицательной отметки как и температура воздуха вокруг. Сехун пинает мелкий гравий под ногами и задумчиво жует пушистый шарф. Во рту мелкий ворс и медный привкус крови. Долго топчется у подъезда - заиндевевшие пальцы никак не справляются со связкой ключей. Жутко хочется курить. Электрический свет лестничной клетки режет глаза, зато внутри ощутимо теплее. Сехун тянет тяжелую дверь подъезда, пытаясь перебороть массивный доводчик, и отстукивает ногами о прорезиненный коврик, сбивая с подошв сероватый от грязи снег. По ту сторону улицы мелькает темный силует в знакомом пальто цвета жженого кофе и черный росчерк длинных прядей. Дверь гулко ударяется о косяк едва не отбив ему кончик носа. О чертыхается сквозь зубы и неловко отступает назад. - Кажется я схожу с ума, - зачем-то снова вслух произносит Сехун. И голос эхом разносится вверх по этажам, словно подтверждая его теорию. *** К вопросу о психической вменяемости Сехун возвращается только следующим вечером. Днем он слишком занят попытками хоть что-то понять на мучительно долгих лекциях и никотиновой ломкой. Он держится уже почти месяц, но рак легких начинает казаться все более радужной перспективой. В автобус Сехун садится бездумно, на автомате. Последовательность действий отточена за годы. Шарф снова лезет в рот, запекшаяся корочкой губа неприятно тянет. Проездной куда-то запропастился и Сехун долго роется в мешковатом рюкзаке, тихо матерясь сквозь зубы. Почтенного вида дама смотрит на него осуждающе. Сначала на тонкие, посиневшие от холода пальцы, потом - на выбеленные волосы, наверняка подмечает серебряный блеск металла в ухе. В маленьких темных глазках светится недобрый огонёк. Сехун наконец достает из недр рюкзака предательский кусок пластмассы и, быстро оплатив проезд, удаляется в другой конец салона от греха подальше. Только рассуждения на тему: "что за молодежь нынче пошла..." ему сейчас не доставало! Голова, забитая за день терабайтами, вроде как, полезных знаний, гудит не хуже трансформаторной будки. Холод кажется как никогда спасительным и Сехун прижимается горящим лбом к ледяному стеклу. Мрачная фигура вырастает позади, зловеще отражаясь в запотевшем окне темной глыбой. Сехун вздрагивает и резко поворачивает голову вбок. Шейные позвонки возмущенно хрустят. Его горе-попутчик стоит прямо над ним, крепко сжимая ладонью поручень и смотрит сверху вниз потемневшим взглядом. Именно в этот момент Сехун возвращается к размышлениям о вменяемости. А что если ему не показалось и вчера он видел его у своего подъезда? Этот парень что следил за ним? Ситуация выглядит пугающей и нелепой одновременно. От чего-то пробирает на смех. Сехун сдерживает рвущуюся наружу улыбку и просто глядит в ответ. - Привет, я Ким Чонин, - звучит настолько неожиданно дружелюбно, что Сехун не находится с ответом, на автомате пожимая протянутую ладонь. Чонин опускается на сидение напротив. В чертах лица нет и следа прежней напряженности, на губах легкая улыбка, а в глубине темных глаз озорные отблески мелькающих за окном фонарей. - Прости за вчерашнее. Неловко получилось. Я иногда говорю невпопад, - это совсем не звучит как объяснение, но Чонин выглядит искренним и немного смущенным. - Я О Сехун. И я тоже говорю невпопад, - выходит и правда как-то коряво. Чонин снова улыбается в ответ и Сехун позволяет себе расслабиться. Сейчас парень что сидит напротив выглядит вполне обычным. А он напридумывал себе всякой ерунды. Они ведут бессмысленный диалог о погоде и подорожании тарифа за проезд, как будто им по семьдесят. Но ничего более подходящего для поддержания разговора на ум не приходит. Сехун судорожно перебирает в мозгу обрывки информации, но самое интересное, что случилось с ним за последнее время - этот неуместный разговор в полупустом автобусе. За окном окончательно темнеет. - Увидимся, - бросает напоследок Сехун ныряя в стылый полумрак. Двери за его спиной закрываются и автобус трогается с места. Но даже упавшая еще на пару градусов температура не портит приподнятого настроения. Снег задорно хрустит под подошвами. Из окон продуктового магазинчика льется теплый свет, ложась на дорогу неровными бликами и сугробы кажутся золотой пыльцой. Сехун оглядывается уже у самого поворота. Автобус одиноко стоит у светофора смиренно дожидаясь смены индикации. Одинокий пешеход спешит через улицу. А из окна салона угрюмо глядит знакомая старушка. О сбавляет шаг, щурит глаза, он точно помнит место где они сидели, и там никого. В автобусе вообще никого кроме мрачной бабульки. Затылок сковывает холодом и Сехун делает последний шаг, скрываясь за углом многоэтажки. "Наверное вышел следом" - думает О, и зябко прячет ладони в растянутые карманы. *** Все снова меняется. Не то что бы он был против. Но Сехун не поспевает за этими переменами. В целом его бы вполне устроило вернись они к привычному распорядку. Чонин бы садился на свое излюбленное место в конце салона, а Сехун упорно делал вид, что смотрит в окно. Но он сам переступил черту и теперь все на так то просто. Теперь Чонин садится рядом. Он приветственно машет ладонью, когда Сехун заходит в салон и улыбается слишком ярко и солнечно, как будто они не в металлической коробке на колесах, среди промозглой стужи, а где-то на далеких островах, рядом шуршит океан, а теплые лучи согревают босые ступни. Теперь Чонин рассказывает ему забавные истории из детства и Сехун зачем-то рассказывает в ответ свои. Он обзаводится дурацкой привычкой приходить к остановке слишком рано и мерзнуть под шелест пуховиков, ютясь под узким навесом. Сехун как-то ловит себя на этой неоправданной спешке, хмурится, но шаг все равно не сбавляет. А еще он забивает имя Ким Чонин во все поисковые системы и социальные сети, но так и не находит никакой информации. О смотрит на пустые поля поискового фильтра и задумчиво щелкает автоматической ручкой, пропуская мимо ушей всю лекцию от начала и до конца. Он знает как звали щенка, которого бабушка подарила Чонину на день рождения, и какого цвета был его первый скутер, знает, что Чонин любит шоколадное мороженое с клубничным топпингом, и ржаные хлебцы. Что он живет на двадцать втором этаже, боится бойцовских собак, и тащится от классической музыки в рок обработке. Вот только конкретики никакой. Сколько ему лет и где он работает? Из какого он города? Где его семья? У него даже номера мобильного нет! - Эй, чувак, вернись с неба не землю! - Чужой локоть больно врезается под ребра. Сехун сдавленно шикает на одногруппника и отрывается от телефона. Лекция видимо давно закончился, в аудитории пусто и тихо. Только он и Чанёль, что смотрит в ответ с веселым прищуром. - Ты втюрился что ли? Чего в облаках витаешь? - Пак закидывает в поношенную сумку пухлую тетрадь, которую таскает на все занятия кажется с первого курса, и поднимается с места, потягиваясь до хруста в позвонках. - Иди в жопу, Ёль, - звучит не особо убедительно и Сехун устало встает, подхватывая рюкзак с соседнего сидения. - Точно втюрился, даже язвишь слишком дружелюбно, - Чанёль гогочет словно гиена и громкий хохот разносится по пустой аудитории раскатистый гулом. Сехун снова хмурится и молча шагает за одногруппником на следующую лекцию, которую планирует так же бессовестно прослушать. Пак продолжает размышлять вслух, игнорируя тот факт, что Сехун даже не пытается слушать. От влюбленности его уносит к героиновой зависимости, а потом вообще к религиозным сектам и буддизму. Поэтому О никогда и не слушает этот треп. Не каждая психика способна переносить такие информационные атаки, лишенные логической связки и основанные на положении звезд и курсе доллара. На этаже удивительно пустынно, видимо непогода привела к массовым прогулам или наоборот разогнала всех по аудиториям. Из окон открывается отличный вид на заснеженный район. Это предпоследний этаж кампуса, а здание университета одно из самых высоких в этой части города. Сехун тормозит так резко, что отставший на шаг Чанёль с размаху врезается ему в спину и они едва не летят на бетонный пол. - Бля, ты хоть предупреждай! - Пак потирает плечо, которым налетел на Сехуна и отряхивает упавшую под ноги при столкновение сумку. Сехун делает глубокий вдох, чувствуя, как быстро забилось сердце и подходит ближе к окну. Это самое высокое здание в районе. И этажей в нем всего двенадцать. И то лишь потому, что четыре этажа занимает научный отдел. Еще два - административные. Все остальное - аудитории и специализированные кабинеты, плюс лабораторные классы. Его автобус идет на север, до конечной станции, где самый высокий этаж - десятый. А большая часть жилого массива вообще достигает не больше чем шести этажей. Чонин не может жить на двадцать втором. Не в этой части города. Вся высотная застройка остается много южнее, ближе к центральной части. И куда тогда он ездит на этом чертовом автобусе каждый вечер? - Пошли, лунатик! - Пак тянет его за рукав толстовки и Сехун послушно переставляет ноги не отрывая взгляда от пейзажа за окном. Либо он сходит с ума и выдумывает себе немыслимые теории заговора, либо Чонин ему врет. Хотя, можно ли считать ложью отсутствие информации? *** Кажется у него был план. И он состоял в чем-то помимо тупого созерцания процесса облизывания другим парнем чайной ложки. Но почему-то все скатывается именно к этому. Сехун планирует этот поход почти неделю. А потом еще несколько дней собирается я с духом, что бы в итоге буркнуть что то вроде: - Пошли что ли кофе выпьем. Чонин улыбается слишком уж понимающе и это чертовски бесит, но согласно кивает. Вот только вместо запримеченной Сехуном кофейни он тащит его не пойми куда, долго петляя между домами. В какой-то момент О уверен, что они заблудились, и в этот же момент они оказываются на месте. Небольшая вывеска совсем не видна со стороны дороги. Место ему совершенно не знакомо. Но внутри тепло и пахнет кардамоном и корицей. У Сехуна целый список вопросов а заметках на телефоне, но в итоге они почему-то обсуждают все подряд, от конструктора лего, до применения теоремы Виета. Чонин облизывает чайную ложку слизывая остатки подтаявшего мороженого и Сехун думает лишь о том, что все это начинает выходить из под контроля. Из под его контроля так точно. И все снова меняется быстро и как-то исподволь. Маршрут становится привычным, тропинку немного размывает от подтаявшего снега, и под подошвами чавкает жидковатая грязь. Количество заметок в телефоне растет, а успеваемость медленно, но верно, скатывается по наклонной. До сессии всего ничего, но вместо лекций он снова тут. Официантка кивает им приветствуя, и они занимают привычный столик. - Как ты вообще можешь это пить? - Кривится Сехун глядя на высокий стакан. - Вообще то это называется овершейк и это вкусно! - Чонин тянет зубами огромное маршмеллоу с самой верхушки чудовищной конструкции из молока, сливок, печенья, вафлей и еще бог весть чего. Судя по довольному прищуру ему и правда нравится эта смерть диабетика в стакане. - Выглядит как экстремальная попытка суицида от передозировки глюкозой, - Сехун отпивает из чашки горький американо и ему чудится скрип сахара на зубах от одного только вида стоящего напротив напитка. - И как по мне это отличная смерть! - Сложно воспринимать всерьез человека с сахарной пудрой на носу, поэтому Сехун лишь молча прячет улыбку в чашке с горячим кофе. На тонком фарфоре странный принт в виде скачущих лягушат и О в целом не знает, что поражает его больше - эта нелепая чашка, чудной интерьер или то, что такие вот посиделки стали нормой жизни. Наверно все-таки интерьер. Сколько бы раз он здесь не бывал, всегда подмечает очередную несуразную деталь. Все столы и стулья разного размера и формы. На сиденьях аляповатые цветастые подушки, которые шил откровенный дальтоник, настолько не сочетаются цвета, скатерти как из прошлого века: накрахмаленные и с ажурным плетением по кромке, а на стенах размытые черно-белые фото, на которых в целом даже не понятно что запечатлено. Теперь вот еще в копилку странностей можно прибавить треугольные блюдца. Почему он заметил это только сейчас? Или раньше подавали нормальные? И что вообще за дикость - треугольные блюдца? Зачем? - Ты чего такой серьезный? - Сехун прерывает философскую мысль на тему актуальности геометрических форм в столовых сервизах, поднимая взгляд. Чонин явно не терял времени даром. Сахарной пудры на носу стало откровенно больше, а в прядях волос мелькает что-то подозрительно похожее на взбитые сливки. - Я вообще очень серьезный человек. У меня даже блюдце треугольное, - Ким смотрит в ответ как-то растеряно переводя взгляд с застывшего лица Сехуна на чертово треугольное блюдце и обратно. А потом заливается громким хохотом, едва не выплескивая все содержимое стакана себе на колени. Вокруг разлетаются вафельные крошки. Сехун не сдерживает смешка сквозь полуопущенные ресницы, наблюдая как раскрасневшийся Чонин сгребает остатки вафли в жалкую кучку. Посетителей совсем немного, но ему все равно кажется, что они ведут себя слишком громко. Но в их сторону никто не смотрит и Сехун оставляет при себе комментарий про всяких невоспитанных личностей. - Тебе говорили, что ты очарователен? - Смех резко обрывается. Сехун всматривается в лицо напротив. Чонин смотрит спокойно без насмешки или подвоха, словно спросил который час. Кончики ушей предательски горят и Сехун рад как никогда, что так и не дошел до парикмахерской и волосы отросли достаточно чтобы скрыть этот факт. - А тебе говорили, что ты тот еще придурок? - Звучит словно он пытается уйти от ответа, хотя так оно собственно и есть. - Это еще почему? - У тебя сахарная пудра на носу. И сливки в волосах. И я уверен что полные кроссовки крошек, - Чонин хихикает слишком заразительно, а коньячная радужка отливает золотистым светом. И Сехун ловит себя на мысли, что Чанёль, гад, кажется был прав. - Снова слишком много думаешь, пусть это и очаровательно. Пойдем, мне надо вымыть эту липкую гадость из волос, - ножки стула шкребут о деревянный пол. Сехун просит счет, автоматом расплачиваясь за весь заказ. -Как вам наш фирменный десерт? - Миловидная официантка смотрит сквозь полуопущенные ресницы с легким кокетством. Сехун неловко улыбается и рассыпается в благодарностях. Он то тут вообще при чем? - Да, спасибо, моему другу очень понравилось. У вас очень вкусно! - Официантка хихикает, прикрывая ладошкой рот и растеряно хлопает густо накрашенными ресницами. Сехун кланяется на прощание и сбегает вслед за Чонином. Дверь неожиданно громко захлопывается за его спиной и сорвавшаяся с козырька сосулька едва не приземляется ему на макушку. На улице снова пошел мелкий снег, но земля уже недостаточно холодная и под ногами жидковатое месиво. В воздухе пахнет близкой весной и мокрой древесиной. Сехун хочет спросить так много, но продолжает упорно молчать. Станет ли ему легче, если он узнает какую-то неведомую правду? И хочет ли он знать ее на самом деле? - Планируешь захват Вселенной? - У Чонина в глазах знакомые смешинки. - Что прости я буду с ней делать? У меня кактус и тот подох, - О корит себя за грубоватый тон и зло дергает отросшие пряди, уже совсем потемневшие у корней. - Если ты скажешь в чем проблема, я смогу сказать тебе как ее решить, - они шагают в ногу почти соприкасаясь плечами и Сехун не знает как высказать весь тот сумбур, что творится в его голове. - Кем ты работаешь? - Сехун спрашивает почти наобум, задавая самый безопасный на его взгляд вопрос. Почему-то он твердо уверен, что Ким не студент. - Это так важно? - Сехун только фыркает в ответ. Как объяснить что дело не в том, кем Чонин работает, а в том, что он зная о нем так много, по сути не знает ничего! - Ммм, что-то вроде социального работника, - наконец следует размытый ответ. Ответ только порождающий новые вопросы. - А на кого учился? - Чонин оглядывается через плечо и взгляд кажется слишком внимательным. На темных волосах оседают редкие снежинки. - Тебе правда интересно или это так, из праздного любопытства? - усмешка выходит невеселой и Сехун теряется от такой смены настроения. - Мне интересно из праздного любопытства. И вообще, что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос? - Сехун отвешивает себе морального пинка и немного сбавляет шаг. - Могу сказать тоже самое о тебе. Отвечу на твой вопрос, если ты ответишь на мой, - Сехун ступает ровно след в след по чужим отпечаткам подошв на размытой почве, словно в далеком детстве, когда шагаешь только по плитам, а наступить на стык - значит проиграть. Он так внимательно смотрит под ноги, что врезается в чужую спину слишком неожиданно, едва не теряя равновесие. Чонин оборачивается, успевая подхватить его под локоть. Горячее дыхание клубиться словно дымовая завеса и Сехун снова вспоминает как же ему не хватает сигарет. Крепкие пальцы все еще сжимают предплечье. Радужка кажется непроницаемо черной. С расстояния в десяток сантиметров Сехун без труда может разглядеть каждую деталь: длинные стрелки ресниц, мелкие лучики морщинок в уголках глаз, остатки сахарной пудры на покрасневшем от холода кончике носа и мелкие трещинки на обветрившихся губах. - Хорошо, - голос хрипит, словно он резко и скоропостижно подхватил как минимум бронхит. Дыхание предательски частит. - Итак, кто-нибудь говорил тебе, что ты очаровательный? - Краска расползается от ушей вдоль шеи, заливает щеки, и Сехун надеется, что это можно будет списать на холод. - Нет, ты первый кому пришла в голову эта нелепая мысль, - кажется он хотел сказать еще какую-то колкость, но чужие губы неожиданно оказываются слишком близко. Горячие и сладкие. Пальцы судорожно цепляются за коротко стриженый затылок. Парка становится неудобной и душной. Где-то на задворках сознания бьется запоздалая мысль, что они в жилом районе, сейчас белый день, неподалеку есть торговая зона и в целом на эту тропинку может свернуть кто угодно в любой момент. Но под шарф пробирается теплая ладонь, сжимая основание шеи, и последняя здравая мысль растворяется. Чонин целует медленно, вдумчиво. Чуть прикусывает нижнюю губу, вплетая пальцы в отросшие пряди. Его ведет слишком сильно, кислород в легких давно закончился. Чонин отстраняется, напоследок аккуратно касаясь раскрасневшихся губ своими. Вдох выходит рваным и сиплым, как будто они устроили спринтерский забег. - Хореография, - говорит Чонин и О просто смотрит в ответ мутным взглядом. В черепной коробке все еще бабахают фейерверки, а внутренности горят, как сухая листва по осени - все разом. - Прости? - Моя специализация. Я учился на хореографа. - Говорить невпопад, да. Это почти можно считать твоей изюминкой, - он знает что несет какой-то бред, но собрать мозг в кучу никак не выходит. Колени подозрительно трясуться. Парка кажется решила его убить, за годы эксплуатации, так как дышать в ней совсем не получается. - Просто в душе я кексик. Прости, шучу я так же неуместно, - Чонин плотнее запахивает пальто. От растаявшего снега чуть влажные пряди немного подвились на концах, а кое где все еще остались сливки. Они бредут до знакомой остановки игнорируя подпортившуюся погоду и усилившийся снегопад. Сехун слушает про всякие "па" и "плие" и ни черта не понимает. Снова ловит себя на том, что откровенно пялится и махнув рукой просто смиряется с этим фактом. *** Сорок дней. Траурная дата. Ровно настолько его хватает. Сехун делает затяжку и смотрит как серый пепел осыпается на подоконник. Горло дерет после долгого перерыва. За окном набивший оскомину черно белый пейзаж из снега и грязи. Снова похолодало. О тушит бычок о ребро подоконника и ловким движением выбрасывает измятый фильтр в приоткрытую форточку. Голову ломит будто в череп вогнали арматуру и теперь усердно пытаются выковырять ее наружу. Сехун бросает взгляд на часы. До конца последней пары двадцать минут. - Снова дымишь? - Знакомый голос эхом отражается от кафельных стен уборной. Чанёль возвышается в дверном проеме сияя белозубой улыбкой. - Вроде того, - голос похож на скрип метала по стеклу и Сехун морщится от этого чужеродного звука. - Выглядишь неважно, - Пак выворачивает вентиль с горячей водой и ополаскивает руки. - Значит моё внешнее и внутреннее "я" наконец достигли баланса. Можно считать это достижением. Наверно, - Чанёль выглядит озадаченным, но на всякий случай кивает. - Может ты того, домой? Все равно последняя пара и сомневаюсь что ты планировал на нее идти. - Сехун еще раз смотрит на время и признает правоту одногруппника. Он слишком устал. За последние пару недель даже выспаться толком не удалось. Сессия все ближе. Профессора на взводе. Наверное пропускать лекции в преддверии зачетов не лучший план, но он все равно не способен улавливать хоть какую-то информацию. Все на что хватает времени - бесконечная зубрежка. Буквы и цифры давно смешались, превращаясь в бессмысленный набор символов на бумаге. Покрасневшие глаза жжет как от соленой воды. - Может и того, - запоздало соглашается О, даже не замечая, что Чанёль успел уйти. Ноги сгибаются как-то неправильно, словно заели все суставы разом и Сехун плетется к остановке добрых двадцать минут, хотя пути всего-то минут на семь. Автобус задерживается и холод окутывает уже родным ощущением мелкой дрожи. Это бессмысленно, но Сехун на всякий случай оглядывает салон. Чонина ожидаемо нет. Как не было и на прошлой неделе. И за неделю до этого. И предыдущую перед ней. Наверно таки стоило спросить у него номер телефона. Или обменяться еще какими-то контактами. Хотя какой смысл искать встречи с человеком, который активно тебя избегает? Сехун напоминает себе, что такой период уже был, и они тогда не были знакомы, и он никак не был к этому причастен. Это даже почти работает. Наверно поэтому он все еще ездит именно этим рейсом. На какое-то мгновение ему кажется, что Чонин стоит совсем рядом, как в прошлый раз, отражаясь в стекле темным пятном. Он даже дергается точно так же. Пугает сидящую рядом женщину и больно ударяется коленом. Наваждение рассеивается. Колено ноет. Сумбур в голове застывает бесформенной массой. Привычный ритуал повторяется почти посекундно. Зажигается лампочка. Открываются двери. Одни пассажиры сменяются другими. Двери закрываются. Лампочка гаснет. Автобус продолжает свое движение до следующей остановки. И все по новой. На каком то кругу Сехун чувствует тошноту. Кажется он объехал район раза три. Время давно перевалило за девятый час. Ноги ощутимо затекли. Сехун вываливается из салона и неуверенно шагает знакомой дорогой. Мутный желтый свет из продуктового на углу ложится на покрытый льдом асфальт кривыми росчерками, выхватывая из темноты уродливые ледяные глыбы. С дороги доносится гул машин и редкие гудки клаксонов. Сехун оглядывается бездумно. Всматривается в нагромождение зданий. Красный свет светофора все еще отсчитывает последние секунды до начала движения. Автобус смиренно ждет своего часа прижавшись к правому краю обочины. А в оконном проеме высокая фигура в темном пальто. Немного отросшие концы смоляных волос задевают скулы. Чонин смотрит на него в упор. Может это просто порождение воспаленного рассудка. Но он видит его так же ясно, как носки собственных ботинок. А потом светофор переключается и автобус скрывается из виду за поворотом. *** Солнечный свет ослепительно яркий и совершенно бесполезный. Талый снег хлюпает под подошвами. Воздух еще по-зимнему холодный, но весна уже чувствуется в тонком аромате свежей зелени и сырой земли. Сехун перепрыгивает мутноватые лужи с ловкостью цирковой лошади и с тоской осматривает заляпанные грязью кеды. - Мне кажется или ты не в курсе, что обувь, как и одежда, обычно различается по сезонам? - Затылок сковывает знакомым ощущением. Сехун отсчитывает от десяти назад и только после этого позволяет себе оглянуться. Между ними от силы пол метра. Так близко, что протяни руку и сможешь ухватить. Чонин смотрит чуть сощурив темные глаза и едва заметно улыбается краешком губ. Сехун зависает где-то между желанием поцеловать эти самые губы и порывом врезать по нахальной роже. На самом деле Чонин не выглядит нахальным. Но врезать от этого хочется не меньше! - Мне кажется или тебе стоит пойти к хуям? - Злость вырывается наружу грубыми словами. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, но устраивать драку прямо на остановке все же не лучший план и ему остается только прожигать опонента взглядом. - Наверное мне стоит объясниться? - Чонин прячет глаза за отросшими прядями и немного отступает назад. - Ты так думаешь? - Сехун не уверен что хочет слышать ответ. У него накопилось так много вопросов, что ответ на один из них уже ничего не изменит. - Послушай, мне правда жаль, ты... - Не должен был тебя видеть? - Слова срываются сами, прежде чем О успевает осознать. Эта фраза так плотно засела в мозгу, с того самого дня, и как Сехун не старался списать все на случайность или глупую шутку, каждый раз мозг упорно возвращался к нелепому комментарию. И сейчас он знает, что угадал с продолжением фразы. Видит по застывшему удивлению на лице Чонина, читает в расширившихся черных зрачках. Внутри неприятно скребется запоздалое чувство опасности. Он не боится Чонина. Но это не значит, что правда ему понравиться, пусть он и пытался ее упорно выяснить, пока пересчитывал этажи многоэтажек в районе, и задавал неловкие вопросы ошарашенной официантке в кафетерии. Сейчас все внутри бунтует против этой самой правды. Сехун больше не хочет знать. Он хочет чтобы Чонин остался. И глядя как холодное солнце тонет в темной бездне радужки уже наперед знает что этого не будет. - Да. Именно. - Лучше бы он соврал. Теперь больше не притворишься, что ослышался или не допонял. Чонин смотрит прямо и открыто. И пусть это звучит как полнейший бред О верит. - Вот и вали тогда с глаз моих! - Люди стоящие неподалеку начинают оглядываться на них. Сехун видит недоумение на лицах и застывший немой вопрос. Догадка рождается где-то в самой глубине подсознания, вонзается в мозг до белых точек перед глазами, бьет удушливой волной под солнечное сплетение, едва не сбивая с ног. Они не видят его. Его вообще никто не видит. Он разговаривает с воздухом. Стоит посреди города в толпе людей и ведет диалог с пустотой. К горлу подкатывает тошнота и паническая мысль о полном и окончательном безумии. Она затмевает собой все чувства накрывая одной сплошной волной ледяного страха. Его вообще не существует! - Пошли. - О произносит это едва шевеля губами, так тихо, что сам не уверен сказал ли он это. Но Чонин идет. Послушно шагает за ним след в след. И молчит. В аллее за зданием университета уже совсем пустынно. Лекции кончились сорок минут назад и даже большая часть учителей успела разъехаться. Среди разлапистых сосен Сехун чувствует себя спокойнее. Отсутствие людей немного ослабляет панику. Даже если он и свихнулся здесь кроме сосен об этом никто не узнает. - Итак, - голос немного хрипит и Сехун прочищает пересохшее горло. - Это... сложно. И звучит немного как бред. Или много. Послушай, ты не сошел с ума. Но я не знаю почему ты видишь меня. И ты прав - никто не видит. - Сехун смотрит на сведенные темные брови, на застывший взгляд, и едва сдерживает зарождающийся смех. Это так максимально глупо! Влюбиться в несуществующего парня! Чонин видимо истолковывает все по-своему и сосредоточенность в его взгляде сменяется беспокойством. - Послушай, это просто какое-то недоразумение, и... - Сам ты недоразумение, - О таки срывается и хохочет во все горло, пугая приютившихся в кронах деревьев птиц. Среди пустынной аллеи, укутанной ранними сумерками, его надрывный смех звучит пугающе. Чонин глядит на него в смятении и это еще больше веселит. У Чонина в волосах длинная сосновая иголка и это так странно. Существует ли она на самом деле? Как это видят остальные? Они видят зависшую в воздухе иголку или она обретает волшебные невидимые свойства прикоснувшись к Чонину? Станет ли он сам невидимым, если подойдет слишком близко? Существовали ли они в тот момент когда целовались среди заснеженного парка? - Просто скажи мне, что это все реально, - Чонин явно понимает вопрос превратно. Потому что вместо ответа вдруг оказывается так близко, что горячее дыхание обжигает кожу. Целует так напористо, что дышать становиться вообще невозможно. И в целом даже плевать существуют ли они в этот момент. Сехун кусает чужие губы и до боли сжимает смоляные пряди. Прижимается к чужому телу, такому реальному, такому горячему, что все внутренности сворачивает в пульсирующий комок. - Это реально. Я - реален. Но так не получится. Мы словно на разных полюсах. И я не знаю как так получилось, что ты балансируешь сразу по обе стороны. - Быстрый шепот вырывается сквозь загнанное дыхание. Слова смешиваются между собой, теряют смысл и Сехун совсем перестает понимать происходящее. Какие полюса, какие грани? Он цепляется крепче за отвороты пальто, словно Чонин может исчезнуть прямо сейчас. Темнота вокруг сгущается. Зажигаются редкие фонари. Они шагают к остановке в полном молчании. Сехун не знает, что можно сказать, а Чонин видимо считает теперь разговоры не оправданными. А может и нет. О вообще слабо осознает происходящее. В салоне знакомо пахнет бензином и резиной, шелестят пуховики, знакомая старушка кивает ему в знак приветствия и это на самом деле пугает. Сехун расплачивается за проезд и падает на излюбленное место у окна. Начинается мелкий дождь и пейзаж дробится на сверкающие мириады блестящих капель. Чонин сидит напротив и между их коленями всего пара сантиметров. Сехун даже чувствует тепло чужого тела. И что вообще после этого реальность? - Мне пора, - голос у Чонина сиплый и тихий. И Сехун только кивает в ответ. Красная лампочка загорается. Разъезжаются автоматические двери. Чонин словно проваливается в темноту, растворяясь в мелкой мороси. "Осторожно, двери закрываются" - механический голос дребезжит из динамика. Автобус трогается с места. Сехун бездумно смотрит в окно, на знакомые улицы и мелькающие огни светофоров. Собственно, ничего не изменилось. Завтра он сядет в чертов автобус. Оплатит проезд. Поздоровается с вредной бабкой. И будет снова бросать назойливые взгляды, то и дело выхватывая в толпе знакомый профиль. Он ничего не понял, но он и на лекциях ничего не понимает, а вон как-то доучился до четвертого курса! Однажды он получит свой диплом. И наверное даже найдет работу. Сменит маршрут. И возможно однажды выйдет на нужной станции. Где у зданий по двадцать с лишним этажей, а в кофейнях подают нормальные блюдца.