бетонный хруст под подошвой.

кап, кап, кап; нервные импульсы — кровавые пятна на белой рубашке. гютаро не спит вторую ночь, его руки дрожат — серая жизнь, серое небо, черное сердце. даки шумная; даки бегает по комнате, ищет что-то — смысла жизни под горами бесполезностей не откопает вовек. но бегает, бегает — яркое пятнышко, бьет по глазам, режущая боль по вискам. гютаро загнал себя сам; на щеках алые разводы, но боль чувствуется душой и только. гютаро сам пропускает пары, гютаро сам разбивает костяшки о бетонные стены; тяжело дышать — забрали воздух, выкачали, наполнили лёгкие агонией. бессонница; хочется пить, острые когти рвут горло с жестокой беспощадностью. даки, наверное, даже немного за него волнуется: приносит еду, спрашивает глупые (бесполезные) вопросы — «ты в порядке?» из раскрытой вены вытекает жизнь. не больно. не страшно. нервные импульсы — бабочки в животе. гютаро почему-то жив, почему-то открывает глаза и видит серый мир; почему-то встает с постели и идет к первой паре — как будто усталый мозг требует подпитки; давится кофе из автомата, путается в белых шнурках, теряется взглядом в многоликой толпе. все они про него забудут — не то чтобы на его языке надолго останутся их имена. мошки, муравьи, бесполезные; гютаро и сам такой же, только хочет себя выцарапать на мемориале времени. хочет, чтобы был хоть где-то. хоть с кем-то. хоть зачем-то. гютаро засыпает на десятой минуте лекции; во снах он видит себя, и он почему-то весь в белом: все вокруг сияет, пахнет, наверное, чем-то мерзким. он сам в своем сне — чёрное пятнышко, а сердце чахоточного бьётся-бьётся, захлебывается в кашле, в белом смешиваются остальные цвета. где-то внутри — боль; где-то внутри — жизнь. гютаро в своем сне абсолютно точно болен. болен полностью, трясущимися руками хватая себя за горло; неприятно, когда бабочки щекочут желудок, что тянет блевать. даки, впрочем, белая тоже: улыбка у неё острая, как лезвие ножа, она говорит, что всё будет хорошо, а за спиной — мрак. мрак, у которого есть имя. все зовут его доума. когда гютаро просыпается, ничего не меняется: он болен, слеп, пуст. кривые черные линии на запястьях, тусклый блеск в глазах; забыл принять лекарство, теперь разлагается, отрываясь по кусочкам. он давно не слышит, что говорит профессор; сипит что-то невнятное и уходит из аудитории, иголки-взгляды к спине сгорбленной цепляются. гютаро чувствует, что ему нужен воздух. чувствует, что рвутся с треском нити, сшивающие его рассудок. залпом выхлебывает энергетик, с непонятной злостью впечатывает его в стену; жаждет, чтобы на его месте была его больная голова. болеть не нравится никому. болеть кем-то гютаро не нравится в два раза больше. он хочет коснуться, забрать чужое тепло; украсть поцелуй, вцепиться клыками в чужие губы и разорвать нежную кожу. хочет почувствовать под своими пальцами бьющееся сердце, слизывая струйки алой крови; осквернить, уничтожить, разрушить. гютаро хочет, чтобы доума существовал только для него одного. под купол манящий луч света поймать, с упоением слушая нервные вскрики; засовывает лицо под ледяные струи воды из-под крана, глупо надеясь, что это сможет кричащий разум отрезвить — сбросить в грязную реальность, испачкав в её мерзости. наверное, гютаро верит, что ему становится легче: улыбается искажённому (прокаженному) отражению в зеркале, сплевывает горечь во рту. он все еще жив, вот его диагноз. он влюблён, вот его приговор. на улице холодно, колюче, одиноко; гютаро кашляет, выхаркивая на тротуар легкие. швыряет камни в лужи, окна проезжающих машин — всем все равно, безразличие закрывает ставни. под куртку длинными лапищами забирается осенний ветер, царапает кожу, оставляет на теле метки; гютаро не чувствует пальцев, но надеется, что скоро обожжется о пламя. но спасение не приходит. даже в шумном кафе ему холодно-зябко, от радостных лиц становится тошно, бабочки режут желудок до стынущей крови. в руках жизни нет, горячий чай не обжигает; гютаро верит, что кипяток убьёт любовь, сварит заживо до сползающей кожи, до болезненных криков — подчистую. но любовь цветет в пламени, окрашивается в красный и не стыдится; подкатывает к горлу рвотной массой, залетает в уши громким смехом, окутывает сердце белесой пеленой. гютаро хватает телефон. набирает знакомые цифры. на том конце провода — опустошённая тишина.       — да-да? дрожь, дрожь; в усталом и размягченном мозгу нервные импульсы бьют отчаяние. прыжок с места — в пропасть, в пасть драконью. нет выхода.       — не молчи, я же знаю, что ты там, — кажется, доума смеётся, — гюта-аро. а гютаро хочет с корнем вырвать его гланды, чтобы он замолчал. чтобы губы его не шевелились. чтобы он замерз так же, как мерзнет гютаро.       — я не знаю, зачем тебе звоню.       — а я не знаю, зачем беру трубку. идиот, сошедший с ума; кукловод, запутавшийся в собственных нитях. потяни ещё — нить леской вокруг горла обвяжется, потечет алая кровь, и на пальцах горяча она будет; близкий (но далекий) шепот — это больно, больно так, что можно потерять остатки сознания. гютаро, кажется, в беспамятстве шепчет свой адрес, роняет телефон на стол. доума обещал, что приедет. доума обещал спасти, но утопить в себе.       — что случилось? — доума не взволнован — играет, играет, сверкая лисьими глазами.       — кажется, я болен, — хриплый смех, мерещатся алые разводы. — я думал, ты не появишься.       — иногда жизнь полна неожиданностей, тебе ли не знать? гютаро знает, что брякнет сейчас что-то глупое, потому что язык его слушаться отказывается; хватает чужую ладонь — горячо, по-мертвецки холодно — и к пылающей щеке прижимает; утопает, задыхается, хочет вернуть все назад. доума смотрит пустыми (наполненными жизнью) глазами, и эти два омута хочется опустошить; хочется вырвать и проглотить, запивая горьким ромом. потому что его. потому что больше ничьи.       — я думал, между нами давно все кончено, — сладкая ложь.       — решил так только ты. под ногами — скрип половиц; они одни, игра свеч не стоит.       — любишь?       — люблю, — тошнотворная правда. гютаро знает, что завтра на пары он не явится. гютаро знает, что искать его не будут. потому что не найдут. гютаро знает, что завтра он погибнет. выжжет чужими поцелуями могильный крест на груди, заблокирует все номера и растопчет сердце. гютаро слышит бетонный хруст под подошвой, сливаясь с вечерней тишиной. окончательно пропал. и когда солнце зайдет, гютаро почувствует его горячее дыхание на своей обгорелой шее.