Море уходит спать

Сквозь скрип виниловой пластинки лился мелодичный голос какого-то известного тенора. Есенин не знал его имени. Он опрокинул в себя очередную порцию вина, но чувствовал себя по-прежнему непростительно трезвым. Это откровенно злило поэта. И вдруг отворилась дверь, в комнату вошёл Маяковский. Футурист всегда привлекал внимание, в какой бы компании он ни появился. Во-первых, он был очень высок. Во-вторых, в его мрачном лице и не менее мрачном взгляде читалась какая-то монументальность. Владимир заставлял собравшихся если не смолкнуть, то хотя бы начать говорить несколько тише. — Маяковский, почитайте стихи! — попросил кто-то. — Да, да! Мы хотим стихи! — поддержал другой голос. — Не сейчас, — поморщившись, ответил Маяковский и махнул рукой. Так отгоняют назойливых мух. Не до декламирования своего творчества ему сейчас было — Лиля в очередной раз сказала, что между ними всё кончено и надеяться не на что. Казалось бы, пора привыкнуть, что от этой женщины теперь уж доброго слова не услышишь, да не выходило. Сердце, глупое сердце всё на что-то надеялось, всё верило, что Брик соскучится, да и позовёт назад… Маяковский сгорал от ревности, гадая, кого Лиличка теперь взяла в свои любовники. Грозно глянув на Есенина, Владимир взял со стола бокал и бутылку с вином. Выпил. Сергей как-то странно смотрел на футуриста, слегка прищурив свои светло-блакитного цвета глаза. Одет блондин был аккуратно: серый элегантный костюм, белая рубашка, чёрный галстук. Сейчас Есенин казался человеком прилежным и спокойным, что никак не вязалось с тем образом хулигана и пропойцы, который он создал в своих стихах. «Мужиковствующих свора». Так сказал о Сергее и его дружках Маяковский. Вся эта крестьянская поэзия — ересь. И стилистика их — полное шутовство. Но Владимир солгал бы сам себе, если бы подумал, что не считает Есенина талантливым. Несколько секунд он смотрел на Сергея, а потом отвернулся и прошёл в смежную комнату. Хотелось побыть в одиночестве, покурить. Блондин же продолжил заливать внутренности вином. И когда кровь уже тихонько забурлила, и всё перестало казаться реалистичным, он встал и направился в ту комнату, где недавно скрылся Маяковский, совершенно забыв об этом. Просто хотелось отдохнуть от шума, разговоров и музыки. Блондин собирался лечь на диван, присел, но в этот момент плед зашевелился, заставляя нетрезвого Сергея шарахнуться в сторону. «Допился», — мелькнула развязная мысль, но уже через секунду всё прояснилось. Оказалось, под пледом лежал Маяковский. Он не спал, а тупо всматривался в спинку дивана, кусая губы и думая о ней, о Лиличке. И вдруг на него опустилось тело. Это вызвало в душе мужчины неподдельный гнев. Этот гнев копился давно, ещё с момента разговора с Брик. Та стояла на кухне, курила и смотрела как на чужого. Не мил он больше был, не люб. Как горько! Ничего не говоря, Владимир быстро поднялся с кровати, схватил Есенина за шкирку и швырнул на диван. — Эй, ты, выпороток, хули грабли распустил?! — заорал Сергей. Маяковский поморщился от ругательств, но это не могло изменить его планов. От злости к низу живота подступило жуткое возбуждение. И раз уж под рукой оказался Есенин, значит так тому и быть. Перепивший Сергей, слава пролетарию, потерял контроль над координацией и мог только материться, да тщетно пытаться встать. Владимир грубо спустил с него штаны до коленей. Тут Есенин, мгновенно краснея лицом, попытался вскочить, но был сильнее придавлен к дивану огромной силой. — Вот ведь туша… Здоровый! — со злостью прошипел Сергей, явно не до конца понимая, что его ждёт. — Ну доберусь до тебя, сволочь… Погоди… Маяковский развёл в стороны ягодицы Есенина и плюнул на его крепко сжатый анус. Володе ужасно хотелось поскорее выплеснуть свой гнев, но это было чревато такими воплями, что из соседней комнаты кто-то прибежит, и тогда… «А если Лиля войдёт?», — с ужасом подумал Маяк, но этот ужас его отчего-то только подстегнул. Не церемонясь, он просунул один палец в дырку Сергея и стал орудовать в ней им, растягивая. Есенин пьяно застонал в подушку, пытаясь отлепиться от дивана, но силы были неравны. Сергей, конечно, был крепким малым, но Владимир — глыба, тягаться с которой физически не так-то просто. Добавив второй палец, футурист принялся активнее растягивать отверстие, тяжело дыша. — Бзыря, мать твою… — прошипел имажинист, с силой сжимая в себе пальцы. Но в следующую секунду они сами покинули дырку поэта. Маяковский подрагивающими руками разобрался со своим ремнём, и поспешно достал стоящий колом и покрытый ручейками вен член, который уже давно требовал внимания. Володя рыкнул, начиная вводить его в блестящее узкое отверстие Сергея, не переставая прижимать его к дивану второй ручищей. Есенин зажмурился от боли и сжал руки в кулаки. — Блять… — тягуче простонал он. — Убью… Было больно, даже очень, но алкоголь притуплял неприятные ощущения. Маяк принялся двигать бёдрами, не заботясь об ощущениях блондина. Звук шлепков наполнил комнату, погружённую в полумрак. Владимир трахал Есенина быстро и остервенело, и спустя несколько минут замер, зажмурился, в порыве чувств до синяков сжал бёдра Серёжи, и стал кончать в него. Ощущая, как вместе со спермой его тело покидает острый гнев, Маяковский схватил волосы на затылке блондина и грубо сжал в кулаке светлые кудри, совершая мощные движения бёдрами. Раз, ещё раз… А потом футурист вытащил член из заполненного отверстия, привёл в порядок одежду и вышел из комнаты. На Сергея медленно навалилось понимание произошедшего. Его изнасиловали… И нет, это не бред, не пьяная фантазия, в чём блондин убедился, заведя руку назад и потрогав задницу. — Ах ты гнида, — прошептал подрагивающий от злости Есенин. — Ну я тебе отомщу, погоди… Настанет твой час, сссука. Ужас от произошедшего накрыл с головой, и Сергей даже неожиданно протрезвел. И всё на свете мгновенно перестало иметь значение, кроме желания отомстить. Отомстить страшно и очень жестоко.