Усталость

Сидишь передо мной. Лицо в росписи мелких трещин, усталое, пухлощёкое, отдаёт синеватым цветом. Что-то трупное, томное и такое довольное на твоей до ужаса знакомой физиономии, настолько, что даже страшно. Ты улыбаешься мне по-звериному, игриво оголяешь клык, будто стремишься меня запугать. Прячешься за всей напускной простотой и весёлостью, но я вижу, как отражается на поверхности раскрасневшихся глаз твоя самозабвенная усталость. Ты сидишь передо мной на песке, и море, брызжа пеной, будто пёс, который скоро подохнет от бешенства, облизывает твои ноги. Ты всё забавляешься, бессильная, надеешься раздавить меня своей жутью, да только не выйдет. Не выйдет, ведь я страшнее. Страшнее не в силе своей или отвратительности оболочки, вовсе нет, просто если долго бить тебя по голове тяжёлым камнем, однажды рука провалится внутрь, оцарапанная острыми кромками расколотого черепа, а на мозг так ненароком и не наткнётся, хоть фонарём свети да ори в опустевшую полость, не сыщешь. — Этим мы и отличаемся, зайка, — я улыбнусь тебе искренне по-доброму, и тебя вновь перекосит оскаленной гримасой, — этим мы и отличаемся… Ты не в состоянии осознать рудиментарность своей мерзотной души. На то она, вообще-то, и рудиментарная, зачаточная, чтобы ты ковыряла пальцем в липнущей к раздвинутым рёбрам чёрной жиже, по-идиотски ухмылялась, поглядывала на меня, ища одобрения. А после ты станешь злиться, ведь напорешься уже в сотый раз на ядовитые иглы моего отвращения. Сочетая в себе детскую непосредственность и глупость на грани отсталости (порою мне кажется, что я где-то пропускаю факт твоей гениальности), тыкала бы отгрызенным по самое основание ногтем в едкую пучину самого своего естества, не замечая, как любопытство буквально губит тебя. Ещё минуту спустя начинает казаться, будто вот-вот сидящее передо мной чувырло охватит очередной полубезумный порыв, и оно, медленно опускаясь телом на песок, откроет свою не по канонам ужастиков, обыкновенного размера пасть, загребёт горсть его на манер ковша да станет жрать, похрустывая желтоватыми песчинками, лишь бы уважить своё желание казаться чем-то большим, чем уже нестрашная пугалка. Ты смешна. Но отчего-то смех не звучит. Жжёт лёгкие: засмотревшись на тебя, я забывала дышать. Следом за лёгкими обжигает глаза, и наконец мне понятно, как больно всё это время было здесь сидеть. Ты отравляешь мне душу, ядом ползёшь по венам, разбухая по дороге, сперва цепляясь за стенки сосудов, а после застревая в них, что тот тромб. И я слышу, как отголоски твоего смеха пробегают сквозь сердечную аорту, задерживаются ненадолго в нём и с силой пушечного снаряда разлетаются вновь, гонять твою мерзотность по организму. Ты ли боль моя, и оттого так веселишься, иль я — твой подкроватный монстр, и тебе не радостно совсем, а губы кривит в фальшивой усмешке от того, как спазм хватает за горло, а приступ давит на грудь? Я ли прячусь от тебя под тяжеленным одеялом, загнанно дыша в ночи, или это мои пальцы медленно вышагивают по укрытой ноге? Ты — тень в ночи, что темнеет на балконе, или это мой нос кусает за нос холодный ветер? Ненароком вспоминается, как один-единственный сон обрёк китайского философа всю жизнь мучиться дилеммой, приснилось ли ему, что он бабочка, или бабочке… Игры в гляделки кончились. Накатившая волна отвращения схлынула, омыла подслеповатые глаза солёной водой, и мой взгляд опять впился в твоё лицо. Тебе страшно? Смаргиваю наваждение, но сколько глазками не хлопай, а ты остаёшься похожей на человеческую оболочку. Затянулась сеть трещин и мелких разломов в уголках глазах, пропала куда-то звериная ухмылка, и лишь взгляд, знакомый до изнеможения, остался по-прежнему усталым. Ах, так вот оно что. Страшно. Как страшно! Да вот только не мне: ты сидишь, перепуганная, и я теряюсь: неясно, перекосило моё лицо в том же ужасе или мы поменялись местами, и губы мои растянул звериный оскал. Негодная мысль о превращении в монстра разъедает размазанные по черепу едва живые мысли, и пальцы, пыльные от упавших с них песчинок, слепо натыкаются на собственную скулу: разломов нет. Сощуриваю мутнеющие глаза и гляжу на тебя пристально, пытаясь понять, куда подевалась тварь, что металась предо мною жалкие минуты назад. Руки, дрогнувшие предательски, как-то сами тянутся к твоему лицу, а я не знаю, на что вообще рассчитываю. Откуси мне палец, рыкни на животный манер, отчего ты смотришь так человечно? Отчего ты так… Пальцы не достигают цели. Море, будто в назидание, разгоняется излишне большой волной, выплёвывая воду на кашемир любимого пальто. Смех грузно оседает на дне уставшей вздыматься от дыхания груди, и мне наконец всё ясно. Твои губы снова растягивает диковатая улыбка. Я встаю. Ты поднимаешься вслед за мной. Я пинаю ногой зеркало, и ты исчезаешь, устремляясь ввысь, куда-то в непроглядное, свинцовое небо. Моё пальто опорочили следы морской соли, а твой полубезумный лик, въевшийся в зеркальную гладь — трещины. Отныне мы квиты. Спасибо, скотина. Не прощаемся.