У твари есть имя

Тихий стон пронзает гулкую тишину подземелья. Вскидываю голову, стряхивая с себя липкую дремоту, и смотрю в сторону темницы, которую меня приставили сторожить. Новый стон, тихий и сдавленный. Мне запрещено подходить к камере, но я решаю проверить. Мало ли что. Тварь лежит на каменном полу, забившись в самый темный угол, и жалобно скулит, глядя на вытянутые перед собой руки. Подношу к решетке лампу и вижу кровь на ее ладонях. Заметив свет, она смотрит прямо на меня. У твари маленькое треугольное лицо. Кожа белоснежная, как и волосы. И ресницы. Черные глаза, обведенные белым, выглядят страшно. Почти уродливо. И все-таки я почему-то не могу отвести взгляд. Может, потому что я впервые вижу существо, подобное этому? Страшные черные глаза на почти человеческом лице. Почти, потому что люди не бывают такими красивыми и отталкивающими одновременно. Только фейри*. Злые, опасные существа, которые прячутся в лесах, выбираясь оттуда только чтобы увести с собой дурачка, услышавшего их чарующие песни, или подменить ребенка на полено. Тварь маленькая и худая, на ней короткое травяного цвета платье в глубоком вырезе которого угадывается грудь. Если бы не ее лицо, сошла бы за обычную женщину. Она смотрит на меня своими черными глазищами, а потом сипит что-то прямо в повязку, закрывавшую ее рот, который ей заткнули, чтобы она не могла никого зачаровать своим пением. Я не понимаю ни слова, но мне все равно становится страшно. Мало ли на что она способна? — Прекрати скулить. Пинаю решетку, рассчитывая напугать ее этим, и, кажется, срабатывает. Она затихает. Только не отрывает глаз от моего лица, а я почему-то не могу вернуться на свой стул. Стою, как привязанный, и смотрю на нее. Может, это часть ее магии? Ерунда. Она не может говорить, она не может двигаться. Она вообще ничего не может. Так зачем же я продолжаю на нее смотреть? Почему мне не плевать, что у нее из глаз вдруг потекли слезы? В темноте они сверкают, как самоцветы, горошинками скатываясь вниз по запавшим щекам. Тварь плачет совсем как человек. От этой мысли внутри что-то свербит. Мама говорила, что, если можешь плакать, значит у тебя есть душа. Но у твари не может быть души. Не должно быть. Так нас учили. Не слушай, не заговаривай, убей. Эту не убили сразу, потому что хотели устроить показательное повешение. Редко удавалось захватить подобных ей живьем. Король хотел показать народу, что мы сильнее, чем эти проклятые фейри. На третьи сутки тварь вздернут на глазах у толпы. Она отводит глаза и снова что-то шипит. В этот раз не зло, а как-то обреченно. Наверное, понимает, что уже почти мертва. Жалость снова царапается изнутри, и я зачем-то снимаю с пояса ключ и открываю дверь в камеру. Тварь вздрагивает, подтягивает к себе голые перемазанные грязью ноги, пытаясь сжаться в комок. Я вдруг понимаю, что она меня боится. И мне становится смешно — я ведь и сам ее боюсь не меньше. Приближаюсь и опускаюсь на колени, не выпуская ее рук из виду. Если попытается наброситься, легко отшвырну ее в стену. Мы смотрим друг на друга, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Тяжело сглатываю, тяну руку и стягиваю повязку, затыкающую рот, на подбородок. Кожа фейри холодная и гладкая. Нежная. Зачем-то стираю слезинку с ее щеки и отстраняюсь. Она смотрит во все глаза на каплю на моем указательном пальце и не шевелится. Замечаю кучу тонких порезов и ссадин на ее руках и ногах. Платье местами порвано и сильно испачкано. Она выглядит жалко, и мне больше не страшно. Мне ее жаль. Она прерывисто выдыхает, а потом проводит кончиком языка по сухим губам. Во рту поблескивают маленькие и острые зубы, похожие на кинжалы. — Больно… — сипит еле слышно. Она морщится, и внутри снова что-то рвется, когда я вижу, как ее тонкие брови встречаются у переносицы. Совсем, как человек. Ее запястье тонкое, такое хрупкое, такое нежное, что страшно коснуться. И все-таки я осторожно сжимаю его пальцами, сам не понимая, что хочу сказать этим жестом. Тварь вздрагивает, напряженно глядя на меня, а потом отводит глаза в сторону. — Железо убивает. Умру до рассвета. Кожа под кандалами воспалённая, красная и сочится кровью, которая грязными потеками стекает на ладони. Похоже на сильные ожоги, хотя металл совсем холодный. Значит, не врут, что эти твари боятся железа. Эта мысль успокаивает. Железа у меня много. — Я не могу их снять, — качаю головой. — Меня уволят. А я ведь только получил должность гвардейца. Мать гордилась мной, а отец даже пустил скупую слезу. Не хочу терять работу из-за твари, которая вполне могла красть детей из колыбелей. Зря только, решил ее проверить. Лучше бы не видел. Я даже старых кур рубил нехотя, а тут… Тварь, которая плачет как человек. — Умру, — повторяет она. Прежде чем успеваю ответить, она вдруг вскидывает лицо, исказившееся от боли. И только сейчас замечаю, что помимо кандалов на руках, на нее надели еще и железный ошейник, который крепился к крюку на стене. До этого он был скрыт волосами. Шея выглядит хуже, чем запястья. И я вдруг отчетливо понимаю, что она действительно умрет. — Черт. Ну и пусть сдохнет. Я в этом буду не виноват. А может стоит сообщить командиру? Разбудить его среди ночи сообщением, что тварь умирает? Тогда он узнает, что я заходил. А если она умрет, не дожив до казни, тоже не обрадуется. Куда не глянь, везде плохо. — Убей… — У короля на тебя другие планы, — стараюсь говорить безразлично, но голос предательски дрожит. — Убей… — повторяет трескающимися от сухости губами. — Прошу. Вспоминаю, как моего товарища ранили в живот так, что внутренности вывалились наружу. Он истекал кровью и молил его убить. Я, тогда еще просто солдат, снял с пояса нож и перерезал ему глотку, не сомневаясь ни на миг. Так было правильно. И сейчас я понял, что не могу поступить по-другому. В конце концов, я всего лишь человек. Говорят, не самый плохой. Тянусь рукой к поясу, но вместо кинжала цепляю пальцами связку ключей и осторожно, боясь причинить еще большую боль, трясущимися от волнения руками расстегиваю ошейник. Тварь кусает побелевшие губы, кривится, но не издает ни звука. Прячу ошейник за ее спину в самый угол, чтобы капитан не заметил. Тварь тяжело дышит, шумно вбирая в легкие воздух, и смотрит на мои руки, перепачканные в ее крови. А потом резко подается вперед и еле ощутимо целует меня в шершавую, покрытую мозолями ладонь. И от этого поцелуя становится больно в груди. — Спас… спасибо, — выдыхает она, закрывая свои жуткие глаза. — Это чтобы ты не умерла. Тебя должны показательно казнить, — уточняю. — Я не краду детей, — шелестит невпопад. — Я просто стерегу лес. Дышу на цветы. Пою птицам. Я вдруг вспомнил, что снял с ее рта повязку. А вдруг, я уже под воздействием чар? От этой мысли меня пробирает озноб. — Я не буду тебя спасать, — резко бросаю я, потянувшись, чтобы вернуть на место повязку. — Лейла, — выдыхает тварь. — Меня зовут Лейла. Натягиваю повязку на ее губы, не оставляя ей возможности сказать что-то еще. Она смотрит на меня пронзительно, и мне кажется, будто она копошится руками в моих внутренностях. Я едва ли не бегом выхожу из камеры, проклиная себя за то, что вообще к ней подошел. Теперь я не смогу спать спокойно, зная, что у твари есть имя.

***

На рассвете я поменялся с бородатым Арисом, который брезгливо морщился, сетуя, что нас приставили сторожить тварь. Я сослался на усталость и ушел в казарму, надеясь, что Арис не заметит, что я снял ошейник с… С Лейлы. Я так и не смог уснуть, думая о ней. О ее словах. Вспоминал ее раны, ее голос. И мне было так погано, что самому вздернуться хотелось. Я убивал врагов. Я убивал, чтобы выжить. И всегда спал спокойно. Еще вчера мне было плевать, что станет с этой фейри. А теперь, от мысли что послезавтра утром ее шея переломится с противным хрустом на потеху народу, внутри все сводило протяжной болезненной судорогой. Придурок. А еще я до ужаса боялся, что Арис поймет, что я к ней заходил. Но он не понял. Мы поменялись на закате. Он коротко кивнул, перебрасывая мне ключи от темницы, и вышел, чуть громче обычного хлопнув дверью. Наверное, ему не нравилось торчать тут наедине с фейри. Весь день я убеждал себя, что больше к ней не подойду. И вот я уже стою у решетки, подсвечивая себе лампой. Лейла завозилась в своем углу, щуря черные глаза, но увидев, что это я, сразу успокоилась. Повязка на губах дернулась, как будто она попыталась улыбнуться. А потом я открыл замок и вошел в камеру. — Привет, — зачем-то бросаю, приближаясь к ней. Лейла внимательно следит за мной страшными глазами, а потом медленно опускает веки, словно приветствуя. Руки ее выглядят все так же погано, как и прошлой ночью. Сажусь на пол рядом с ней и поднимаю лицо, сжав пальцами острый подбородок. Лейла напрягается, но позволяет мне поднести лампу ближе и осмотреть ее шею. Зажила. Как будто ничего и не было. О вчерашних мучениях напоминали только бурые потеки. Зачем-то провожу по ним пальцами, снова удивляясь тому, какая у нее приятная на ощупь кожа. Да и сама Лейла уже не кажется такой отталкивающей. И хотя глаза ее по-прежнему выглядят жутко, в остальном она как самая обычная женщина. Очень красивая женщина. Лейла вопросительно смотрит на меня. Наверное, все дело в том, что я так и не убрал свою руку. Глупо, но мне нравится касаться ее. Это приятно. — Ты, наверное, хочешь пить? — вдруг вспоминаю, что ее не поили с того момента, как засунули в темницу. А может, я просто нашел оправдание тому, чтобы снова снять с нее повязку? Сухие губы обхватывают горлышко фляги, и я чуть наклоняю ее, чтобы Лейле было удобнее. Моя рука все еще лежит на ее шее, и я чувствую каждый глоток. Один. Второй. Третий. — Спасибо… — она запинается, вопросительно глядя на меня. — Имя? Я молчу, потому что не знаю, можно ли называть фейри свое имя. Не даст ли ей это надо мной власть. Не сможет ли она как-то это использовать, чтобы… не знаю. Убить меня? Лейла, кажется, понимает, что я боюсь. И тогда она запрокидывает голову, обнажая передо мной горло, как дикий зверь, показывая, что доверяет. Черные глаза не мигая смотрят мне прямо в лицо и почему-то больше не кажутся мне ужасными. — Тиас, — вырывается почти против воли. — Тиас, — повторяет она, перекатывая мое имя на кончике языка. — Тиас. Красиво. — Я не буду тебя спасать, — зачем-то повторяю вчерашние слова. Лейла чуть дергает плечом и улыбается. В уголках губ запекшаяся кровь. Облизываю палец и стираю ее, потому что она смотрится чужеродно на белом лице. Лейла смотрит как-то загадочно, а потом чуть подается вперед, прижимаясь своими губами к моим. Губы у нее горячие и сухие. Осторожные. Она целует легко, словно боясь, что я могу ее оттолкнуть, и лишь когда я беру ее лицо в ладони, пробует углубить поцелуй. Я не против. Юркий язык проскальзывает мне в рот, сплетаясь с моим, и я понимаю, что меня так еще никогда не целовали. Больше похоже на сладкую пытку, потому что мне жарко изнутри и холодно снаружи. А еще противно ноет где-то под ребрами. Она отстраняется, и губы ее влажно блестят от моей слюны. В голове пусто, а сердце колотится, как дурное. Так странно. Зачем-то тянусь к поясу и беру в руки ключи. Перебираю их, стараясь не смотреть на израненные кандалами запястья, и сам не понимаю, что собираюсь сделать. Наверное, поцеловав меня, Лейла высосала мои мозги. — Ты детеныш? — вдруг спрашивает тихо. — Что? Нет. С чего ты взяла? — Зуба нет. Усмехаюсь. Третий от центра зуб мне выбили во время драки еще много лет назад. Наверное, она заметила во время поцелуя. — Детеныши часто играют в лесу, — говорит Лейла, улыбаясь. — Мне нравится смотреть, как они смотрят на цветы или гоняются за белками. Смешно. Иногда я пою для них. Если вижу, что заблудились, прошу зверей помочь им найти дорогу домой. У них часто нет зубов спереди, как у тебя. — У детей так бывает, но я не ребенок. Я взрослый. Лейла не спорит. Только смотрит на меня изучающе, словно хочет убедиться, что я не вру, а потом кивает. — Дети тебя не боятся? — Я не показываюсь. Детенышам нельзя видеть фейри, иначе они никогда не захотят вернуться домой. Звучит страшно. Противоестественно. Но я все равно расстегиваю ее кандалы, думая, что если она хочет меня прикончить и сбежать, сейчас самое время. Я даже не стану сопротивляться. Она явно сделала что-то со мной, потому что все мое нутро горит от ее страданий и желания ей помочь. Все-таки не стоило мне снимать повязку. Лейла изумленно смотрит на свои истерзанные железом запястья, а потом спрашивает: — Уволят? — она явно не знает, что значит это слово, просто повторила то, что я сказал вчера. — Тебе было больно. Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга, а потом Лейла снова меня целует. Вздрагиваю, когда холодные пальцы скользят по шее, но не отстраняюсь. Мне приятны ее легкие прикосновения. От них в животе становится тепло. Лейла пахнет хвойным лесом после дождя. Запах свежий и ненавязчивый, но отчего-то пьянит. Голова идет кругом. Осторожно провожу пальцами по острым плечам, и она едва ощутимо дрожит и прижимается теснее. Ее руки скользят ниже и останавливаются над железной пряжкой, удерживающей плащ. Расстегиваю ее, и он с тихим шелестом сползает вниз, а пальцы Лейлы уже тянут тесемки на моей рубахе. Когда ее маленькая ладонь ложится на мою голую грудь дрожу уже я. Лейла ведет ее вниз, и мне кажется, будто она вспарывает мою кожу своими прикосновениями. Вдруг ее пальцы замирают у пояса штанов, она отстраняется и смотрит нерешительно. Я не понимаю, почему она медлит, не понимаю, отчего я так жажду ее прикосновений. Я должен хотеть бежать прочь, но я сижу на полу в темнице и жду, когда пальцы Лейлы развяжут пояс. Во рту становится сухо, а внутренности снова переворачиваются. Я еще никогда не был так взволнован. И возбужден. Лейла кладет руку на выразительный бугорок на моих штанах и чуть сжимает пальцы. Меня простреливает желанием, острым и болезненным, и я, не сдержавшись, толкаюсь в ее ладонь. Она проводит острым языком по губам, а потом убирает руку и смотрит на меня как-то по-новому. Виновато. — Нельзя, — она качает головой. — Если будешь с фейри… — она запинается, словно не была уверена, что стоит это говорить. — Никогда не вернешься домой. — Что… что это значит? — сдавленно спрашиваю, замечая, что ее глаза влажно блестят. И вдруг все понимаю. Она задумала это с самого начала. Она хотела использовать меня, чтобы выбраться из темницы. Воспользоваться моей слабостью и сбежать. — Ты использовала магию? — Нет. Это все ты… Ты сам. — Что будет, если мы… — Между нами будет связь. Ты не дашь мне умереть даже ценой собственной жизни. Я хотела воспользоваться этим, но… я не смогла. — Почему? Она отводит взгляд, кусая губы, оставив меня наедине со страшной мыслью. Все, что я делал, я делал по доброй воле. Я пожалел тварь. Я посмотрел ей в глаза и заговорил с ней. Я влюбился. Теперь я понимаю, почему так противно ноет в груди с того самого момента, как я услышал ее имя. Почему я не могу спать. Перед глазами плывет от осознания, а к горлу подкатывает тошнота. — Лучше бы заколдовала, — сдавленно шепчу прямо в ее губы. Целую влажно, жадно, путаясь пальцами в ее волосах. Лейла не пытается оттолкнуть, напротив, сама обнимает меня. Ее губы горячие и ищущие впиваются в мои, и я больше не могу думать ни о чем, кроме огня, который она во мне разжигает. Я ненавижу ее за то, что она со мной сделала. За то, что она заставила меня чувствовать. И теперь я горю заживо под прикосновениями ее ледяных рук, которые стаскивают с меня рубашку. Она позволяет стянуть с нее платье и покорно ложится на расстеленный на полу плащ. Угловатая, неестественно белая, черноглазая — она должна была бы казаться мне отвратительной тварью, но я вижу только Лейлу. — Я не хочу, чтобы ты умер, — шепчет она, прикасаясь к моей щеке. Молчу, потому что стыдно сказать, что до встречи с ней я не жил. То, что было со мной до, скорее смахивало на какое-то жалкое существование. Пусть завтра меня вздернут вместо нее, я не откажусь от чувства, ломающего мои ребра изнутри. Вместо ответа целую, не давая продолжить разговор. Лейла сдается и позволяет моим рукам жадно шарить по ее телу. Выгибается, когда я задеваю пальцами ее грудь, шумно втягивает воздух, когда я провожу ладонью по впалому животу. Лейла судорожно дергает пояс, пытаясь высвободить меня из штанов, в которых уже невозможно тесно. Я трогаю ее между ног, срывая с губ тихие просящие всхлипы, с наслаждением лаская ее горячую влажную плоть. Она стаскивает мои штаны на бедра, обхватывает пальцами мой член, и сама направляет меня. Я вхожу одним резким движением, задыхаясь от того, какая она узкая. Лейла стонет от удовольствия, обхватывает мои бедра ногами, и сама подается мне навстречу. Я двигаюсь быстро, размашисто, снова и снова проникая в нее, а она цепляется пальцами за плечи, и рычит мне в ухо что-то неразборчивое. Острые ногти царапают кожу, но мне плевать. Черные глаза смотрят в самую душу, а я сжимаю ее тело так, словно она может исчезнуть. Лейла не против. Она отвечает тем же, больно впиваясь в меня своими пальцами. Моему телу хорошо, а душа корчится от боли. И чтобы не думать о неизбежном, я вколачиваюсь в хрупкое тело Лейлы, которая извивается подо мной, как дикая кошка. Острое удовольствие пронзает нас почти одновременно, и я без сил падаю рядом с ней на каменный пол. Она тяжело дышит, глядя в потолок, а я прислушиваюсь к себе и понимаю, что ничего не изменилось. Я не чувствую ничего, кроме царапающей изнутри пустоты. — Почему я не чувствую нашу связь? — спрашиваю тихо. — Потому что я ошибалась, — шепчет Лейла. — Мы уже были связаны. По ее щеке стекает капля, которую я ловлю указательным пальцем. Смотрю на нее и понимаю, что ей также больно, как и мне. Она вздрагивает, когда я резко встаю и начинаю одеваться. Лейла растерянно шарит по полу, нащупывая платье, и натягивает его прямо на голое тело. — Что ты делаешь? — Помогаю тебе сбежать, — отвечаю хриплым от страха голосом. Отрываю от рубахи широкую полосу ткани и обматываю ею кольцо с ключами, продумывая план. Он был настолько же простым, насколько и обреченным. Для одного из нас. Но я же уже решил, что готов умереть ради нее, так что… — Я спасу тебя. — Но ты же… — Молчи и слушай, — не даю ей договорить, потому что боюсь передумать. — Возьми ключи. Я проведу тебя по подземелью, а потом отвлеку охрану на посту, чтобы ты могла сбежать. Беги и не оглядывайся, что бы ни случилось. Если повезет, то на посту будет два-три человека. Прикончу их и догоню тебя за воротами. — А если не повезет? — голос ее дрожит, как и пальцы. — Тогда не дай мне умереть напрасно. — Я буду драться с тобой. Я могу, — она скалит острые зубы. Я осторожно беру в руки ее тонкие запястья. Раны уже затянулись, и я целую каждое, коротко прижимаясь губами к коже. — Не надо. Беги в лес. Пой для птиц. Дыши на цветы. Живи. — Тиас… — Пообещай мне бежать и не оглядываться, — требую, потому что слышал, что фейри не могут врать. Лейла опускает веки в молчаливом согласии, и из-под ее длинных белых ресниц катятся слезы. Беру ее за руку и веду к выходу из камеры. Мы мучительно медленно идем до двери, а потом она прижимает мою руку к губам, целуя в ладонь. — Ты ни разу не назвал мое имя, — шепчет, заглядывая в глаза. — Назову. Обещаю. Толкаю дверь, и мы выбегаем в темный коридор. Наши шаги оглушительно громкие в гулкой тишине подземелья, но я слышу только биение своего сердца. Поворот, еще один. Отпускаю руку Лейлы и выхватываю меч. — Беги! — выкрикиваю, бросаясь на охранников на посту. Их было шестеро. — Лейла? ________________________________________________ * Фейри — в кельтской мифологии и мифологиях европейских народов, вобравших культурные кельтские традиции, общее название сверхъестественных существ (феи, эльфы, сиды, Динни Ши и др.). З.Ы. Считается, что представители волшебного народа не могут лгать, но они прибегают к различным уловкам, чтобы обойти это правило.