soulmates never die

То ли это запах озона, то ли новый одеколон Лиама, Найл не может сказать наверняка, но одно совершенно точно — он весь в тревоге. Из зала уже доносится легкий шум, постепенно превращающийся в гул — ему бы привыкнуть, но это просто невозможно. Он не должен здесь быть, не должен находиться среди них. Он это знает, они это знают и зрители в зале тоже об этом знают. Найл теребит свой рукав. Ему нужно успокоиться и желательно при этом не порвать и не замусолить одежду. Язык скользит по передним зубам, сосредоточиться не получается. Он знает, что ему нужно взять ориентир — зацепиться глазами за кого-нибудь из них. Остальные ребята всегда уверены в себе. Лиам точно знает, что нужно делать, Зейн думает, что никогда не ошибается, Луи самый опытный, а Гарри... – Не робей, – весело шепчет ему Гарри и ободряюще хлопает по плечу. – Главное, улыбайся и верь в себя. Прикосновение длится всего мгновение, но на миг сторонний шум просто растворяется в воздухе. Найл испытывает прилив радости, благодарности, нежности и восторга — такая сумасшедшая смесь, что кровь начинает бурлить. Ему хочется сказать так много! Как-то остроумно пошутить или поделиться своими чувствами, но получается только рассеянно кивнуть. – Х-хорошо, – произносит он почти беззвучно, но Гарри уже его не слышит. Перед Найлом лишь его кудрявый затылок. Гарри наклоняется к Луи, и Найл буквально чувствует, как он светится от счастья. Для Гарри жизнь — волшебное приключение, и он не просто стремится к успеху, но и наслаждается процессом по пути. Наверное, Найл тоже чувствовал бы себя подобным образом, если бы был Гарри Стайлсом. – Ты возьмешь меня за руку? – вкрадчиво интересуется Гарри, прекрасно зная ответ на вопрос. – Конечно, – отвечает Томлинсон и легко задевает его плечом — они голодные до прикосновений друг друга, поэтому всё время толкаются, пихаются и всячески пытаются незаметно дотронуться. – Могу взять уже сейчас. – Будет немного странно, если мы так выйдем на сцену... Найл жмурится до звона в ушах. Теперь до него не доносится ни единого звука, но он отлично знает, что Гарри и Луи продолжают бессовестно флиртовать друг с другом. У них любовь, самая настоящая, и это совсем не его дело. Почему его это вообще волнует? Потому что у Гарри солнечно-зеленые глаза и каштановые волосы, мягкие, как шелк. Потому что его губы напоминают мазки на картине Ван Гога. Потому что у него голос, как теплое молоко, и когда он улыбается, на щеках появляются маленькие засечки, выглядящие как запятые. Запятые лучше точек. Потому что Гарри многое не понимает, но очень пытается понять. Потому что он старается всё замечать и не боится смеяться над собой. Потому что когда Гарри видит что-то хорошее, он не может смотреть на это один — ему всегда нужно поделиться. Потому что даже когда Гарри рассказывает что-то, от чего у Найла болит живот, он всё равно делает это с такой нежностью и любовью, что Хоран не может не слушать. Но об этом не стоит думать. О чем стоит думать, так это о концерте, и Найл отдается ему. Он словно в объятиях теплого ветра — волна радости окутывает его, смешивается с его собственной. Сперва его радость робкая, почти испуганная, но она вдруг превращается в щенячью, когда он вглядывается в лица восторженных зрителей. Они сливаются между собой, но Найл слышит, как поклонники подпевают, и это колоссальный восторг. Сейчас ему даже нравится, как звучит его голос. Пусть его микрофон звучит недостаточно громко, он сливается с музыкой и голосами других парней. Они очень хорошие — все до единого. И уже подружились между собой. Найл никогда не встречал настолько разных и вместе с тем похожих людей. Но быть с ними на сцене — настоящее счастье, и вряд ли что-то в его жизни могло бы сравниться с этим моментом. Найл смотрит на Зейна — как немного ему надо, чтобы казаться суперзведой, на Лиама, что сейчас просто разрывает пространство своим голосом, потом на Луи и Гарри — две стороны одной сияющей медали. Он пытается понять, как выглядит в их компании. Наверное, среди такой потрясающей команды Найл лишний, но парни стараются этого не показывать. Они подходят к нему, чтобы петь всем вместе — Найл чувствует себя польщенным и тронутым. Его голос дрожит, но не потому что он не умеет петь. Хоран действительно счастлив. Он надеется, что это счастье будет длиться вечно. Так не бывает, но после концерта Найл чувствует приятную усталость. Её не с чем сравнить, и Хоран по-настоящему упивается этим моментом. Сейчас его уже не трясет от волнения, однако тело никак не может успокоиться. В голове почти нет мыслей, однако робость уже просачивается через радость на его лице, и не в меру внимательный Зейн это замечает. Зейн просто потрясающий. Найл не встречал никого, кто хотя бы отдаленно походил на него, и сейчас Малик в который раз доказывает свою уникальность — потому что после шоу он идет рядом с ним и глядит прямо на него. На невразумительного Найла Хорана, который смотрится в группе наименее выигрышно. – Знаешь, что тебе нужно? – спрашивает Зейн, будто продолжает давно начатую беседу. Найл с искренним недоумением качает головой и обескураженно смотрит на Зейна, который выглядит слишком самоуверенно для его ровесника. На самом деле, когда камеры выключаются, у Зейна такой вид, будто он уже повидал жизнь, как следует. Но это кажется Найлу по-своему милым. – Татуировка. Вот здесь, – доверительно произносит Малик, постукивая себя по плечу. У Найла нет ни малейшей идеи, с чего Зейн вообще это взял. – Не уверен, что я создан для татуировок, – робко отвечает Найл. Уколоться один раз — не особенно приятно, а уж наносить картинку в течение долгого времени или нескольких сеансов... нет, даже думать больно. – Не будь таким скучным, от одной хуже не станет, – уверенно заявляет Малик, будто только и делает, что бьет татуировки с рождения. – Так, Лиам? – Я пока не думал, но было бы неплохо, – отвечает Пейн, улыбнувшись. – Мне, наверное, пошли бы рукава? Не хотелось бы забивать само тело. Найл думает, что такое тело, как у Лиама было бы грешно портить. А вот его собственному телу уже ничем не поможешь. Даже если он набьет на себе потолок Сикстинской Капеллы, лучше от этого не станет. – Нам с Гарри нужны парные татуировки, – вмешивается Луи. – Что-то тематическое. Крутое! Но не очень пафосное, а то будем выглядеть, как лузеры, которые пытаются казаться круче, чем они есть. – Думаю, на нас всё будет смотреться круто, – смеется Гарри, сплетая их пальцы. Им можно гулять так, когда никто не смотрит. Легко, конечно, попасть на камеру, но сейчас они не настолько популярны, чтобы за ними пристально следили. – Луи набьет портрет мамы, на всю грудь, – говорит вдруг Зейн, вызывая у всех приступ веселья. – А что смешного? – интересуется Луи, грозно сдвинув брови. – Моя мама — очень красивая женщина... Найл робко улыбается, чувствуя, как в груди смешиваются разочарование и принятие. Они даже не заметили, как он просто взял и выпал из беседы, а ведь изначально Зейн разговаривал с ним. Татуировка не нужна Найлу. В восемнадцать у него на запястье появится имя, если, конечно, он полюбит своего соулмейта, и если они с соулмейтом будут примерно одного возраста. Найл хочет верить, что так всё и будет, но каждый раз, когда Гарри не смотрит, Найл смущенно наблюдает за ним. И — тут любому дураку понятно — Гарри и Луи точно соулмейты. Проблема Найла в том, что он не влюблялся раньше. Вернее, влюблялся, но всё было иначе. Обычно чувство влюбленности было легким, как свежий весенний ветер, задувающий под куртку. Телу прохладно, а макушка греется на солнце. Сейчас всё иначе. Найл почти физически чувствует, как в его крови появляется что-то густое и вязкое, когда Гарри и Луи милуются друг с другом. Зависть — ужасное чувство. – Нельзя быть таким робким, – негромко говорит Зейн, когда они заходят в отель. Найл даже не сразу понимает, что обращаются к нему. Малик говорит это в первый раз, но явно не в последний. Нельзя не признать, что вместе им весело и уютно. Они не игнорируют его специально, пытаясь выбить из коллектива или доказать свою доминантность, просто Найл как-то сам выпадает из общения. В школе Хоран был очень общительным, иногда даже привлекал внимание подростковыми шалостями, и он действительно не понимает, почему сейчас ничего не получается. Но парни стараются, каждый в силу своего характера, в свойственной ему манере: Лиам — по-взрослому, Гарри — по-детски, Луи — с какой-то задиристостью. Зейн для Найла по-прежнему загадка. Хоран с самого начала ожидал от него подколов, но никак не того, что Малик окажется неожиданно заботлив. Зейн даже зовет его «бро», хотя Найл не из категории «крутых». Будь они уличной бандой, Найл точно оказался бы мальчиком на побегушках. Парни шумят в номере, и Найлу нравится слышать этот звук на фоне. Он смотрит на ночной город и постепенно расслабляется. У него вся жизнь, чтобы влюбиться. Что касается парней... они только начали свой путь. И хотя они постепенно срабатываются, многие вещи им ещё предстоит узнать. Друг о друге и об этой индустрии. В этом году Найл впервые выступил на большой сцене, впервые дал интервью, впервые поучаствовал в настоящей фото-сессии. Он открыл столько всего нового, и если бы не эти мальчики, вполне вероятно, путь к славе был бы очень долог. Может, и не было бы никакого пути, кто знает. Но они стали группой, и как можно это не ценить? Хоран смотрит на свое запястье. Сейчас он уверен, что на нем появится имя хорошего человека. Их любовь будет взаимной и долгой. Всё обязательно будет хорошо. – Не грусти, – доносится до него голос Гарри. Найл моментально оборачивается. Гарри топчется в проходе, прижимая к своей груди серый свитер. С непривычки ему очень холодно, поэтому он старается держаться поближе к номеру — из него тянет теплым воздухом. Найл плохо представляет, как там в Чешире, но на его родине всегда прохладно. – Мне почти не бывает грустно, – отвечает Найл и искренне улыбается. А как не улыбаться, когда Гарри вышел к нему? – Правда? – с любопытством спрашивает Стайлс. – Как это? – Я рад быть здесь, – помолчав, говорит Найл. – И рад, что я с Вами знаком, и... – С кем это, с Вами? – моментально взвинчивается Гарри. – Думаешь, есть мы и есть ты? Нет уж, приятель, ты — часть этого «мы». Равнозначная часть. Так что не говори больше так. Идет? Найл смотрит на Гарри и ничего не может сказать. – Возвращайся, – серьезно говорит Стайлс, всовывая свитер ему в руки, и снова ныряет в комнату. Он не запирает дверь на балкон до конца, и эта щель кажется Хорану обнадеживающей. Свитер пахнет совсем как Гарри. У Найла колени дрожат, когда он натягивает его через голову. Кажется, у Хорана ни разу не было такой теплой вещи. По крайней мере, очень быстро ему становится жарко. Нет, он не пропадает для них, когда выходит из комнаты. И забота Гарри греет его через свитер. Всё идет хорошо, лучше, чем в самых смелых мечтах. Найл действительно чувствует себя частью группы, и ему нравится всё, что они делают, начиная от работы на звукозаписывающей студии, заканчивая клипами и фотографиями для мерча. Конечно, иногда их ограничивают, но это крошечная цена за возможность заниматься музыкой в таких масштабах. Иногда, когда Найл случайно видит их лица на кружках, сумках и постерах, у него дух захватывает. Ему сложно поверить, что кто-то любит их настолько, что покупает одежду, канцелярию и стикеры с их фотографиями. Часть фанатов иногда подходит прямо к нему, кто-то даже кричит его имя, и со временем таких людей становится всё больше. Можно ли мечтать о чем-то большем, чем любовь тысяч слушателей? Хоран даже не пытается. Он живет моментом и старается думать лишь о том, что радует его. День рождения они отмечают с большим размахом — таких праздников у Хорана ещё не было. Парни говорят так много приятных слов, фанаты пишут поздравления в твиттер. Этот день кажется Найлу самым счастливым — он на самом пике, на волне. Каждый хочет его обнять, каждый хочет сделать что-то приятное, как-то отметиться, внести свой вклад. Найл засыпает с улыбкой на губах, а на утро обнаруживает имя Гарри на своем запястье. Он теряет покой. «Это слишком распространенное имя», – вот первая мысль, пронзающая голову Найла, и на секунду она даже кажется утешающей. Однако у него нет других знакомых с таким именем, в которых бы он был влюблен. У него вообще нет знакомых с таким именем, по крайней мере, сейчас Найл никого не может вспомнить. Он умеет справляться со своими чувствами, но запястье словно горит огнем, и Найл чувствует себя подбитой ланью. Он пытается представить хотя бы один вариант развития событий, в котором бы Гарри ответил ему взаимностью, но это просто невозможно. Стайлс действительно влюблен в Томлинсона, и это по настоящему. У судьбы ужасное чувство юмора. Возможно, со стороны страдания Найла выглядят комично, но ему тесно в своей шкуре, и надпись на запястье причиняет его глазам боль. Иначе с чего бы ему хотелось плакать каждый раз, когда он невольно цеплялся взглядом за шрифт с засечками? Разговор с менеджером проходит один на один — Хоран проносится мимо Малика, как будто не замечает его. Найл ужасно нервничает и чувствует себя нашкодившим ребенком. Их уже предупредили, что нужно делать, но Хоран всё равно нуждается в помощи. Перед ним лежит чемоданчик с необходимыми вещами: пластырь телесного цвета, тональный крем, часы, напульсники, всевозможные браслеты. Сомневаясь, Найл натягивает на руку часы и кожаный браслет. В карман он, на всякий случай, кладет фенечку и несколько шнурков с бисером. Всё возвращается на круги своя. Первое время Найл постоянно думает о том, как его рука выглядит со стороны, но всё в полном порядке. Никто не обращает внимание. В интернете появляются теории, и на одном из концертов Найл вынужден показать руку зрителям, предварительно хорошо её загримировав. Споры окончательно не утихают, но часть зрителей довольна. Найл сосредотачивается на слушателях. На тех, кто его любит, и кого он тоже любит всем сердцем. Это помогает не думать о Луи и Гарри, у которых то ли вечные любовные игры, то ли обострение. Наверное, если бы у него был партнер, Найл тоже хотел частой близости. Что уж тут скрывать — ему очень хочется, но Хоран слабо представляет, как подобное можно осуществить с их образом жизни. «Начну с кем-то встречаться, – рассеянно думает Найл, прогуливаясь по холлу безбожно дорогого отеля вместе с Гарри. Стайлс что-то говорит, но Хоран едва его слышит. – А на руке чужое имя. К тому же подобные вещи всегда сопряжены с риском...». Наверное, ему просто нужно оправдание, чтобы ничего не делать. Найл может крутить задом перед сотней фанатов, но ему так сложно соблазнить одного-единственного человека, чтобы было, с кем провести ночь. Он слишком правильный. У него не было никаких шансов впечатлить Гарри, да и любого другого парня в принципе. – Слушай, Найл, – говорит Гарри, и по его интонации понятно, что вся эта прогулка затевалась ради одной исключительной просьбы. – Это всё ужасно неловко, но нам с Луи хотелось бы уединиться. Найл чувствует себя отвратительно. Отвратительно, потому что Гарри действительно неловко. Отвратительно, потому что по глазам Гарри видно, как сильно он хочет остаться вдвоем с Луи и не на одну ночь, а на всю жизнь. Отвратительно, потому что его считают таким близким человеком, что завтра обязательно расскажут, как прошла ночь. А ночь пройдет замечательно, как и всегда. Потому что Луи очень нежный и заботливый любовник, он ласков и напорист одновременно. То, о чем Найл не хочет знать. – Не вопрос, – говорит Хоран. Ложь в его голосе превращается в яд, от которого его мышцы атрофируются. – Спасибо, – Гарри крепко его обнимает, и улетает, как птичка. Всё складывается для Найла ужасным образом, потому что в туристический сезон свободных номеров в отеле нет. Хоран решает, что это не проблема. Ресторан на первом этаже работает круглосуточно, в холле есть удобные кожаные диванчики, не говоря уже о том, что можно пойти в казино, но Найл останавливает свой выбор на озелененной террасе с видом на пруд с золотыми рыбками. Скамейка деревянная, но почти удобная, если положить рюкзак с вещами под голову и выпрямить ноги. Отдых на свежем воздухе, тишина и спокойствие — если бы из ресторана не доносилась музыка, Найл бы вспомнил Ирландию. Думать о доме куда приятнее, чем о том, что Гарри и Луи сейчас забавляются в номере. Всё хорошо. Никто даже не узнает, как именно он провел ночь. Чего в плане Найла не было, так это Зейна — любителя покурить на свежем воздухе. – Глазам не верю, – разгневанно говорит Зейн. – Они опять тебя выставили? – Да мне и тут... – Нет, – решительно произносит Малик и поднимает Хорана чуть ли не за шкирку, как котенка. – Каждый раз одно и тоже. Пойдешь и скажешь этим кроликам, чтобы трахались в свободное от работы время. Этот номер такой же твой, как и их. Зейн буквально озвучивает его мысли, но Найл не может представить себя таким же смелым и рассерженным, как он. Ну как он может сказать Луи и Гарри подобное? Особенно сейчас, когда они наверняка в таком виде, в каком он бы никогда не хотел их видеть. – Прошу тебя Зейн, не надо, – почти умоляющим тоном произносит Найл, цепляясь за скамейку. – Я лучше тут останусь. – Тогда я пожалуюсь менеджеру, – не терпящим возражений тоном говорит Зейн. – Нет! – почти вскрикивает Найл, моментально отцепляясь от скамейки. Его рюкзак падает на землю, но он не обращает внимания. – Не надо ничего говорить, пожалуйста! Это я сказал Гарри, что они могут остаться. Не рассказывай никому. Я очень тебя прошу. Глаза Зейна расширяются. – Да ты в него втрескался! – говорит он обличительно, и в его голосе звучит неприкрытое презрение. – В Стайлса, так? Смотреть на тебя тошно. Найлу и самому с себя противно. Он подбирает рюкзак и начинает отряхивать его от пыли, лишь бы не смотреть во всезнающие глаза Зейна. – Ладно, у нас сегодня заночуешь, – вздыхает Зейн и тащит Найла в номер за шиворот. Он злится, но всё равно не может позволить Найлу заночевать под открытым небом. В номере Зейна и Лиама только две кровати, но зато есть потрясающе мягкий ковер, который кажется Найлу куда более удобным, чем деревянная скамейка на террасе. Зейн настаивает на том, чтобы Найл лег в постель, но они всё равно не спят до утра, полуразвалившись на полу. У Лиама есть бутылка хорошего виски, и они цедят её по кругу, не используя стаканчики, а потом открывают мини-бар. Так много они раньше ещё не пили. Всё вокруг расплывается, Найл едва соображает, алкоголь летит мимо рта, но парни упорно надираются. Проблемы никуда не исчезают, но сознание Найла тяжелое, и он цепляется за это. В бутылке Найл топит имя, спрятанное под напульсником. Его воображение уже не такое глумливое. Он всё ещё может представить, чем занимаются Луи и Гарри, но они нечеткие, замыленные в пелене алкоголя. Не сошелся свет клином на любви. – В номере нельзя... – начинает было Найл, когда видит, что Лиам достает из кармана мятую пачку сигарет. – Да и похуй, – добавляет он, когда Пейн сует сигарету прямо в его рот, а Малик чиркает зажигалкой. Кто бы подумал, что курить так приятно. Предыдущие несколько раз Найл еле оплевывался, но сейчас алкогольный туман становится даже более густым. Сознание Найла тонет в дыму. Он весь тонет, и ему совсем не хочется, чтобы кто-то тянул его на поверхность. Рядом Зейн и Лиам, два его брата, лучшие люди на свете, и о чем он может мечтать, как не умереть рядом с ними на дне бутылке? На утро он никакой, впрочем, как и Зейн с Лиамом. Кажется, веселье закончилось пару часов назад, так что к тому моменту, как в номер приносят еду, включенную в стоимость проживания, ребята продолжают сопеть на полу. Найл просыпается раньше друзей, кое-как споласкивает рот, еле различая себя в зеркале, и на шатающихся ногах спускается на первый этаж. По пути он стреляет сигарету у какого-то парня и просит огня. В холле нельзя дымить, поэтому Хоран вываливает на террасу. «Что я делаю со своей жизнью?» – думает Найл, садясь на ту самую скамейку, где он чуть не заночевал. – Боже, что с тобой? – вырывает его из размышлений голос Гарри. – Ты что, куришь? А пахнет от тебя чем? Найл послушно принюхивается. От него не просто пахнет — несет, при том хуже, чем от бездомного. Воспоминания приходят не сразу. – Кажется, Зейна вчера на меня вырвало, – флегматично отзывается Хоран. У него слишком болит голова, чтобы сейчас резонировать эмоциями. – Вместе пили? – Гарри опускается на скамейку рядом с ним, словно Найл не выглядит так, будто катался в мусорном баке. – Всё нормально? – Помимо того, что придется отстирывать лапшу с сыром и карри с футболки? Да. – Отвратительно, – произносит Стайлс, но всё-таки смеется. Сигарета заканчивается, и словно по щелчку головная боль усиливается. Найл ещё не умеет пить, но он ирландец, значит, у него есть «бонусные очки». Может, Зейну и Лиаму будет хуже, чем ему после пробуждения. Обычно он рад видеть Гарри, но на данный момент предпочел бы, чтобы Стайлс держался подальше. С Луи его не сравнить. Томлинсон сейчас чистый, умытый, хорошо натрахался и от него приятно пахнет. Найл же напротив грязный, в глазах какие-то крошки, он вчера даже не подрочил и к тому же на его рубашке огромное пятно от рвоты. Кто выиграл этот забег — очевидно. Найл некстати вспоминает свитер, и ему хочется застрелиться. Зачем Гарри подпитывал его ложными надеждами? Лучше бы он сразу сказал, что Найл — просто ничтожество. Нет, конечно, Стайлс не специально его обнадеживал. Он просто заботливый. Просто переживает за него. Просто хочет, чтобы Найл чувствовал себя лучше, и даже не подозревает о том, что Хоран чувствует по поводу всего этого. Как он иногда злится на Луи, хотя тоже любит его, как родного человека. Луи невозможно не любить. Если бы вдруг начался сигаретный дождь, Найл стал бы чуточку счастливее. Вместо этого он лишь хлопает себя по карманам, будто у него в принципе что-то могло в них заваляться. – Ты влюблен в кого-то? – спрашивает Гарри. Его вопрос застает Найла врасплох. – С чего ты взял? – Ты теперь с руки напульсник не снимаешь, – отвечает Гарри, глядя на него честно и открыто. Ему-то скрывать нечего, а вот Найл хочет отвести глаза. – Ходишь с длинными рукавами. Переживаешь. Там чье-то имя? Найл пользуется спазмом головной боли, чтобы поморщиться и отвести глаза. – Чье-то, – спокойно говорит он. – Скорее бы мне исполнилось восемнадцать, – мечтательно произносит Гарри, растягивая губы в улыбке — она полна надежд. – Тогда у нас с Луи появятся имена друг друга. Мы всё-таки созданы друг для друга. Найл еле-еле выжимает из себя подобие улыбки. Он не хочет разочаровывать Гарри сейчас и вряд ли когда-нибудь рискнет это сделать в долгосрочной перспективе. Что Стайлс получит, кроме чувства вины? Ничего. Эта демонстрация ничего не исправит. Его любовь к Луи — безгранична. Для этого Стайлсу не нужно имя на запястье. Он хранит его в сердце. – Это он или она? – внезапно спрашивает Стайлс. – Он, – машинально говорит Найл. – А он красивый? – с радостным волнением уточняет Гарри. Господи боже! Будто у него нет никаких сомнений, что любовь у Найла взаимная и в дальнейшем его ждет долгая и счастливая жизнь. Хоран пристально рассматривает Стайлса, смотрящего на него с надеждой. Как он хочет услышать сказку, красивую историю о любви, которая в очередной раз докажет, что жизнь прекрасна. – Очень. Это всё, на что хватает Найла, но Гарри — видя, что друг хочет оставить свои секреты при себе — довольствуется и этим. Он начинает радостно щебетать и щебечет, конечно, про Луи. Про долго и счастливо и про то, как хорошо им было этой ночью. Хоран слушает вполуха, а потом вдруг уходит, сославшись на то, что ему нужно принять душ и переодеться. Концерт проходит хорошо — голова у Хорана к вечеру почти не болит, и он даже очень резво бегает. Для Найла очередное шоу как отдушина. Он читает таблички, шутит, смеется, танцует. У него отлично получается быть частью этой прекрасной команды. Он именно там, где должен быть, приносит людям радость своей музыкой. И пусть кому-то их творчество кажется сомнительным — Найл ещё ни разу не видел столько счастливых людей одновременно. Когда шоу заканчивается, Найл весь взмокший и на удивление счастливый. С потом из него вышли и остатки алкоголя, и боль вкупе с завистью. Они собрали такую большую арену, что её едва можно окинуть взглядом за раз. Билеты разлетелись чуть ли не за час. То ли еще будет, вторил им менеджер, и Найл только сейчас верит, что это всё происходит с ними на самом деле. К ним подходят за фотографиями и автографами, и Найл не сразу осознает, что теперь вокруг него столько же людей, сколько и рядом с другими парнями. И подходят к нему, не потому что другие парни заняты — это его фанаты. Они действительно рады его видеть, возможно, кто-то даже пришел ради него. Старание всё окупает, думает Найл, улыбаясь для фото и подписывая мерч. Людей действительно много. Парни даже успевают освободиться раньше него — Найл привык растягивать время и копаться дольше всех, чтобы не ждать ребят подолгу. Теперь же ему приходится поспешить, чтобы скорее нагнать друзей, уже скрывшихся с поля зрения. Остается ещё горстка фанатов, и Найл вознаграждает их ожидание теплыми словами и объятиями. Последним к нему подходит темноволосый парень с татуировками на шее и руках и плагами в ушах миллиметров на двадцать. В брови у него колечко. Несколько секунд Найл с любопытством его рассматривает. Парень выглядит драйвово. Даже горячо, особенно, на взгляд Хорана. Так и хочется спросить, сам ли он сюда пришел или его арканом затащила девушка. Девушки Хоран, впрочем, не видит, что вызывает у него ещё больше интереса. – Для кого? – спрашивает Найл, беря диск из его рук. Он почти уверен, что парень назовет женское имя, и всё встанет на свои места. Девушка, сестра... может, даже мама или одноклассница слегла с температурой или срочно уехала, но попросила подписать диск. – Для Сойера, – улыбается парень и выдувает большой пузырь из жвачки. Он немного шепелявит. «Сойеру, с наилучшими пожеланиями, Найл», – пишет Хоран и чиркает маркером. Парень улыбается и прячет диск во внутренний карман кожаного жилета. Жвачный пузырь вновь лопается. Найл следит за ним, как завороженный. – С каким вкусом? – вырывается у него. – Попробуй, узнаешь, – ласково говорит Сойер, перегоняя жвачку с одного уголка рта в другой. – Тебя когда-нибудь целовал парень с пирсингом на языке? Найл смеет предположить, что парень его в принципе ни разу не целовал. Наверстывать упущенное неожиданно оказывается очень приятно, тем более, у жвачки вкус лесных ягод, что Найлу очень даже нравится. Ещё более неожиданным оказывается тот факт, что Найл умеет перехватывать инициативу и вполне уверенно предлагает парню провести время вместе. Сойер не против. Его кошачьи глаза обещают ему безумный вечер. С ребятами они немного разминулись, но такое у них случалось часто. Первое время они всегда старались ездить вместе, но потом приноровились встречаться в назначенном месте. У каждого были свои дела, и сейчас Хоран как-никогда рад внезапному одиночеству. Найл даже успевает завести с Сойером беседу — оказывается, он слушает группу с самого основания, а ещё обучается в медицинском. Не успевает Найл войти в заполненный людьми холл, как перед ним возникает Гарри. Глаза у него, как у виноватого щенка. – Слушай... неудобно снова просить, но ты не мог бы остаться у Зейна и Лиама, и... – Не мог бы, – отвечает Найл, подтаскивая Сойера за локоть. – Мне нужно уединиться. Так что перекантуйтесь где-нибудь. По-дружески. Гарри хлопает ресницами и изумленно провожает их глазами. Найл чувствует, что он провожает их глазами, потому что сам не оборачивается. – Сурово ты его, – замечает Сойер, когда они поднимаются в лифте. – Почему сурово? – спрашивает Найл, убирая ключ-карту в карман. – Ну, ты мог бы сказать: «Прости, Гарри, мне сегодня самому нужен номер», но ты был типа... «знаешь, нет, иди-ка ты нафиг», – говорит Сойер, пристально его рассматривая. – Не говори мне, что ты разочарован. – Нет. Я примерно таким тебя себе и представлял. Найл ухмыляется, но внутри его странно колотит. Впрочем, ровно до того момента, как они оказываются в номере и начинают торопливо стаскивать друг с друга одежду. Где-то на уровне подсознания Найл знает, что должен чувствовать себя неуверенно, однако всё проходит хорошо. У Сойера с собой только резинки, поэтому Найл вытаскивает гель из чемодана Луи. Он совсем не хочет делать больно человеку, который очевидно ему доверяет. На утро Найл чувствует себя странно. Номерами они не обмениваются, от завтрака Сойер тоже вежливо отказывается. Правда, когда Хоран предлагает ему майку с логотипом группы, охотно кивает. Найл пытается представить, как Сойер будет носить эту майку со своими шипами и заклепками — воображение рисует что-то приятное. Он хорошо провел ночь, ему совершенно не о чем жалеть. Еду в номер он не заказывает — спускается вниз, в ресторан, где берет себе полноценный завтрак. Хоран такой голодный, что гренки исчезают в считанные минуты, равно как и яйца, сыр, помидоры и творог. Обычно он не балует себя относительно здоровой пищей, но сегодня Хоран в каком-то необычном настроении. Он не думал об имени на своей руке целую ночь. – Я горжусь тобой, – говорит Зейн, подсаживаясь за его стол, и берет меню. – Ты серьезно приволок кого-то и выставил их? – Да, – говорит Найл, натягивая напульсник повыше. – А сейчас я вернусь в номер и, если захочу, буду там курить. Зейн только смеется и одобрительно показывает большой палец. Они выпивают по чашке кофе — Малик выглядит действительно довольным, когда понимает, что Хоран сам снял кого-то и, по всей видимости, неплохо справился. Когда Найл возвращается в номер, Гарри и Луи уже лежат в обнимку на кровати Томлинсона. – Как прошла ночь? – весело интересуется Луи. Гарри с любопытством поднимается на локте. Найл лишь отмахивается и возвращается в свою постель. Благо, горничная успела перестелить белье, и теперь оно свежее и чистое. Даже запах кондиционера кажется ему незнакомым. Ничто не напоминает ни о Сойере, ни о том, что Найл сегодня поставил ребят на место. Хоран засыпает, игнорируя шепот Стайлса и Томлинсона, и спит ровно до того момента, как им пора отправляться в аэропорт. Теперь Найл чувствует себя намного лучше. Он всё ещё ощущает тупую боль, когда Гарри и Луи обнимают друг друга и обмениваются поцелуями, но ему значительно легче смириться с их чувствами. Особенно, когда он ловит в толпе взгляд какого-нибудь поклонника. Ему не нужно напоминать себе, что Гарри и Луи — самые близкие его люди и оба такие хорошие. Он знает, что они заслуживают счастье. День рождения Гарри проходит весь в волнениях. Стайлс не так беспокоится из-за поздравлений — вся его голова забита другим, более важным событием. Весь день он ждет, что имя Луи появится у него на запястье, однако к вечеру этого так и не происходит. Гарри обеспокоен, даже не может есть торт и подарки его совсем не интересуют. Он хлопает себя по руке до покраснения, словно пытаясь разбудить свою кожу. Ребята и гости волнуются вместе с ним, но всё-таки силятся успокоить именинника. Они все так хотят, чтобы Гарри был счастлив. Найл старается вместе с ними — только друзья искренне верят, а вот Хоран упорно лжет. Сейчас имя Гарри просто горит на коже, и невидимый голос шепчет: «Пора раскрыть правду». Найл старается не думать о том, что именно он виноват во всём. Он причина волнений Гарри. Вечер удается спасти, когда кто-то из гостей вспоминает, что обычно имя проступает на следующий день. Стайлс ложится спать уверенным, что утром на его запястье появится имя возлюбленного. Но и утром ничего не происходит, и у Гарри случается полноценная истерика. Сколько Найл себя помнит, он ни разу не видел Гарри в таком состоянии. Раньше он думал, что Гарри просто неспособен на подобный взрыв эмоций. Стоит остаться, но Найл знает, что он не тот человек, с которым Гарри хочет быть в эту ужасную минуту. Он оставляет Гарри и Луи наедине, а сам садится под дверью, потому что не может уйти. И стоять тоже не может. Он слышит каждое слово. Он ненавидит себя за то, что не затыкает уши. Гарри плачет, на самом деле плачет, и это просто невыносимо. Он отчаянно говорит Луи о том, что ему нахрен не упал его мифический соулмейт. Что он уже выбрал Томлинсона, и это окончательно, бесповоротно, навсегда. Луи бормочет что-то ему в ответ, Найл не может разобрать слова, но знает, что Томлинсон успокаивает Стайлса, обнимает, говорит, что любит и всегда будет любить. Они оба любят друг друга, и будь они связаны, даже Найлу было бы проще примириться со своими чувствами. Хоран знает, что они целуются. Чувствует это. Он знает, что Луи сцеловывает с лица Гарри слезинки и гладит шелковые кудри. Ему хочется плакать, потому что Гарри там, за дверью, тоже плачет, разрываясь от боли. По его вине. Он хочет плакать, потому что ему обидно за Луи, который бы искренне хотел видеть на своем запястье имя Гарри. Он хочет плакать, потому что снова чувствует себя лишним. Не будь его в этой группе, не будь его рядом с Гарри, может, страдания Стайлса не были бы такими тяжкими. – Ещё не значит, что ты должен быть именно со своей «родственной душой», – бормочет Гарри, выходя за дверь, и замечает Найла, сидящего на полу. – Ты ведь тоже так думаешь? Да, Найл? В его заплаканных глазах надежда, которую Найл не в силах разбить. – Да, – с убийственным спокойствием говорит Найл, натягивая часы повыше. – Любовь рождается в сердце, а не на руке. Вы с Луи созданы друг для друга. Главное, чтобы Вы двое об этом знали. – Мы знаем, – кивает Гарри, касаясь своей груди. Его сердце часто бьется, это успокаивает Стайлса. – Этого у нас не отнять. Следующие концерты проходят просто великолепно. Найл всё думает, могут ли они стать ещё популярнее, и сам не верит своим глазам. Он купается в любви, как и каждый в группе, и любовь эта по-настоящему огромна. Они под пристальным вниманием. Иногда Найл даже чувствует, как на них смотрят через стены. Это немного пугает. Пугает, когда он осознает, что гул за окнами — фанаты, ждущие их снаружи. Они приходят рано и ждут, они всегда в состоянии готовности. Хоран старается не упускать их из виду. Иногда он боится. Но когда ему удается поделиться с людьми своим творчеством, счастье разрывает его. От Луи и Гарри фанаты в полном восторге. Они давно знают про них — такое сложно скрыть, тем более, по началу Стайлс и Томлинсон вовсе себя не сдерживали. Впрочем, раньше было намного проще. Если сравнивать с нынешним временем, то они были не настолько известны. Сейчас их знают по всему миру, даже в таких странах, о которых Хоран имеет лишь смутное понятие. Найлу тяжело отвечать на вопросы о Гарри и Луи, а их задают каждый день, под каждым твитом, каждой фотографией. Он почти смиряется с тем, что ему приходится постоянно отдуваться. Это не такая большая цена, твердит он про себя. Что куда важнее — возможность выступать, радовать кого-то, петь. Даже его голос становится крепче. Найл почти им гордится. Куда больше он гордится их общими успехами. От повышенного внимания Гарри и Луи действительно тяжело. Их совместные появления вызывают такие крики, что можно оглохнуть. Все вопросы, которые им задают, касаются не творчества, а друг друга, точно ничего, кроме отношений не существует. Они словно куклы в каком-то странном шоу, которое придумали себе зрители. Луи написал песню, но всё, что волнует поклонников — посвящена ли она Гарри. Найлу немного тревожно, но он надеется, что Луи и Гарри знают, что делают. Надеется ровно до того момента, как не слышит из гримерной слова, которые предназначаются не ему. – Я так не могу, понимаешь? – говорит Луи треснувшим голосом. – Я человек, и — не знаю, заметил ли ты — у меня есть свои чувства, мечты. Прости, но я устал быть твоим дополнением. Это тяжело. Не просто тяжело, невыносимо. – Дополнением? – спрашивает Гарри таким убитым голосом, будто находится на последнем издыхании. – Разве мы не две половинки одного целого? Из-за двери слышатся шаги. Найл хочет попятиться назад, но не может пошевелиться. Если бы подобное сказали ему, а не Гарри, было бы не так больно. Но это не его отношения, и Найл не может ворваться и заставить этих людей стать счастливыми. – Ты прекрасно знаешь, как это выглядит. Нас не существует друг без друга. Мы будто не люди, а... блять, склеенная глянцевая картинка, – произносит Томлинсон, и в его тоне явно сквозит усталость и что-то напоминающее отвращение. – На нас смотрит так много глаз, и никто не видит меня. Я часть чего-то, часть представления людей о нас, а не нас. Смотрю в зеркало, а себя уже не вижу. Я не просто невидимка, я даже не существую. У меня нет облика, нет голоса, я вообще никто. Я так много трудился, чтобы мое имя просто перестало существовать? – спрашивает он разбито. – Чтобы единственное, за что меня помнили, это отношения? Пусть это отношения с тобой, но я не могу даже вздохнуть, чтобы никто не напомнил мне о том, что я прежде всего твой парень. Мне действительно плохо, Гарри. У меня будто нет своей жизни. Я задыхаюсь. – А мне по-твоему не тяжело? Мне тоже трудно, мне тоже больно, я тоже задыхаюсь. Но я... я... Господи. Да просто скажи уже, что не любишь меня, – говорит Гарри повышенным тоном. – Я же вижу, Луи. – Я люблю тебя, просто моя любовь... изменилась, – говорит Луи. В его голосе так много боли, что Найлу хочется проколоть свои барабанные перепонки, лишь бы больше не слышать подобного. – Пусть всё и было прекрасно, я не могу больше быть с тобой. Я просто... устал. Мне не комфортно в этих отношениях и мне действительно тяжело с тобой, как с человеком. Прости меня. – Я тебя прощаю, – отвечает Гарри на одном дыхании и решительно выходит из гримерной. В его глазах слезы, и он действительно начинает плакать, когда дверь закрывается за его стеной. Гарри сползает вниз по стене, обхватывает себя руками. Наверняка Луи слышит, как он плачет, но Томлинсон не настолько жестокий. Он не может унизить Стайлса и выйти сейчас, когда Гарри не хочет, чтобы Луи видел его слезы. Найл садится рядом с ним, его ломает от горя, но он всё-таки гладит Гарри по голове. – Всё будет... – Нет, – Гарри вытирает слезы с красного лица и качает головой. – Не будет. Я давно знал, что он это скажет. Уже много месяцев как. Я не знаю, почему оттягивал это. – Потому что ты его любишь, – говорит Найл, убирая волосы Гарри с лица. Гарри прислоняется к его плечу и вновь начинает плакать. У него теплые слезы, почти горячие. Тонкий свитер Найла промокает слишком быстро, но он всё равно разворачивается к Гарри, чтобы крепко стиснуть его в объятиях. От волос Стайлса пахнет цветами, но Найл слишком подавлен его горем, чтобы хоть на миг позволить себе подумать о том, что это за цветы. В самолете Гарри и Луи сидят не вместе. Гарри дремлет у окошка, Луи вполголоса беседует с Лиамом. Когда они заселяются в отель, разделение происходит как-то само-собой. Луи в трехместном номере с Зейном и Лиамом, Найлу и Гарри достается двухместный. Сейчас Хоран даже рад, что номер не один на пятерых. На данный момент им всем нужна пауза. Вымотанный слезами, Гарри спит очень долго, а Найл рассматривает потолок, пока сон, наконец, не накрывает его. Встает он раньше, чем Стайлс, и тихонько листает книгу. Кажется, не читал Хоран целую вечность, и ему хочется наверстать упущенное. – У него там её имя, – говорит Гарри бесцветным тоном. После душа у него мокрые волосы — он плескался почти час, что для него вполне обыденно. – Я знаю, я видел. – Ты ничего не мог видеть, – отвечает Найл, закрывая книгу и оставляя её на столике. Ему хочется верить, что Гарри просто надумал себе что-то, но Луи тоже носит браслеты на руке и длинные рукава. – Нет, я видел, пока он спал, – Гарри садится на диван и откидывается на спинку. – Мне тошно! – Тебе не будет так тошно, когда я расскажу тебе секрет, – произносит Найл совершенно серьезным тоном. Глаза Гарри против воли слабо загораются. – Какой секрет? – спрашивает он с надеждой. Найл смотрит по сторонам, словно в номере может быть кто-то ещё, придвигается ближе, наклоняется к замершему от напряжения Гарри и... со всей силы дует в его ухо. Стайлс аж отпрыгивает. – Ай, идиот... – Гарри слабо смеется, его грудь поднимается и опускается от смутного волнения. – Боже! Я думал, у тебя правда какой-то секрет. – Ты всегда на это попадаешься, – улыбается Найл. Несколько секунд Гарри сидит молча. – У меня тоже есть секрет, – говорит он вдруг. Если бы он подождал хотя бы до вечера, но Гарри очень плох в этом, и Найл категорично мотает головой. – Нет. – Ну дай дуну, – в открытую просит Гарри, настойчиво придвигаясь. – Не-е-ет, – отвечает Хоран, отодвигаясь по мере приближения Стайлса. Стайлс настроен решительно. Он даже хватает Найла за плечи, чтобы не дать другу выбраться, и всё-таки умудряется дунуть в его ухо. Хоран знает, что это не считается, потому что он тоже мог бы так сделать, но у Гарри настолько плохая неделя, что Найл позволяет ему насладиться моментом триумфа. Всего три секунды. – А что на рубашке? – спрашивает Хоран, удивленно указывая на грудь Стайлса. – Что? Что там? – Гарри наклоняется, чтобы посмотреть, и Найл несильно стукает его по носу указательным пальцем. – Нет! Возмущению Гарри нет предела. Найл со смехом откидывается на спинку. У Гарри такой бестолковый вид, что сдержать смех просто не получается. Даже скулы болят от напряжения. Краем глаза он замечает, что Гарри облизывает палец. – Нет уж, – заявляет Найл, закрывая уши руками. – Мокрый Вилли! – Да Господи боже! – Найл еле успевает увернуться от Гарри. Держать его в поле зрения и прикрывать уши при этом не очень просто. Стайлс вновь набрасывается на него кошкой, и Хоран пускает в ход ноги. – Кретин! Отстань от меня! Гарри со смехом падает лицом на его грудь, и Найл несильно обнимает его. Сейчас очень удачный момент, чтобы засунуть палец ему в ухо, но Гарри ничего такого не делает. Просто слабо смеется, потому что, наверное, он и в самом деле кретин. Днем у них есть время, чтобы перекусить. Найл знает, если не сделать это сейчас, потом не будет возможности, поэтому упорно тащит Гарри с собой. Сколько ни готовься к концерту, он всегда наступает внезапно. Но в этом вся прелесть. Парни собираются в кафе. Вернее, это происходит случайно, потому что кафе находится рядом с отелем, и все они изголодались по хорошей выпечке. У Найла разбегаются глаза, и он берет себя смелость взять булочек и для себя, и для Гарри. Помещение настолько крошечное, что кроме них в заведении от силы четыре человека. Но так даже лучше, потому что все они хотят немного тишины и спокойствия. – Смотрю ему лучше, – замечает Зейн, еле заметно кивнув на Гарри через плечо. – А я думал, лица на нем не будет. Ты умеешь его веселить. – Да, только на это и гожусь, – произносит Найл вполголоса. За такое Гарри даже его не поцелует. Впрочем, видеть радость на его лице бесценно, пусть даже Стайлс видит его дешевым клоуном. – Забавно, да? – насмешливо интересуется Малик, поворачиваясь к нему лицом. – Люди считают, ты такой мягкий и веселый, а у тебя внутри есть довольно темные уголки. – Ну, люди так же считают, что ты думаешь только о себе и трахаешь всё, что движется, – в тон ему отвечает Хоран. – А ты довольно заботливый. Зейн ухмыляется и берет поднос одной рукой, чтобы дать ему пять. Найл не без усилия отвечает ему тем же. Они такие разные, но Найл чувствует между ними настоящее родство. Более крепкое, чем кровное. – Если с нами когда-нибудь что-нибудь случится, обещай, что не забудешь эти моменты, – просит Малик непривычно кротким голосом. – Обещаю, – отвечает Хоран. Они кивают друг другу, словно подкрепляя договоренность и расходятся. Зейн, груженный тремя стаканами кофе и закусками, идет к Лиаму и Луи, а Найл, беря свой поднос с булочками в обе руки, возвращается к Гарри. Стайлс действительно выглядит лучше, чем вчера, и дело не только в том, что они все умеют притворяться. Хоран придвигает выпечку к Стайлсу, и лицо у него неумолимое. Он не даст ему упасть в обморок во время концерта. Зная, что с Найлом иногда лучше не спорить, Гарри послушно берет булочку и откусывает. – Вы с Зейном довольно близки, – говорит он, стараясь не проворонить клубничный джем из булочки. – Да, пожалуй, – Найл бросает еле заметный взгляд в сторону Зейна, и улыбка невольно трогает его губы. – Он меня кое-чему научил. – Чему же? – интересуется Гарри. – Как правильно падать. Гарри понимающе кивает. Вряд ли он может до конца понять, что Найл имеет в виду, но смутно улавливает посыл. Гарри послушно съедает всё, что Найл принес, и даже не очень расстраивается, когда замечает небольшое пятно джема на своей рубашке. В булочках так много начинки, что Найл тоже умудряется испачкаться. Всю дорогу до отеля они зовут друг друга разными противными прозвищами, в основном, связанными с нечистоплотными животными. Концерт проходит удачно. Найл даже думает, что это одно из самых красочных шоу, что у них было. Весь вечер Гарри бодрый и веселый, бегает по сцене, закутывается во флаги — приятно смотреть на него такого. Они все сегодня на пике формы — веселятся, танцуют. На концертах всё меняется. Они словно проживают другую жизнь, возможно, даже более честную. На сцену они приносят самое главное — искреннее желание петь. Пять человек, музыка, зрители. Найл не хочет терять это никогда. После концерта всё также проходит на высшем уровне. Фотографии получаются смешными — Найл очень любит дурачиться с фанатами. Ему хочется привнести в мир больше радости, и когда у него получается, Найл действительно гордится собой. Несколько девушек явно хотят задержаться, но Найл, к счастью, обнаруживает парня с забитой шеей, с которым тут же заводит беседу. Проходит от силы минута, прежде чем он убеждается, что они правильно друг друга поняли. Его ладонь уже опускается на руку собеседника, как вдруг он натыкается взглядом на убитого жизнью Гарри. Несколько минут он стоит, кажется, желая что-то обсудить, но внезапно уходит. Найл успевает заметить, что глаза у него влажные. «Разве это мое дело?» – думает Найл. Драма в жизни Гарри не должна влиять на его личную жизнь. Но она влияет, потому что Хоран всё-таки прощается с понравившимся парнем и возвращается в номер один. – Я уже ухо... – Гарри осекается, заметив, что Найл один, и бросает плотно набитый рюкзак обратно на диван. – А я думал, ты... – Нет, – устало отвечает Найл, проходя в комнату. – Сейчас туристический сезон, ты не нашел бы свободный номер. По крайней мере, не в этом отеле. Думаю, ночевать у Зейна и Лиама ты желанием не горишь. – Да, там же Луи сейчас, – Гарри беспомощно обхватывает себя руками и грустно качает головой. – Прости. Я столько раз выставлял тебя за дверь, даже предварительно не интересуясь, есть ли у тебя возможность где-то переночевать. Было бы справедливо, если бы ты поступил так же. Найл не хочет даже представлять Гарри, ночующего на лавке. – Забей, я не дуюсь, – говорит он, падая на диван. Весь вечер он простоял на ногах, ещё и с гитарой. Пусть усталость по-прежнему приятная, после такого очень хочется отдохнуть. По началу Найл, конечно, на адреналине, но сумрак в номере нагоняет на него дрему. Силуэт Гарри кажется в номере немного лишним. Такие вечера они проводят не вместе. – Красивый парень, – произносит Стайлс, наконец. – Да, – Найл облизывает губы. – И правда ничего. По правде говоря, он уже не помнит его лица. Образы случайных любовников быстро стираются из памяти. Хоран не сосредотачивается. Он старается быть обходительным, но не дает никому ложной надежды. Впрочем, у парней, с которыми он спит, обычно уже есть имена на запястьях. Между ними молчаливый договор, который нет смысла нарушать. Гарри садится на диван и сталкивает рюкзак на пол. Наверное, в нем теплые вещи. Уже вообразил себе ночь на улице, не иначе. – Не хотел оставлять меня одного? – спрашивает он понимающе. – Нет, не хотел, – кивает Хоран. В номере так тепло, что его почти клонит в сон, однако он видит, что Гарри не до сна. Найл по себе знает, когда нервничаешь, всегда не можешь уснуть. Даже если за день очень хорошо вымотался. – Ты мне как брат, – внезапно говорит Стайлс. – Интересное начало, – ехидствует Найл. Гарри невольно смеется. Вид у него немного смущенный. Волосы, на которые Найл засматривался с первого дня, отрасли и теперь красиво падают на лицо. Сейчас он даже ещё очарвательней, чем обычно. Найл вдруг думает, как ему всё-таки повезло — видеть, как Гарри растет, расти вместе с ним. Быть частью его жизни. – Я к тому, что я очень много о тебе знаю, и ты очень много знаешь обо мне, – говорит Стайлс, дернув плечами. – Вернее, ты всё знаешь обо мне, но я не знаю некоторые вещи о тебе. Например, что ты делал, когда оставался у Лиама и Зейна? – Мы просто тусовались, выпивали... – Нет, я не о том, – Гарри кладет руку на спинку дивана и опускает подбородок на свой локоть. – Вы же о чем-то разговаривали? – Ну, это был секрет... – Но мы ведь всё-таки группа, – заявляет Гарри, глядя на Найла пристально. Кажется, он прекрасно знает, что Хоран устал, и внимание у него рассеянное, потому отлично заговаривает ему зубы. – Группа — это семья, ты не раз сам это говорил. Даже мы с Луи, хотя мы сейчас и не... понимаешь. – Ладно, – сдается Хоран и придвигается ближе. – Думаю, тебе можно сказать. Мы ведь действительно семья. В глазах у Гарри неподдельная радость. Он тоже двигается навстречу, когда замечает, что Найл заговорщически манит его пальцем. Сразу видно — давно хотел спросить, но момента подходящего всё не было. Хоран выдерживает томительную паузу, а потом со всей силы дует Стайлсу в ухо. – Да ну тебя, – Гарри даже отпрыгивает, но всё равно смеется — уж очень ему щекотно. Теперь щеки у Стайлса самую малость красные. – Не скажешь? Он искренне старается не показывать, что его разочаровывает такое отношение. Найл тяжело вздыхает. Ему не нравится так поступать с Гарри, и он решает открыть правду частично. – Пить Зейном и Лиамом — не то же самое, что пить с тобой или Луи или с тобой и Луи, – туманно произносит Хоран. Стайлс недоверчиво изгибает бровь. – С ними прямо напиваешься и потом немного жалеешь о содеянном. И всё равно продолжаешь пить. Но в такие моменты проще говорить по душам. По лицу Гарри понятно, что Найл изъясняется слишком расплывчато. – Там имя Зейна? – прямо спрашивает он. Будь у Найла сейчас напиток, он точно поперхнулся бы. – С чего ты взял? – удивленно вопрошает Хоран. – У Вас всё какие-то секреты, понимаешь? – говорит Стайлс с каким-то непонятным выражением. – Особые отношения. Не такие, как у всех. Кожа на руке снова начинает зудеть, хотя Найл прекрасно знает, что это лишь его воображение. Имя на запястье настолько родное, что Найл не чувствует его отдельно. Имя Гарри — часть его кожи и часть его души. Но он всё равно поправляет часы, будто они закреплены не достаточно крепко. – Зейн заботится обо мне, – не пытаясь солгать, отвечает Хоран. – Знаешь, он очень боится темноты внутри себя, поэтому разгоняет темноту над другими. Ему не хочется обсуждать тайны Зейна даже с Гарри, но Стайлс достаточно проницательный, чтобы понимать такие вещи и без его помощи. Пусть Малик не достаточно откровенен с ребятами в силу природной скрытности, они знают друг друга уже продолжительное время и просто подмечают какие-то вещи. Иногда Найл видит грусть на дне глаз Лиама, когда тот смеется. Иногда видит боль на лице Луи, когда Томлинсон смотрит в зеркало. Иногда он видит, как Зейн сжимает кулаки, чтобы потом разжать их и улыбнуться. Невозможно не заметить беды тех, кого любишь так сильно. Поэтому он очень хорошо знает Гарри, даже если слушает вполуха, чтобы совсем не расклеиться. – Вот как, – Гарри качает головой и пристально смотрит в его глаза, точно пытается что-то в них прочитать. – Думаешь, внутри меня есть темнота? – Внутри каждого есть темнота, – говорит Найл, без тени лукавства. – Просто она бывает разной. Темнота далекого космоса, темнота океанического дна, темнота на дне подвала... – А моя темнота — это темнота выключенного телевизора, – безжалостно произносит Стайлс. Весь его вид говорит, что Луи не бросил бы его, не будь он пустышкой. – Не надо так, – вздыхает Хоран, пытаясь не обращать внимание на боль. – Ты скорее как... темная сторона луны. Далекий и близкий одновременно, загадочный и очень знакомый. У него еле получается подавить слово «любимый». Ему пришлось бы объяснять, что Луну невозможно не любить, как невозможно не любить Гарри. Стайлс уклончиво улыбнулся. Он польщен — на лице появились ямочки-запятые. Почти такие же, как два года назад, только более яркие. – А ты будешь пить со мной? – интересуется он с каким-то напускным довольством. – Это не то что тебе нужно, – серьезно говорит Хоран. Пьяный Стайлс — это нечто. Но Найл всё равно не хочет видеть его в таком состоянии, до какого они обычно напиваются, когда остаются втроем. У него, Лиама и Зейна не просто пьянка. Они разливают по бутылкам боль, а потом делят её на троих. Вроде бы меньше её не становится, и в воздухе повисает что-то тяжелое. Но, тем не менее, так они выживают до рассвета. И точно знают, что они есть друг у друга. – Нет, я не собираюсь напиваться с горя, – почти возмущенно произносит Стайлс. – Просто я хочу говорить по душам. – Я с тобой всегда говорю по душам, – улыбается Найл. – Ты обманщик, – говорит Гарри недовольно. Найл удивленно поднимает брови. – Мне всегда казалось, что мы с тобой хорошо понимаем друг друга, но ты ни разу при мне не снял часы. Покачав головой, Найл послушно стягивает часы и оставляет их на столике. Внутри него даже ничего не дрожит — рукав по-прежнему закрывает его руку. Ткань прилегает плотно и точно не задерется, даже если он поднимет руку. Вид у Гарри ещё более раздосадованный. – Очень смешно, – произносит он обиженно. – Зачем тебе знать то, о чем даже я хочу забыть? – спрашивает Найл, грустно улыбнувшись. Выражение лица Стайлса моментально меняется. Глаза, горящие праведным негодованием, заметно гаснут. – Ох, – Гарри виновато облизывает губы. – А я думал это из-за того, что сказал менеджер. Так ты не от фанатов его прячешь, а от себя? Твой соулмейт — плохой человек? – спрашивает он и тут же качает головой. – Извини, зря я спросил. Тебе, наверное, неприятно. Боже, как он расстроен! Гарри всегда за него переживал, с самого первого дня, — о его эмоциональном состоянии, благополучии, настроении — но сейчас, похоже, он готов провалиться сквозь землю за нетактичные вопросы. Пожалуй, Стайлс единственный человек, с которым бы Хоран мог разделить эту боль, если бы не одно «но». «Ты и есть моя самая большая и самая любимая боль», – думает Найл с нежностью и встает с дивана, чтобы подойти к мини-бару. В нем обнаруживается бутылка виски, которую он тут же берет под мышку. Рядом ирландец находит пару небольших стаканов. Не мудрствуя, Хоран ставит стаканы на столик и разливает виски — себе побольше, Гарри поменьше. Стайлс сразу понимает, какой стакан предназначается ему. – Я вижу, что тебе интересно, и я не злюсь, что ты спросил, – говорит Найл, пригубив немного виски. – Он не плохой человек. Думаю, он необыкновенный. Самый необыкновенный человек на свете. И поэтому ему нужен необыкновенный. А я обыкновенный. – Ты плохо поступаешь, – замечает Гарри, опустошив полстакана. Благо, Хоран налил ему совсем чуть-чуть, прекрасно зная, что Стайлс толком не научен пить. – Представляешь, твой человек где-то там, ждет тебя, а ты прячешься от него. Разве это правильно? – Нет, я ему не нужен, – усмехается Хоран. Стайлс с сомнением качает головой. – Это он тебе сказал? – недоверчиво спрашивает он. – Дал понять, – уклончиво говорит Найл, невольно прокручивая в голове слова Гарри. Наверное, окончательно Хоран понял, что ничего не получится, после его дня рождения. Правда, и до этого Найл понимал, что для Стайлса он не подходящая пара. – Он любит другого. – Вот черт, – Гарри пьет ещё и подозрительно рассматривает дно стакана. Похоже, ему кажется несправедливым, что Найл налил ему так мало. – Это дерьмово. Любовь приносит лишь боль. В этой фразе столько боли, что Найл не может не сочувствовать Гарри. Сейчас Стайлс буквально раздавлен, и почему он до сих пор держится — настоящая загадка. Наверное, Найлу стоит радоваться, что отношения Гарри и Луи разрушены, но он совсем не рад. Хоран по-прежнему уверен, что они оба достойны счастья. И то, что сейчас Стайлс и Томлинсон не вместе, не значит, что у такого недоразумения, как он, есть шанс. – Может, Вы еще помиритесь, – с надеждой говорит Найл. – Мы и не ссорились, – вздыхает Гарри. – Луи прав. Наши отношения разрушены. И как бы им остаться целыми, если от нас осталось только представление о нас? Это было весело и приятно, а потом стало угнетать. Но нам так нравилось это внимание, что мы позволили людям перейти все границы. И вот результат — оставаясь вдвоем в комнате мы больше не можем оставаться наедине, – с губ Стайлса срывается горький смех. – Я чувствую себя вывернутым наизнанку и очень грязным. Луи тоже. А ещё он полюбил другую. Это нормально. Очередной глоток виски обжигает гортань. Найлу нравится думать, что это горечь алкоголя, а не его собственная, потому что так легче. – Если ты до сих пор чувствуешь себя грязным, то ванная пока свободна... Гарри смеется — его смех напоминает летние раскаты грома. Найл почти упивается этим звуком и искренне любуется посветлевшим лицом. – Меня никто не смешит так, как ты, правда, – говорит Стайлс, глядя на него почти с нежностью. Найл вновь думает о словах, сказанных Зейну. Между ними мало что меняется. Парни по-прежнему легко и комфортно чувствуют себя в туре, впятером им весело и уютно, словно они братья не только по духу, но и по крови. Кажется, отношения в группе стали даже более родственными и крепкими. Они смеются, дурачатся, говорят по душам, засыпают в обнимку, делят вместе еду, наушники, фотографируются на телефоны друг друга. Общение между Гарри и Луи остается теплым, правда, они уже не настолько близки, особенно на людях. Гарри действительно чувствует себя лучше, когда смотрят на него. И Луи, пусть и испытывает некоторую робость, всё-таки рад, когда у него получается вдохнуть полной грудью и почувствовать себя заметным. Фанаты не могут принять это. По крайней мере, вопросов не становится меньше, и в каком-то смысле это даже нервирует. Тем не менее, они пытаются пережить это вместе. Найл знает, что такой команды, как у них, больше нет. И дело не в наградах, не в больших аренах, не в количестве проданной музыки. Дело в них самих. В их дружбе. В том, что они дополняют друг друга. Постепенно Гарри успокаивается. Грусть в его глазах по чуть-чуть рассеивается. Появляется, правда, что-то далекое, что Найл не берется трактовать, но, по крайней мере, теперь смех Стайлса звучит значительно чаще. Хоран по возможности старается не давать ему заскучать, и, кажется, у него получается. – И что между Вами происходит? – спрашивает Малик, когда выдается свободная минутка. – Да ничего, – отвечает Хоран, явно пытаясь закосить под дурачка, хотя невооруженным взглядом видно, что он разве что в рот Стайлсу не заглядывает. Вид у Зейна раздраженный. Он терпеть не может, когда его держат за идиота. – Ну, я же вижу, – Зейн скрещивает руки и упорно преграждает Найлу путь. – Слушай, бро, ты знаешь, как я отношусь к Гарри. Он свой чувак, с ним весело беситься и всё такое, но от него одни проблемы. – Проблемы? – Да ладно, ты же видишь, – Зейн обходит его кругом и вновь останавливается, пытаясь собрать недовольство в кулак. – Он из тех, что будут плакать, если увидят на дороге мертвую птицу. Пусть Зейн совершенно серьезен, Найл хочет засмеяться. – Вообще-то это и в самом деле неприятно, – пытается сгладить ситуацию Хоран. – Ты знаешь, о чем я, – Малик вздыхает и, наконец, выдает. – Он ищет член побольше. Хоран настороженно поднимает взгляд. От Малика, как это часто бывает, веет больной уверенностью. – С чего ты взял? – За милю видно, – отвечает Зейн с нешуточной серьезностью – Ты думаешь, почему он к Луи-то прилип, как приклеенный? Гарри не умеет быть самостоятельным. Ему нужен кто-то, кто вел бы его по жизни. Вот он и пристал к тому, кто в группе был старше всех. Ну а Луи... всё-таки страдает инфантилизмом. Он из тех, кто не вырастет никогда. В прямом и переносном смысле, – добавляет Малик, незаметно для себя ухмыльнувшись. Хоран закатывает глаза, но всё-таки тоже невольно улыбается. – Теперь, когда Гарри уже не шестнадцать, он очень хорошо это видит. С Луи не срослось и не могло срастись. Красивое не всегда вечное. Но ты, поверь, тоже не тянешь на взрослого и опытного. Так и будешь ему волосы держать, пока его тошнит. – Я и забыл, что ты циник, – произносит Найл, окинув друга внимательным взглядом. Зейн демонстративно возводит взгляд к небу. – Знаешь, ему больше не нужен «взрослый и опытный». Гарри растет над собой. Он самостоятельный человек. – Он — Гарри Стайлс. Всего один человек на свете его вынесет. Дурак, у которого его имя на запястье написано. Заметь, я даже не сказал «он сам», потому что с собой ему не совладать. Сейчас никто этого не замечает, но я вижу дальше своего носа, – уверенно заявляет Малик. – Мы еще дождемся от него сюрпризов. Дыхание подводит Хорана. Он бросает быстрый взгляд на свою руку — кожаные шнурки по-прежнему на месте, прикрытые к тому же рукавом толстовки. Да, он дурак. Да, он единственный, кто любит Гарри так слепо, но всё же Зейн не прав насчет Стайлса. Он действительно меняется и растет над собой. Уж Хоран-то это видит. – Закрыли тему, – резко произносит Найл, решительно проходя мимо Зейна. – Не говори потом, что я тебя не предупреждал, – кричит Малик ему вслед. Хоран не трудится обернуться — ему не хочется ссориться с Зейном, тем более, Малик желает ему добра. Некоторое время Найл кружит по городу на машине, после чего возвращается в отель. Ему нужно отдохнуть, к тому же он не жаждет попасть в аварию, случайно задумавшись. Гарри и Луи играют в настольный теннис, и Найл не очень хочет им мешать. Сражение у них не шуточное. Взвесив «за» и «против», Хоран поднимается в номер к Лиаму. Теперь у них отдельные номера, что не мешает проводить время вместе, но делает их отдых более полноценным. В первый раз оставшись полностью наедине с собой, Найл даже не знал, что ему делать. В нем смешались беспокойство и радость. Постепенно он привык. Тем более, что они всё равно постоянно зависали друг у друга. – Никак что случилось, – сонно произносит Пейн. – Извини, что давно не заходил, – виновато говорит Найл, топчась у входа. – Одному тошно, видеть глаза Зейна, который считает себя правым — невыносимо, а Гарри и Луи... – Это Гарри и Луи. Ладно, давай ко мне, – Лиам хлопает место рядом с собой. Хоран с разбегу падает рядом и блаженно выдыхает. Пейн поворачивается на спину, и теперь они как две морские звезды, просто лежат, существуют. – Как в старые добрые, а? – Очень старые и очень добрые, – фыркает Найл. С Лиамом можно говорить обо всём на свете с разбегу, не обозначая тему. Он всё понимает, поэтому Хоран чувствует себя свободным, когда разговаривает с ним. – И почему всё так? – Не знаю. Смею предположить, потому что мы, не глядя, подписали всё, что нам пихнули, лишь бы не покидать сцену, – Лиам смотрит в потолок, будто на нем что-то нарисовано. – Жалеешь? – Нет, – честно говорит Найл. – Просто ничего не понимаю в этой жизни. Похоже, я та ещё бестолочь. Лиам смеется и переводит взгляд на Найла. Глаза у него теплые, почти медовые, Хоран чувствует себя очень спокойно рядом с ним. Пейну не нужно делать что-то особенное, чтобы было уютно. Он сам уютный, и Найл искренне наслаждается его теплом. Рядом с Лиамом можно уснуть. Ему можно доверить свой сон. Ничего плохого не случится. Дверь в комнату раскрывается, едва ли не слетая с петель. Найлу не нужно поднимать голову, чтобы точно знать, кто ворвался внутрь, искренне негодуя. – Нет, ну какого черта? – недовольно вопрошает Луи – Разлеглись тут вдвоем в тайне от всех, а мы их ищем! – Бога ради, ты же знаешь, что я не высыпаюсь, – упрямо воет Лиам, пытаясь укрыться пледом с головой, но Луи хватает его за ногу и упорно тащит на свет. Найл по-инерции съезжает вместе с ними. – Луи... – Пойдем-ка играть в настольный теннис, – кряхтит Томлинсон — Пейн для него слишком тяжелый, но он очень старается, и старания постепенно окупаются. По крайней мере, простынь уже измята. – Найл, а ты чего тут пристроился? Хоран всё ещё надеется, что Луи успокоится. – Лиам большой и теплый, пришел погреться... – Два тюленя, – разъяренно произносит Луи, отпрыгивая от них, как мангуст. – Не спуститесь играть в теннис, узнаете, сколь велик мой гнев. Дверь за ним решительно захлопывается, а Найл и Лиам — послушно испугавшись — разваливаются на мятой постели. Они смеются, потому что с Луи всегда так. Весело, даже когда чуточку страшно. – Гнев велик, а сам ростом три дюйма, – улыбается Лиам, но всё-таки отпихивает покрывало и выдыхает. – Ничего не поделаешь. Высплюсь ночью. – Луи пихается, – возражает Найл, поднимаясь на локте. – А я и не пущу его в мою постель, у него своя есть, – отвечает Пейн, ухмыльнувшись. Смех приносит Найлу облегчение. Он послушно расправляет одежду и идет следом за Лиамом — исполнять волю грозного Луи Томлинсона. Играть в настольный теннис весело, несмотря на то, что игра примитивнейшая. Просто когда они вместе, всё становится необычным и очень смешным. Они даже не следят за тем, кто ведет. Просто играют друг против друга, радуясь победам и деланно негодуя из-за поражений. В номер Хоран возвращается один, позволяя парням самим решить, что они будут делать вечером. На ночь у него свои планы — он уже решил, что найдет кого-нибудь, чтобы хорошо провести время. С недавнего времени Найл пользуется приложением, хотя ему больше нравится знакомиться лично. Тем не менее, это очень удобно, и сейчас Найл в шаге от выбора. Ему уже очень хочется переспать с кем-нибудь, поэтому Хоран решает выбрать того, кто ближе всего к отелю. Так его и застает Гарри — с телефоном в руке. – Как неловко, – произносит он, явно понимая, что происходит. – А я думал, раз ты не пошел к Лиаму, то ничем не занят. – Ты что-то хотел? – спокойно спрашивает Найл, оставляя телефон на диване и подходя ближе к Гарри. – Ничего. Стайлс хочет выскочить за дверь, но Хоран ловит его за локоть и не дает выйти из номера. Их глаза встречаются. Хоран по-прежнему спокоен — во взгляде Стайлса таится что-то тревожное. Для Найла это словно сигнал. Он не позволяет Гарри оставаться наедине с его заботами. Никогда. – Проходи, – говорит Найл и пропускает Гарри в комнату. Одернув руку, Стайлс по-хозяйски садится на диван. Вид у него даже чуточку недовольный, что для Хорана несколько удивительно. Он не делал ничего такого, что могло бы расстроить Гарри. Откровенно говоря, у Стайлса и привычки не было показывать свое недовольство. Телефон Найл так и не заблокировал, поэтому Гарри берет его в руки и со знанием дела скроллит ленту. – Вот этот симпатичный, – говорит он, и в его голосе явно слышится холодок. – Оливер. Ему позвонишь? – Это личное, – игнорирует выпад Найл и вынимает телефон из рук Гарри, чтобы заблокировать экран. Они молчат, и молчание почему-то неуютное. Найл впервые чувствует себя так рядом с Гарри. Обычно, даже когда кому-то из них плохо, они довольствуются присутствием друг друга, и становится лучше. Но не сейчас. Сейчас кажется, будто воздух превратился в патоку. Хоран не решается даже пошутить, чтобы как-то разрядить обстановку. Он не представляет, зачем Гарри пришел к нему, если у него нет желания говорить с ним. От нечего делать Найл рассматривает картину на стене. Какое-то сомнительное дерево посреди поля, которое даже не выглядит, как нарисованное. Он бы сказал, что это фотография, на которую наложили сотню фильтров, но на ней есть подпись, стало быть, кто-то это рисовал. Лиам может намного лучше, но его рисунки в отелях не вешают. Это кажется несправедливым. – Поиграй мне на гитаре, – внезапно просит Гарри. Голос у него снова мягкий, и Хоран не может перед ним устоять. Взгляд Гарри тоже кажется не в меру чарующим. Для Найла он всегда самый притягательный и по-своему особенный, но сейчас Хоран почему-то не может подавить странное волнение. Обычно получается, но сегодня... сегодня это стоит ему больших усилий. Тем не менее, Найл послушно достает гитару из чехла и начинает перебирать струны. Одну за одной, извлекая красивую мелодию. Он не играет что-то конкретное, чтобы не пришлось петь, просто наполняет пространство музыкой. Гарри качает головой в такт. Он уже дал Стайлсу несколько уроков, и хотя у него получается, есть к чему стремиться. Гарри любит совершенствовать себя. – Люблю, как ты играешь, – говорит Стайлс умиротворенно. – Ничего особенного, – отвечает Хоран, убирая гитару в чехол и застегивая его. С гитарой он обращается нежно. Знает, что инструмент нужно ценить, поэтому никогда не бросает его где попало и не забывает о полировке. Сейчас Найл кладет чехол в кресло и возвращается на диван. – Да хватит, – Гарри дергает подбородком. – Всё время себя принижаешь. Он будто искренне не понимает, в чем причина, однако не может же Стайлс быть настолько наивным. – Ты же знаешь, я не самый популярный в группе, – пожимает плечами Хоран. – Больно много ты понимаешь, – обиженно произносит Гарри. Его глаза разве что не блестят, и Найл искренне не понимает, что такое происходит. – Все тебя обожают. Тебя, таким, какой ты есть. Если какой-то кретин, один единственный в целом свете, этого не понимает, конечно, жаль его, но это не конец света. Никто, даже сам Гарри, не имеет права так отзываться о его соулмейте. Но Найл всё равно не может устоять перед тем, с каким жаром Стайлс заявляет о том, что он, Хоран, достоин любви. Найл слишком влюблен. В его облик, манеру говорить, в его душу и даже то, как он дышит. Стайлс появился на свет воплощением того, что Хорану так нужно для счастья. – Все обожают свое представление обо мне, – возражает Найл и насмешливо тянет себя за волосы. – Вот это. Слюнявого пуделя с выбеленными волосами. – Ты больше на ретривера похож. Хоран знает, что это шутка, но всё равно отворачивается. На кого бы он ни походил, факт остается фактом, Найл Хоран, каким его знают люди, просто фальшивка. И, как не раз говорил Зейн, в нем есть темные уголки, о которых мало кто имеет представление. Он не нравится никому, будучи глянцевой игрушкой. И куда меньше у него шансов завоевать симпатию, если откроются все его стороны. Стайлс придвигается ближе, задевает его ногу коленом, берет Хорана за щеки и аккуратно разворачивает к себе. Нет. Этого Найл точно не ожидает. Его глаза закрываются сами собой, потому что видеть это и чувствовать одновременно — невозможно ни для одного человека. Гарри Стайлс действительно его целует. Этими волшебными губами. То, что Найл не раз воображал, становится явью, и это настолько сладко, что Хоран не пытается понять, почему это происходит. Просто отдается моменту, желанному теплу и такой восхитительной ласке, что она томительным жаром проносится в каждой клетке тела. От волнения он не может даже дышать, но Гарри не дает ему задохнуться, отстраняется и вопросительно смотрит в глаза. – Веришь мне? – Нет, – тихо отвечает Найл, и Гарри целует его снова. Найл прекрасно понимает, что не стоит ему об этом заговаривать, поэтому они и не обсуждают случившееся — после Гарри просто уходит, оставляя Хорана наедине с мыслями. В тот вечер он, конечно, уже никого не приглашает. Между ними ничего не меняется. Они так же дурачатся, так же смеются, так же бегают друг за другом. Иногда во время концерта Гарри даже берет его за руку, пока поет. Это восхитительные моменты, которыми Найл искренне упивается, потому что — хотя на них смотрят, ощущение, словно они одни — но он не дает своим фантазиям испортить очарование и без того прекрасной реальности. Гарри всегда о нем заботился, и Найл это ценит. Гарри что-то пишет, практикуется на гитаре. Он хорошо общается с ребятами из команды — приятно смотреть. Любоваться издалека. Кажется, у него большие планы и на новый альбом, и на будущее группы. У Лиама и Луи тоже продуктивное время, Гарри, кажется, искренне ими гордится. Несколько раз его зовут помочь, и он помогает. А потом ему внезапно становится плохо. Найл и сам не понимает, как он это заметил. Но сразу после того, как он обращает внимание, об этом же говорит всезнающий Зейн. В номере у Гарри необычно темно. Несмотря на то, что им всегда заказывают одинаковые номера, их присутствие накладывает отпечаток — комнаты одного не спутаешь с комнатами второго. Луи, например, сразу устраивает беспорядок, Зейн везде разбрасывает курево, Лиам раздвигает шторы, Гарри проветривает помещение. Вот и сейчас у Стайлса прохладно, но Хорана это не пугает. Он решительно проходит в комнату — Гарри лежит на кровати и, кажется даже не замечает, что рядом есть кто-то ещё. – Что с тобой? – спрашивает Хоран, садясь на край кровати. Стайлс взъерошенный и, сразу видно, очень подавленный. Лежит на боку, положив руки под голову. Даже чемоданы толком не разобрал, не переоделся для сна. Обычно Гарри нравится раскладывать одежду, если они останавливаются где-нибудь на несколько дней. – Ничего такого, – отвечает Гарри безэмоционально. – Просто я устал. Откровенно говоря, Гарри никогда не уставал настолько, чтобы не пожелать доброй ночи перед своим отходом ко сну. – А раньше ты всегда ко мне заглядывал, даже когда уставал, – пытается расшевелить его Найл. – Не хотел тебе докучать. – Ну, что у тебя случилось? Гарри, – Найл требовательно теребит его за край лонгслива, стараясь не растянуть ткань, потому что Стайлс очень трепетно относится к подобным вещам. – Мне тяжело тебя видеть таким. Слова Найла будто что-то задевают внутри него, потому что Гарри садится и пристально смотрит в его глаза, будто пытается что-то в них отыскать. Раньше, когда он щурился, это выглядело забавно. Стайлс всегда казался очень милым со своими подростковыми кудряшками, но с возрастом в его образе появилось что-то утонченное и вместе с тем притягательное. Найл не раз удивлялся своей выдержке — другой на его месте уже сбежал бы от искушения. Но только не он. – Правда, что ли? – интересуется Гарри не без иронии. – К чему этот сарказм? – искренне удивляется Найл. Кажется, Найл впервые слышит, чтобы Гарри разговаривал в таком тоне. Тем удивительнее, что именно он внезапно вызывает его гнев, ведь они всегда понимали друг друга с полуслова. Иногда им и слова были не нужны. Когда Вы знаете друг друга так долго, кое-что можно понять и по дыханию. Стайлс выглядит как никогда ядовитым и уязвленным, оттягивая свой рукав вниз. Хоран смотрит на его руку раньше, чем понимает, что он должен увидеть. – Неужели ты меня настолько презираешь? – спрашивает Гарри, и его лицо болезненно кривится. Голос такой, будто слова едва прорываются сквозь ком в горле. – Не хочешь быть со мной, не осуждаю. Но ты мне даже ничего не сказал. – На то были причины... – У тебя на всё есть причины, – говорит Стайлс, стискивая себя за плечи. Он не смотрит на Хорана, и сейчас Найл благодарен ему за это, потому что глаза Гарри полны слез, и выдержать такой взгляд просто невозможно. – Избегать меня, лгать, уходить от ответа. Я ведь столько раз тебя спрашивал, и ты... не сказал мне. Голос у него такой, словно он пережил самое ужасное на свете предательство. Найл не может с этим поспорить. Гарри действительно чувствует себя преданным, и в каком-то смысле Хоран действительно поступил с ним нечестно. Но как бы Найл мог сказать Гарри о том, что он его соулмейт, вселить в его сердце сомнение, когда Стайлс так сильно любил другого? Не мифического другого, а Луи, самого замечательного на свете Луи? Возможно, это то, что Гарри никогда не сможет понять, потому что он... Гарри. Найл старается не говорить об этом вслух, но обычно это написано на его лице — они важнее. Каждый из них, по отдельности и вместе, важнее, чем он, и с годами ничего не поменялось. Они важнее, потому что он безумно их любит. Он никогда, ни за что на свете, не рискнет их счастьем и благополучием. Даже если бы Найл знал, что эта любовь убьет его — он бы промолчал. Отрубил свою руку и больше никогда не играл на гитаре. – Потому что это не твое дело, – неожиданно твердо замечает Найл. – Это я на твоей руке, это мое дело, – упрямо возражает Гарри. Найл дергает напульсник с руки и решительно подносит запястье к лицу Гарри. Его колотит. Трясет, словно он попал под град. Ему тяжело дышать и тяжело думать, потому что подобных ситуаций в его жизни просто не было. Всё, что он умеет, охранять — не говорить менеджеру, освобождать номер, оправдывать перед Зейном. Он умеет любить издалека, но не вблизи. Он умеет вырывать свое сердце, но не вручать его. – Доволен? – резко спрашивает он, поднося руку ещё ближе. Гарри жмурится, отворачивается, словно ему больно это видеть. Хоран чувствует, что его разрывает от бестолковой злости. Ему жаль, что Гарри в соулмейты достался именно он, потому что — да — Найл до сих пор уверен, что Стайлс достоен лучшего. – Нет, ты смотри. Смотри внимательно. Там действительно ты. Теперь успокоился? Доволен? – Нет, – Гарри стирает с лица слезы и достаточно сильно бьет его по руке, заставляя убрать запястье. Теперь боль Найла не фантомная, а вполне настоящая. – Зачем мне это нужно, если ты меня ненавидишь? – Да я в жизни не смог бы тебя ненавидеть, – злостно говорит Хоран. Он не понимает, как можно с такой яростью говорить о своей любви, но это именно то, что происходит. Найл не знает, как ему подавить этот бессильный гнев. Чего Гарри добивается? С этими чувствами ничего не сделать, Найл слишком долго боролся, пытался подавить их, а получилось лишь смириться. Его любовь — квинтэссенция жгучей боли, разочарования в себе, ложной надежды и бесконечного отчаяния, но выкинуть её из сердца невозможно. Гарри скрещивает руки. Его плечи дрожат. – Вы об этом говорили, да? – с отвращением интересуется Стайлс. – Какое я ничтожество, как больно я тебе делал... – Нет. – Ах, да. Разумеется, ты выше этого. Как же я мог забыть? – в голосе Гарри вновь появляется сарказм. Найл делает глубокий вдох, чтобы не сказать лишнего. Оказывается, внутри него тоже есть яд, и он просачивается сквозь поры на поверхность. – Прости, что я такой правильный, – произносит он по слогам. «Я забыл, что тебе нравятся плохие парни», – добавляет Найл про себя. – Нет, ты говори то, что думаешь, – говорит Стайлс. По его лицу понятно, что он видит всё, что Хоран давит в себе. Найл сейчас слишком плохо контролирует эмоции. Слезы вновь катятся по щекам Гарри. – Я не виноват в том, что любил его. Это больно. Больно, потому что Гарри больно даже произносить это вслух. Будто то, что Гарри любил другого, делает его хуже. Будто человека в принципе можно ненавидеть за то, что он умеет любить. Хоран выдыхает, но уже без злости, потому что он не может злиться на Стайлса по настоящему. – Нет, не виноват, – спокойно говорит он, чувствуя глупое тепло на кончиках пальцев. – Я тебя ни в чем не виню. – Нет, винишь, – всхлипывая, произносит Гарри. – Нет, это ты винишь себя. Рыдания Гарри уже невозможно остановить, потому что Найл прав — он действительно винит себя. И никто на свете не мог бы винить его так сильно, как он сам. В его слезах столько боли — сложно поверить, что в живого человека может поместиться так много печали и горя. Найл обнимает Гарри и надеется, что его тепла хватит, чтобы хоть чуть-чуть согреть Стайлса. Обнимать Гарри всё равно, что обнимать целый мир. Держать в руках что-то бесценное и очень хрупкое одновременно. Найл утешал Гарри так часто, но никогда не был причиной его печали. Он никогда не хотел причинять Гарри боль, и ему казалось, что у него хорошо получается. Не быть клоуном в его глазах, но уметь смешить. Быть причиной его радости. Пусть не такой радости, какую ему мог бы принести кто-то другой, по-настоящему замечательный. Но всё-таки радости, простой и светлой. – Не отталкивай меня, – просит Гарри, прижимаясь к нему мокрым лицом. Поверить в то, что рядом с ним голос Стайлса такой беспомощный, почти невозможно. Найл совсем не особенный. Он не тот человек, с которым Гарри Стайлс может быть таким. – Не буду, – обещает Найл, поглаживая его по спине, потому что для него это невозможно. Словно он программа, в которую не заложили подобную функцию. – Ни за что. Не сразу Гарри успокаивается, но достаточно быстро приходит в движение. Обвивает Найла руками, нежно осыпает шею поцелуями. Его прикосновения такие невесомые, но Хоран всё равно застывает, тяжело дыша. Для него это всё — нереальное, невозможное, и он не знает, как вести себя. Будь это кто-то другой... но это Гарри, и с ним не может быть, как с другими. Стайлс замечает это и незамедлительно отстраняется. – Неприятно? – спрашивает он, тяжело дыша. – Нет, приятно... Гарри шмыгает носом и снова вытирает глаза ладонью. Кожа на его лице вся красная от слез и такая тонкая, точно пергаментная бумага. Он снова начинает дрожать, беспомощно и болезненно. – Ты и смотреть на меня не можешь, – еле слышно произносит Гарри. Как будто кто-то в здравом уме может его отвергнуть! Нет, Найл не уверен, что сейчас он в рассудке, потому что ему чудится, будто на запястье Гарри действительно появилось его имя. Будто Гарри не всё равно. Будто он плачет из-за того, что такой непримечательный человек, как Найл, может плохо о нем подумать. Хоран берет Стайлса за лицо, скользит по нему пальцами, зарывается в волосы. Видеть Гарри таким невыносимо, но счастье, которое он испытывает, когда понимает, что Стайлс не отстраняется, невозможно выразить ни словами, ни музыкой. Но Хоран точно знает, что обязательно попытается это сделать, и это будет красиво, но сейчас может сосредоточиться лишь на том, что в его руках — любовь. – Если я и могу смотреть на кого-то, Гарри, то только на тебя, – говорит Хоран проникновенно и целует его между глаз. Ему хочется, чтобы эта секунда длилась вечно. О чем ещё он может мечтать? Всё, в чем он нуждался, всегда у него было. Расти с ним, видеть, как он меняется, любить его — в таком виде и существует счастье. – Я люблю тебя, – шепчет Гарри в ответ, стискивая его запястье. То самое, на котором написано его имя. Он вновь привлекает его внимание, разворачивая руку к себе. – Я тебя очень люблю, Найл. Даже если бы он не сказал «очень» — это значило бы для Найла безбожно много. Хоран никогда не просил о большем — у него уже было всё, потому что он знал Гарри и был для него близким человеком на протяжении долгого времени. Но, оказывается, можно получить даже больше, чем «всё». Можно получить Гарри. Всё происходит слишком быстро и кажется чарующим, волшебным сном. Запах Гарри такой пьянящий, как и вкус его дыхания. Найл не представляет, как он мог раньше жить без этого — без рук Гарри, нетерпеливо стаскивающих с него одежду. Без непрерывного поцелуя, лихорадочно-шального и безумно сладостного. Без жара между их телами, которые — оказывается — так прекрасно подходят друг другу. Найл и раньше видел тело Гарри, даже видел его без одежды, но это было совсем не то же, что сейчас. Сейчас у него есть позволение прикасаться, и Найл пользуется им сполна. Водит руками, исследует, наслаждаясь тем, как томно Гарри вздрагивает под его руками. Ему можно всё, действительно всё, это пленит и окрыляет одновременно. В каком мире варварам можно прикасаться к сокровищам? Вот в этом мире. В этом мире можно ими владеть. Теперь Найл видит Гарри по-настоящему, когда гладит его кожу, цепляясь за мышцы и косточки. На его теле есть татуировки, Найл испытывает к ним глубочайшую привязанность. Он целует картинки, смешивая тепло своего дыхания с теплом не привыкшей к загару кожи. Гарри вздрагивает так, будто раньше его никогда не целовали, кусает губы, словно не может с собой справиться. Найл купается в волнении. Когда он наклоняется к нему, Гарри притягивает его ближе и целует в шею. Теперь у Найла есть ощущение, будто раньше ему никогда не было хорошо. Потому что сейчас — волшебно. Он не в силах отделить физическое от ментального. Его тело и его душа тянутся к Гарри одновременно. Он еле успевает натянуть резинку, потому что сдерживать себя, когда Гарри сам хочет, просто невозможно. Они подходят, разве можно в этом сомневаться? Найл чувствует это ещё на стадии пальцев, но когда он, наконец, входит, это становится очевидно. Всё вновь меняется, точно вселенная ускоряет свое вращение. Его желание стучит в висках пульсом, больше напоминающим непрерывный бой молота. Они цепляются друг за друга губами, сглатывая друг с друга жар и пот. Это вкусно. Сжимать Гарри в руке тоже приятно. Видеть, как его брови ломаются в зиг-заги, слышать, как теплая пена его голоса превращается в хриплый вой — ещё лучше. Для одного человека это слишком много, но Найл заполняет Гарри собой в мучительном порыве врасти в его тело. Он хочет быть как те индийские скульптуры — не разберешь, где чьи руки, одно ли это существо или несколько. Хочется быть единым целым. – Найл, подожди, – сбивчиво шепчет Гарри, сжимая его плечи до побелевших костяшек. – Так больно, помедленней. Выдох дается Найлу с трудом, но он замедляется, не в силах противиться просьбе Гарри. Ей-богу, он бы умер, попроси Стайлс об этом. Двигаться так почти мучительно. Медленно раздразнивая себя, Найл едва держится, но полувсхлипывающий звук, срывающийся с губ Гарри стоит того. У Хорана открывается второе дыхание. – То есть, так? – спрашивает он, чуть-чуть меняя угол входа. Гарри буквально подбрасывает. По его телу проходит волна — Хоран видит, как всё внутри Стайлса встает с ног на голову. Он покрывается мурашками, полностью. Впивается в него ногтями. – Да, так, – отвечает Гарри, пытаясь глотнуть воздуха полной грудью, но не может дышать слишком глубоко. Звуки их дыхания теперь заглушаются его полноценным стоном. Это кружит голову даже сильнее. Найл хочет снова услышать, как звучит голос Гарри, когда он на грани. Томление отходит на второй план, Найл вновь проникает в него мягко, как в масло. – Так? – Да... Боже, он не знает, как это на него действует. – Вот так? – с нажимом уточняет Хоран, вновь задевая его в самом чувствительном месте. – Да, да... Кажется, Гарри уже почти не соображает. Он просто хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Его губы не могут это произнести, но Найл чувствует это по тому, как Гарри дышит. Он вновь сцеловывает капельки пота с носогубной впадины, и двигается еще медленнее, насколько это возможно, и всё получается. Гарри обвивает его шею, не давая ему отстраниться, когда его тело готовится к освобождению. И так божественно сжимает, что уже Найл не может сдержаться. Момент длится целую вечность. Даже дольше. Бессовестно прекрасный момент. Сейчас Гарри даже ещё прекраснее. Лежит на спине, раскинув руки, и всё никак не может прийти в себя. Найлу тяжело поверить, что именно он сделал Гарри таким. Волшебное чувство умиротворения делает его тело грузным. Он рассматривает влажные локоны, и внутри него мир и покой, тепло солнечного пляжа. Вода на этом пляже зеленая, как глаза Гарри. – Куда? – спрашивает Гарри, когда Найл встает с постели. – Я весь липкий, – говорит Хоран. – Всего на минуту. Не волнуйся. В глазах Стайлса сонливая лень. Найл видит, он хочет пойти с ним, но не может встать — действительно устал за день и к тому же изрядно вымотался во время секса. Красивый, сонный и очень раскованный. Хоран проводит в душе несколько минут, освежая тело холодной водой, но когда он возвращается, Стайлс почти дремлет. Найл нежно целует Гарри в лоб — веки Стайлса вздрагивают, но он не может их открыть. – Будь рядом, – просит Гарри еле слышно, и Найл послушно опускается на остывшие простыни. Он засыпает слишком быстро, чтобы анализировать случившееся. Сны, которые ему снятся, даже не походят на сны — Хоран плавает в калейдоскопе картинок, в которых трудно угадать что-то определенное. Тепло сменяется прохладой и снова теплом. Когда Найл открывает глаза, шторы уже раздвинуты, а Гарри сидит рядом, одетый в растянутую футболку и длинные шорты. Вид у него выспавшийся и вместе с тем виноватый. Найл немного теряется, пытаясь понять причину. У Гарри нет причины испытывать вину, разве что... он считает случившееся ошибкой. Найл уже хочет спросить, но тут Гарри поправляет волосы, и он отчетливо видит свое имя на его запястье. Он действительно появился у Гарри на запястье. Всё было по настоящему. По их обоюдному желанию. – Ты жалеешь о прошлой ночи? – с долей беспокойства интересуется Гарри. После того, что между ними случилось, этот вопрос звучит слишком странно. Найл назвал бы любую ночь рядом с Гарри лучшей в своей жизни и не солгал бы. Такие вещи не измеряются категориями. Они просто есть и они прекрасны. – Нет, – говорит Найл, путаясь ногами в одеяле. На лице Гарри явно появляется мучение. – Мы можем поговорить откровенно, так? – спрашивает он. – Так, – спокойно говорит Найл, не понимая, к чему всё идет. Гарри набирает в легкие побольше воздуха. – Я случайно прочитал твою переписку с Зейном и переписывался с ним от твоего имени, – говорит он на одном дыхании, впихивая в его руки телефон. – Тебе утром приходили сообщения, я открыл, и... Пальцы сами разблокировывают экран. Диалог с Зейном всё ещё открыт — он утренний, а сейчас почти полдень. Малик и Стайлс явно ранние пташки. Первое сообщение Зейна, которое он не видел, пришло ещё вчера. Скорее всего, Малик отправил его, когда Хоран уже шел в номер Стайлса, иначе бы он точно обратил на него внимание. Остальные сообщения уже утренние, Хоран точно их не писал. Зейн: Я знаю, к чему всё идет. Не оставайся сегодня с ним, зайди к нам. Серьезно, бро. Я оставлю тебе пиво, если хочешь, возьмем что-нибудь покрепче. Найл: Поздно :) Зейн: Отлично. Поздравляю, ты полный придурок. Не говори потом, что я тебя не предупреждал. Найл: О чем? Зейн: Хватит строить из себя дурака. О Гарри. Я до сих пор в толк взять не могу, почему после всего, что случилось, ты до сих пор не послал его к чертовой матери. Да, Стайлс блаженный, но я ни за что не поверю, что он не видел, как ты на него смотришь. И после того, как он пренебрегал тобой и твоими нуждами, чтобы развлекаться с Луи, ты просто проглотишь это, чтобы он позволил тебе заплетать себе косички? Найл: Все совершают ошибки, иногда грубые, но не совсем непоправимые. Ты же не знаешь, может, он изменился. Может, он хочет всё исправить. Когда люди любят, нет ничего невозможного. Зейн: Да, изменился, мечтай. Ты всё время ведешься на уловки Гарри, а он тот еще манипулятор. Подожди, использует тебя так же, как Луи, и выбросит, будешь потом размазывать сопли у нас на ковре. Найл: Я никого не использовал, ты вообще ничего про это не знаешь. Мы любили друг друга, по настоящему, но иногда любовь просто проходит. Я страдал не меньше, чем Луи. И старался не меньше, чем Луи. Пусть со стороны это и выглядело так, будто я прилип к нему, на самом деле мы оба были нужны друг другу в тот период времени. И если ты думаешь, что я могу осознанно причинить Найлу боль, ты ошибаешься. Да, я виноват в том, что не видел дальше своего носа. Мне жаль. Но я не могу вернуться в прошлое и всё изменить. Не надо разрушать то, что я пытаюсь построить. Я люблю его. Очень. Если ты хоть что-то знаешь о любви, ты меня поймешь. Зейн: Даже не буду пытаться выглядеть удивленным, Гарри. То, что Найл в тебя влюблен, даже то, что ты у него на руке, хотя он думает, что я об этом не знаю, ещё не значит, что ты можешь лезть во все аспекты его жизни. Ты снова наступаешь на те же грабли, ты никому не оставляешь личного пространства, ты душишь тех, кто рядом с тобой, как назойливое растение. Вбей в свою очаровательную голову, что не всё в мире тебя касается. Даже если мы говорим о тебе, это наша с Найлом частная переписка. Она касается только нас двоих. Когда Найл поднимает взгляд, лицо у Гарри разве что не дымится. – Я не думаю, что всё в мире меня касается, – еле слышно говорит Стайлс. – Просто тебе какой-то парень прислал с утра фотографию. И не одну. Я подумал, что имею право написать ему, что тебе это больше не нужно. Я знаю, что не должен был, – Гарри бросает быстрый взгляд на Найла, но не выдерживает и снова опускает глаза. – Мне просто было не по себе из-за того, что все эти парни знают о тебе что-то, чего не знаю я. Ты бы ведь всё равно... ну... не стал бы больше с ними встречаться. Я просто... не знаю. Не хотел, чтобы ты смотрел на кого-то ещё после вчерашнего. Я честно хотел только написать тем ребятам, с которыми ты спал. Но там висело сообщение от Зейна. Не знаю, зачем я ему ответил, просто я сразу понял, что речь обо мне. Думаешь, я манипулятор? – Нет, – отвечает Найл. Он не испытывает из-за случившегося ни злости, ни каких-либо других негативных эмоций. Ему прекрасно известно, Гарри взял его телефон, не потому что считал, что может управлять его жизнью. То, что ему не всё равно, с кем Найл проводит время, на самом деле даже приятно. То, что он в каком-то смысле ревновал его к Зейну, тоже не секрет для Хорана. – Но я знаю, что в твоей голове. Ты видишь вот это, – Гарри тянет себя за кудри тем же жестом, каким Найл тянул себя за волосы перед их первым поцелуем. – Думаешь, что я — просто хорошенькое лицо, и что внутри меня ничего нет. И всё прощаешь мне, как прощают всё собакам, которые... грызут мебель по глупости. Теперь в комнате две собаки. – Боже, Хазз, я знаю тебя, – говорит Найл, невольно улыбаясь. – Я знаю, что ты не манипулятор. Я знаю, как сильно ты любишь этот мир и каждого в этом мире, как ты заботишься обо всех. Да, у тебя очевидно есть проблемы, как и у всех. Меня это не отталкивает. Это не значит, что я считаю тебя необучаемой формой жизни. Меня просто всё в тебе очаровывает. Гарри подбирается к нему ближе и обнимает крепко-крепко. От него пахнет кофе и гелем для душа с запахом ванили. Найл любит этот запах. А ещё любит запах его волос, к которому всегда примешано что-то терпкое. Гарри выше, чем он, поэтому Стайлс устраивается полулежа и кладет свою голову на его плечо. – Как... как давно ты в меня влюблен? – спрашивает он. – Влюблен очень давно, с того дня, как мы познакомились, – отвечает Найл, прикрыв глаза. Он очень хорошо помнит этот день, потому что его жизнь с тех пор переменилась в самую лучшую сторону. – А люблю... кажется, около года. – А я влюблен в тебя две недели, – шепчет Гарри. – А люблю... очень давно. – Гарри. В голосе Найла явно слышится шутливый укор. – Нет, правда, – Стайлс садится и берет его за руки. – Мне всегда было обидно, когда я думал, что Зейн тебе больше друг, чем я, и когда оказывалось, что у тебя есть какие-то секреты, хотя ты говорил, что мы с тобой очень близки. Не подумай обо мне плохо, – добавляет Гарри, и его лицо снова выглядит смущенным. – Я чувствовал себя ужасно, когда ты пришел с тем татуированным парнем. – С кем? – спрашивает Хоран удивленно. У него в голове обезьяна бьет по тарелкам, и никакого парня с татуировками там нет и в помине. По крайней мере, Хоран не может вспомнить кого-то такого, из-за кого Стайлсу стоило бы беспокоиться даже не всерьез. – Ну с таким... напыщенным. С плагами, с пирсингом... с татуировками на шее... ты ещё тогда посмотрел на меня мельком, прошел мимо и даже не познакомил. Когда в первый раз занял номер, – добавляет Гарри, видя, что Найл совсем не помнит. Хоран всё равно не может понять, о чем Стайлс говорит. Через него прошло столько парней, что Найл не признал бы их, даже столкнувшись нос к носу. – Все парни, с которыми я спал, с татуировками и чем-то таким. Я понятия не имею, кого ты имеешь в виду. – Да, – Гарри тяжело вздыхает и смотрит на свои руки. – Я так и понял, что это твой тип. Но когда я спросил, какие парни тебе нравятся, ты сказал: «не знаю». – Это потому что я не знаю, – Найл рассеянно улыбается и поднимает руку Гарри, чтобы поцеловать в тыльную сторону ладони. – Я никогда о таком не задумывался. Просто есть ты и есть не ты. Как-то так это в моей голове. Гарри смущенно улыбается и вдруг заваливается на спину, раскинув руки. Его волосы обрамляют голову пушистой шапочкой. Он выглядит таким отстраненным от мира, и это завораживает. Найл мог бы смотреть на него вечно, и ему никогда бы не надоело любоваться. Сколько всего на лице Гарри — смотри всю жизнь, всё равно не сможешь восхититься всем. Обязательно найдется что-то ещё. – Ужасно мы начали, да? – Почему? – спрашивает Найл. – Ну, сперва ты был меня влюблен, а я в тебя нет, и тебе было больно. А теперь я влюблен в тебя, а ты в меня нет, и больно уже мне. Он старается говорить отстранено, чтобы Найл не заметил, как на самом деле ему беспокойно, но Хоран знает Гарри лучше, чем любой другой человек на свете. Ему не нужно вслушиваться в интонации, чтобы знать, как Стайлс разбит. Как человек — он порыв. Гарри не может представить, как можно так долго прятать свои чувства под браслетами. Такие вещи его пугают. – Я влюблен в тебя, Гарри, – говорит Найл и падает рядом с ним. – А больно тебе, потому что мне было больно. Но боль проходит. Глаза Гарри закрываются. Он грустно смеется, но звон этого смеха не резонирует в воздухе. Он тихо и мокро растворяется. – Мне кажется, у меня проблемы, – говорит Стайлс, горько усмехаясь. – Никогда так раньше себя не чувствовал. И я не могу ни с кем поговорить об этом, кроме тебя, потому что я привык делиться сокровенным только с тобой. Прости за то, что я сказал, что мне не нужен мой соулмейт, – добавляет Гарри вдруг поломанным голосом и поворачивается на бок, чтобы видеть лицо Найла. – Как вообще можно было говорить такие вещи? – Ты был влюблен в другого, – отвечает Найл. Он думает, что не испытывает боли из-за этого, но в его груди что-то скребет. – Не надо извиняться. Тогда ты действительно так считал, сейчас ты считаешь по-другому. Он поворачивает голову, чтобы Гарри мог понять — это не ложь. Найл не может держать на Гарри обиду за случайно брошенные слова, которые даже не относились к нему конкретно. И даже если бы Гарри тогда знал... всё было иначе. Он важнее, потому что Найл слишком сильно его любит. – Ты вообще злиться умеешь? – смеется Гарри, и лицо у него становится трогательным. – Не разлюбляй меня, пожалуйста. Это очень трепетная и искренняя просьба. Только человек, хорошо знающий Гарри, может понять, что она значит. Найл подносит свое запястье к губам и целует имя Гарри, нежно и коротко. – Хорошо, – говорит Хоран. – Не разлюблю, ни за что на свете. Глаза Гарри наполняются светом. Он прислоняется к нему своим лбом, но в отличие от Хорана не опускает веки, а рассматривает очень близко. Найл думает о том, что лицо человека не такое уж привлекательное с подобного ракурса, но Гарри это совершенно не волнует. Ему кажется, что перед ним самый красивый человек на земле. Найл почти засыпает, когда телефон начинает жужжать на постели, словно недовольная пчела. Гарри вновь возится, точно котенок, запутавшийся в клубке. – Это тот парень, с которым ты познакомился на той неделе, – говорит Стайлс, рассматривая экран его телефона. – Я ему написал, чтобы он больше не слал тебе свои фотки, а он написал, что будет говорить об этом только с тобой. И прислал ещё, в таких ракурсах... – Я напишу ему, что мне больше такое не надо, – подавив смех, говорит Хоран, принимая телефон из рук Стайлса. Гарри выглядит растерянным. – Я не знал, что тебе такое нравится... – Не то чтобы прямо нравится, – Найл печатает очень быстро, но при этом ставит пробелы перед запятыми — ему хочется скорее покончить с этой частью своей жизни. – Иногда приятно. Но мне действительно больше не хочется. Правда. Мог бы просто всех заблочить, я бы и не заметил. Когда Найл откладывает телефон, Гарри обвивает его руками и ногами. Они часто обнимаются, но сейчас их объятие особенное, потому что теперь между ними нет ни обид, ни секретов. И чувства совсем не причиняют боль — наоборот, от них появляются крылья. С такими крыльями можно покорить даже космос. – Я люблю тебя, – говорит Стайлс, почти урча. – Правда-правда. – И я тебя, – отвечает Хоран. Он бросает взгляд на его запястье. Сердце невольно делает кувырок, потому что его имя смотрится очень хорошо на руке Стайлса. Когда он поднимает глаза, то видит, что Гарри тоже смотрит на его руку и светится от счастья. *** – Не знаю, у нас таким не занимаются. Ты вообще был в Брэдфорде? О какой рыбалке может идти речь? Меня бы засмеяли, заикнись я о подобном, – категорично заявляет Зейн. – Вот Ваша Ирландия — зеленая страна. Куда глаза ни кинь, то эльфы, то хоббиты... Иногда Зейна хочется стукнуть. – У нас тоже есть промышленность, – возражает Найл, закатив глаза. – Просто мы — островное государство. Вообще у нас хорошо. – В Британии, в целом, тоже хорошо, – тянет Малик. – Не хорошо лишь в отдельных её частях. Уверен, в Ирландии тоже есть такие места. Неблагополучных мест у них предостаточно, да и репутация у ирландцев спорная, но Найл всё равно стоит на своем. Он в тысячный раз пригласил Зейна на рыбалку и в тысячный раз получил отказ. У Найла есть предположение, что Малик просто не может удить, и ему стыдно в этом признаваться, но вывести Зейна на откровенность очень сложно. – Есть, конечно, – отвечает Найл таким тоном, будто Зейн сморозил глупость. – Но в Маллингаре мы ведем довольно тихую и размеренную жизнь. Это ты у нас крутой парень, который многое знает о жизни. – Я слышу сарказм в твоем голосе, Хоран, – смеется Малик. Телефон вибрирует в кармане, и Найл моментально бросается проверять уведомления. У него есть привычка без конца проверять телефон в дороге, потому что он всегда пропускает все важные новости. На его удивление, сообщение ему прислал Гарри. Найл открывает его со смесью любопытства и недоумения — Гарри сидит на заднем сидении с Лиамом и Луи, и ему очень интересно, что такое он написал, что нельзя сказать вслух. Это оказывается фотография, и у Найла сбивается дыхание, когда он её рассматривает. Это очень пикантный снимок, явно сделанный вчера, потому что на заднем плане номер в отеле, никак не автобус, в котором они едут. У Гарри очень красивое тело, и хотя статичная картинка не может передать этого в полной мере, Найл всё равно любуется каждой линией его тела. Поверить невозможно, что всё это — для него одного. – Что там у тебя? – нетерпеливо спрашивает Зейн, желая продолжить беседу. – Ничего, – отвечает Хоран поспешно. У него красное лицо, что только сильнее накручивает Малика. – Да ладно тебе, Хоран, – Зейн настырно заглядывает в экран, который Найл не успевает вовремя заблокировать, и одобрительно хмыкает. – Ты, смотрю, всё ещё не промах, бро. Молодец! Подцепил, кого нужно. Погоди, – взгляд Малика решительно меняется. – Я знаю эти татуир... – Замолчи, – шикает Найл, и они с Зейном синхронно косятся в сторону Гарри из-за спинок кресел. Он всё так же непринужденно разговаривает с Лиамом и Луи, правда, щеки у него немного красные. – Довольно невозмутимый для человека, который только что отправил первый пикантный снимок, – шепотом говорит Зейн. – С чего ты взял, что первый? – негромко интересуется Найл. – Долго готовился. Если посылаешь не в первый раз, то точно знаешь, что любой сойдет, и отсылаешь моментальный. А тут заранее отснял, даже фильтр наложил, чтобы свет выровнять. – А ты, смотрю, хорошо разбираешься в вопросе, – ехидно фыркает Найл. Ему очень приятно, что Гарри так заморочился ради того, чтобы порадовать его пикантной фотографией. Но с Зейном он делиться этим не собирается. – Вот только не надо, ты тоже хорошо разбираешься в этом вопросе, – в тон ему отвечает Зейн. Хоран сползает вниз, и Малик съезжает следом за ним. Теперь они словно в бункере — разговор Гарри, Лиама и Луи доносится до них лишь урывками. – И что мне ответить? – спрашивает Хоран. – Он же видит, что я прочитал. – Пять лет тебе, что ли? – спрашивает Малик, закатив глаза. – Отщелкай ему свои принадлежности. – При тебе что ли? – Я глаза закрою, если тебе так легче, – предлагает Зейн. Вид у него такой, будто он уже проникся этой идеей. Найл хорошо его знает — Малик из тех друзей, с которым ты совершаешь самые идиотские поступки в своей жизни. И в глубине души ни капли о них не жалеешь. – Категорически нет, – возражает он, тем не менее. – Если мы попадем в аварию... – Это последнее, что тебя будет волновать, поверь, – отвечает Зейн, потянувшись за его телефоном. – Всё равно... Найл поднимает телефон над головой и пытается отпихнуть Зейна свободной рукой. – ГАРРИ ОЧЕНЬ ВОЛНУЕТСЯ НАСЧЕТ ФОТКИ, – раздается вдруг истошный крик Луи, заставляющий ирландца подпрыгнуть. – НАЙЛ, ТЫ МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ, КАК ТЕБЕ? – ЕМУ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛОСЬ, – не менее громко вопит Зейн, всё ещё пытаясь дотянуться до телефона. – МЫ КАК РАЗ СНИМАЕМ ОТВЕТ. – Ничего мы не... – начинает Найл, но Зейн закрывает ему рот. – ОН ЖДЕТ, – довольным голосом кричит Луи. Найл бросает взгляд на заднее сиденье и видит, как Гарри прячет покрасневшее лицо в ладонях, пока Лиам ободряюще гладит его по голове и вполголоса отчитывает Луи. Томлинсон такой довольный, точно выиграл в лотерею пожизненный запас пива. Он знает, что на самом деле Пейн на его стороне, и поэтому даже не пытается притворяться, будто испытывает вину. – Ну, он ждет, – смеется Зейн, игнорируя недовольный взгляд Найла. – Вперед. Покажи ему, как тебе понравилось. Про себя Хоран думает, что обязательно отплатит Малику той же монетой, но не сейчас. Сейчас Найл перелезает через Зейна, не забыв пнуть его для проформы, решительно подходит к задним сиденьям, хватает Гарри за локоть и ведет к местам рядом с дверью, подальше от друзей. Парни не скрывают своего веселья. – Это лучшее фото из всех, что мне присылали, – говорит Найл, понижая голос. С лица Гарри можно брать красный цвет, чтобы рисовать томаты, однако он смотрит на него и почти невозмутимо говорит: – У меня есть еще несколько вариантов. Могу показать. – Ох, Гарри, – Найл улыбается и нежно притягивает его к себе за шею, чтобы поцеловать. Рука Гарри незамедлительно опускается на его колено.