Avec plaisir

— Ты проиграла мне столько раз, что я вместе с платьем уже могу скальп с тебя стянуть. Ева Попович рассмеялась, широко раскрыв перемазанный алой помадой рот. Алкоголь разукрасил щёки игривым румянцем, а следы на удивление стойкой помады плотное стекло впитало так отчётливо, что скольжение трещинок можно было взглядом считать. — Попробуй, красавчик. Не забудь только попросить кого-нибудь из своей вонючей шайки пырнуть тебя, или вздёрнись сам. Любая смерть лучше той, где ты окажешься выпотрошенным и скормленным двум десяткам алабаев. Вишня сглотнул, топя усмешку в бокале виски. Она взяла чистый, а ему доказывать этой избалованной хамке нечего — потягивал как ни в чём не бывало свой бурбон со льдом, смакуя очередное и уже приевшееся поражение. Цели споить её не было. Трахнуть — снова нет. Мала сошка, как ни крути, а проблем после не оберёшься. — Ты дикарка. — А ты жлоб. Напыщенный, прилизанный и неразборчивый. — С последним не стану спорить только потому, что пью с тобой, — он продолжал с усмешкой болтать плавающие на поверхности стакана льдинки, пока Ева глушила очередную порцию мучительно манящей, отдающей торфом жидкости. Нет, ему, конечно, всякое о русских приходилось слышать, но чтобы девчонка, едва совершеннолетняя, так резво хлестала крепкий алкоголь?.. Да она бы Бурого перепила, чертовка! Юная мисс Попович своей ссылкой в у чёрта на ногах затерявшийся Сентфор была обязана крайним нежеланием прислушиваться к претензиям предприимчивой бабушки. Винила её и в смерти матери, и в том, что отца за последние четыре года видела всего два ничтожных раза. Злилась так беспомощно, что временами было невыносимо. Родство хотелось сжечь, а пепел закопать. Пьяный угар раз за разом сходил болезненно, но она продолжала вливать в себя отчаянные количества алкоголя. Ева, само собой, была отправлена в Сентфор не виски по казино гонять да байкеров распугивать. Не так уж проста была ссылка, не так излишне самонадеянна она сама. Однако алкоголь терпко жжётся, перекатываемый на языке, а лишний повод досадить бабуле искушающе манит выбитыми фалангами. Раздражённо поведя плечом, девушка швырнула карты на стол. Те раскрылись веером — Вишня вскользь подметил в россыпи чёртов козырный туз. Девчонка осоловело тёрла глаза, пытаясь восстановить зрение. Набухалась на задании. Превысила полномочия, вернее. Она всё тем же мутным взором хмуро проводила поднимающуюся с кресла напротив фигуру. — И что ты собираешься делать? — скорее риторически поинтересовался Вишня, прохаживаясь вдоль стола по направлению к жалко ссутуленной оппонентке. — Я бы обыграл тебя, даже притащи ты сюда карточки из набора Сейлор Мун. Ещё не поняла? Я не знаю, какого чёрта ты здесь потеряла и что о себе возомнила, но ты не в своей поганой Москве, не у бабушки на фуршете. Ты проиграла, Ева. Что теперь? И она сделала. Не думая. Вспорхнула над креслом, приникая к стянутым усмешкой тонким губам, да так резко, что заваливаться начала — сказалось выпитое. Удержал, притягивая ближе. Бережно даже, баюкая дрожащие ладони в своих, гораздо крупнее, способных укрыть тремор поднимающегося от кончиков пальцев удушливого желания. Обычный поцелуй, она даже не пытается отгрызть ему губу или две сразу. Удивила, определённо. Вся она вдруг невозможно хрупкая в жёстких драконьих руках. Контраст, сводящий с ума. Ему, пожалуй, слишком нравилось, когда самые строптивые сдавались очарованию, превращаясь в мягколапых кошек. Однако Ева Попович не была бы собой, сдайся она столь проворным рукам безо всякого боя. Буквально. Девушка оттолкнула дракона, тыльной стороной ладони смазывая алую помаду по щеке. На «оттолкнуть», конечно, выпад всем телом был похож чуть меньше, чем на попытку исподтишка огреть достаточно крепкими для женских рук кулаками, на что Вишня лишь победно усмехнулся. Проучить наглую девчонку хотелось неимоверно. Уже сейчас — намотать на ладонь смоляные волосы и... — Послал бы тебя к твоей чёртовой бабушке, да не имею обыкновения спускать с рук проигрыши, — ледяные глаза нарочито оценивающе скользнули по телу. — Какой бы смазливой ты ни была. — Извольте! Ты смазливее меня, раз уж на то пошло, — опершись бёдрами, скользнула пальцами по полосе горячей кожи, едва виднеющейся из ворота футболки. — А не расскажешь, откуда... — блеск глаз стал недобрым. Слишком очевидно недобрым. Коротко подстриженные когти впились в горло, а и без того грубоватый женский голос зазвенел чистой сталью. — ...Откуда твоя вшивая шайка набралась этого бреда? — О, только не строй из себя незнайку, — серые глаза закатились. — Как твоему драконьему заду угодно. Откуда тебе известно, что я здесь делаю? Вишня тихо усмехнулся, опустив голову. Ева запоздало укусила щеку, улавливая, как очевидно посыпался весь стянутый бриллиантовой удавкой образ. — А что ты, в сущности, делаешь здесь?.. Пытаешься меня трахну... — острый ноготь мизинца был прецельно вдавлен в сонную артерию. Дракон, полупридушенный, лишь зашёлся хриплым смехом. — Это несомненно возбуждает, но так ты ногти только обломаешь, дикарка. С корнями. — Обломаю. Но прежде оставлю пару рваных ранок на твоей блядской шее. Рывок. Притуплённой алкоголем воли оказывается чертовски мало для сопротивления. Женские бёдра впечатываются в столешницу, а карты улетают с него к чёртовой матери, когда Вишня по-хозяйки разводит торчащие из разреза платья колени. Ярость смешивается со скопленным раздражением похлеще дешёвого виски с дрянной колой. Результирующим становится слепое желание. Первобытное, животное. У отравы, бегущей по глотке к пищеводу, имя въедливое, незабываемое. Кислое и сочное, тягуче-сладкое на искусанных губах. Разрез платья с тихим треском протянулся на пару сантиметров выше. Полоска белья издевательским контрастом обнимала выпирающую тазовую кость. На шмотки дикарке плевать. И не пикнула. Но за цепочку ближе притянула, обхватывая двумя ладонями и стягивая узлом сквозь поцелуй. Целовался он странно. Залезая языком в рот так глубоко, что о дыхании не было и речи, а мысли об отстранении не возникало уж тем более. В ушах стучала кровь, пальцы бездумно сминали пиджак на локтях. После пары движений девушка начала терять контроль. Вишня отстранился. Мутным взглядом Ева мазнула по нему, морщась от как минимум трех фунтов самодовольства в кроющей тонкие губы усмешке. Он и был её заданием. Вернее, не совсем он. Подошёл бы больше Аарон Хилл — фигура более ценная, как ни крути, но подобраться к тому было бы на порядок сложнее. Стала бы бабуля отправлять её в ссылку просто так, всучив приличную сумму наличных и предоставив собственному контролю? Безо всяких поручений и обязательств... — Так что ты собираешь делать? У Евы в голове засвистело. Протяжно так, обрывисто. — Трахнуть тебя, вероятно. — В качестве отработки долга не годится, — важно подметил вишнёво-ягодный, приглаживая покрытые тонким слоем воска волосы. — Ну и нахуй пошёл, — попытка отбросить навалившееся тело закончилась умопомрачительным поцелуем. Тихие стоны улетали в губы бессознательно. Последняя возможность пойти на попятную сокрылась. Ладони, порхающие по телам, живо заставляли кровь кипеть. Быть подстилкой Ева не собиралась — об этом, прямо-таки, и речи не было. Однако план в уме оказался разбросан аккурат по пунктам. Колени подкашивались, мужские пальцы вовсю из разрезов платья исследовали тело. А зрачки, стоило лишь оторваться, то и дело жадно поблёскивали на бриллиантовую нитку, что карга под видом подарка всучила в качестве рабочего реквизита. Не зря. Внимания один драгоценный блеск привлекал достаточно. Результат охоты на драконов сейчас рвал на стройном теле остатки платья. Всё заходило далеко. Слишком. Впрочем, может, и вполне туда, куда самое место, но чересчур стремительно и даже невовремя — сомнений не оставалось. Ева Попович сгребла всю свою волю в кулак, от души помолившись за бабку, и подрагивающая ладонь, отцепившись от рукава, соскользнула к ширинке. Вишня не оторвался от сосредоточенных попыток забраться в трусы, даже когда ногти наглее царапнули по изрядно натянувшейся ткани. Тогда молния попросту поползла вниз. Губы со звонким чмоканьем разомкнулись, и дракон зашипел от уверенного скольжения прохладной ладони по пульсирующему члену. Промедление позволило ей осесть на пол, едва возымев шанс оторвать прижатую к столу задницу. Хитрый прищур незатейливо толкнулся к такому же наглому, пускай и изрядно растерявшему в предвкушении всякую хватку. Превосходство перешло на её сторону. Губы прошли по всей длине, втягивая кожу. Кончик языка щекотнул уздечку, и ладонь повторила путь выпустивших из плена губ, требовательно сжимаясь на головке. Вишня протяжно зашипел, ладонью зарываясь в смоляные волосы, однако предупреждающе задевшие кожу зубы в тандеме с тихой угрозой на чистом русском заставили поместить шаловливые ручонки обратно на крышку стола. О пощаде не молил, но блаженно закатывающиеся на каждом скольжении губ глаза говорили о гораздо большем, чем дракон способен был озвучить. Рваное дыхание, подрагивающие под скольжением когтистых пальцев косые мышцы — Вишня неумолимо терял контроль. Выбирая рычаг давления на шайку, Ева не ошиблась. И даже само положение было по нраву. Хоть рот был занят у неё, он впервые с её появления в казино вот так смиренно и покаянно молчал. Нравились его периодически расползающиеся в полуулыбке губы и следы алого, с каждым втягивающим движением венчающие сетку вен на органе наглее и ярче. Наращивала темп, вбирая предельно глубоко, почти касаясь носом лобка. И когда разрядка скользнула по горлу, брюки одним резким движением опали на пол. Пряжка звякнула, две усмешки потонули в поцелуе.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Она пришла снова спустя 2 дня. Заявилась уже и не совсем в казино, а скорее к хозяину, дабы вернуть пиджак, пожертвованный в отместку за изуродованное платье. Неизменным оставался густо накрашенный алой помадой рот и член, от следов пигмента почти багряный, отвратительно пошлые шлепки тел и переброс оскорблениями в те моменты, когда рты у обоих по понятным причинам не были заняты. Тогда условность соблюли — колода ещё приличия ради была выпотрошена, пускай доиграть партию было не суждено. Нежданно по душе пришлось жадно брать друг друга в насквозь пропахшем табаком, алкоголем и целым букетом женской парфюмерии кабинете. Вишне даже почти не хотелось Дикарку к чёртовой бабушке прогнать, когда та обозленной канарейкой заливалась. Зато её саму — хотел. Намотать смоляные волосы на пальцы, трахнуть так, чтобы забыла родную речь и дрянные на ней ругательства. Голос Евы Попович оставался хриплым и жёстким, когда та плевалась ядом, но стоило повалить дикарку на дубовый стол, кожаный диван или пол, в конце концов, раздразнить и трахнуть — заходилась стонами такими нежными, что Вишне несло крышу. Да что там несло! Он давно был придушен ею. Или, быть может, её бриллиантовой цепочкой, мнущей кожу, словно чёртова удавка. Ценою в его лёгкое на чёрном рынке. Девушка болтала свешенной с кресла ногой, размазывая взглядом буквы на подхваченной табачной пачке. Обнажённое тело не смущало никого и ничто, словно голая девица в нерабочий для подпольного казино обеденный час — нечто совершенно нормальное. Ах, да, Вишне голая девица на собственном члене едва ли чем-то противоестественным покажется. Даже такая ядовитая. Даже встрёпанная страстью и коротким сном, в одних как-попало натянутых носках. Дракон на ходу натягивает брошенные прежде на пол джинсы, рыщет в поисках футболки. Зажмуривается и дышит как бык перед выпадом на красный. Вот сейчас он оденется и выпрет её. Как шлюху. Впрочем, почему как?.. Чем отличается та, что по щелчку костлявых бабкиных фаланг скачет по драконьей койке? И злость в девичьей голове поднимается вовсе не от жажды внимания. Чувствует, что что-то идёт не так. Неправильно. Не по плану. С обочины в кювет. Она честно не понимает, что остаётся делать после, но одно ясно на все сто — русскую принцессу подобный расклад не устраивает. — Никогда не было мыслей задницей пойти торговать? — лениво разминая лодыжку, нарочито небрежно шепчет девица. — Она у тебя вполне ничего такая... А на китайском рынке, между прочим, цены охрен... Ева Попович разразилась руганью, вслепую колотя подхватившее её на руки тело. Пара звонких ударов заставили придушенно взмолиться, сознавая, насколько опрометчиво покушение на чужую задницу в условиях, когда твоя собственная в шаговой доступности. Дикарка была повалена на кровать. Запястья заведены за голову до хруста, почти до скулежа. Его забавляла больше всего собственная правота. Какой бы резкой, грубой и невозможной ни была — пара выверенных скольжений языка по телу могли повернуть ситуацию вспять. Он тем пользовался, лаская, кусая и терзая каждый фрагмент тела, по обнимающей выступающие рёбра белой коже подбираясь к цели. Кипенную пену кожи поглощали губы, по уже сходящим синякам рисуя свежие. Поспешно, неистово, обрушиваясь так по-животному страстно, что пальцы на ногах гнулись и стёганая кожа хрустела. Помадой измазана вся нижняя часть лица и, в нескольких местах, шея с грудью. Вишня тоже весь в ней, словно изгрыз дикарку заживо, а укусы прелюдии — начало нового витка. Девушка выхватывает лёгкими затхлый воздух кабинета, пыльного и насквозь прокуренного, от рывка в тело задыхаясь. Наглой усмешкой сложенные губы скользят по челюсти со слабо обозначенными родинками, с чувством полнейшего превосходства вколачиваясь в податливое тело дикарки. У обоих есть дела на утро, день и вечер. У дракона и на ночь пара-тройка найдётся. Но он продолжает трахать её, игнорируя попытки девушки ногами стащить с бёдер раздражающие джинсы. А она продолжает полосовать драконий хвост на его плече короткими ногтями, рисуя свежее на застарелом. Ей даже жутко было сперва на его тело смотреть, не то что руками трогать, зубами грызть и всё остальное по соответствующему перечню. Как решето, весь прошит пулевыми и ножевыми. Пускала не самую приятную мысль: отступись от неё бабка — однажды кончит дырой под рёбрами. А то и, глядишь, парой-тройкой. Ева подставляется сильнее. Вишня ускоряется, вбивая стройное тело в пресловутый диван. Выпить друг друга до основания, после — сбежать, чтобы лишь отдышаться. И по новой в душный кабинет с обнажённой, алыми губами пересчитывающей ножевые под рёбрами и вены на члене. Разве никому в самом деле не суждено угадать, когда рука на бедре приведёт к ножу в спине?.. Лживо. Обоюдная гонка за наслаждением предполагала соответствующий конец. Жадный и обречённый. Вопрос лишь в том, чьей окажется спина.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Раскрытый перочинный нож, одними кончиками пальцев брезгливо подхваченный, холодит кожу. Мажет по горлу и чуть царапает кадык. Вишня шумно сглатывает, девушка на его бёдрах ёрзает. — Сдавайся, — игриво бормочет мисс Ева Попович, лезвием продолжая играться с его кожей. — Avec plaisir, — хрипло шепчет он. — Что ты сказал? — Никогда не узнаешь. Удар выбивает нож из пальцев. Хватает сноровки не потерять оружие, но, когда тело оказывается вжато в постель, по пальцам тонкой дорожкой сбегает кровь. И не пискнула, во взгляде злость и превосходство. А ему и не стыдно вовсе. Не поддаётся, когда Вишня старается разжать ладонь, с остервенением сжимающую лезвие. И тот, не отрывая взгляда от её пустых глаз, языком собирает багряные капли.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Девушка болтала ногой из разреза платья, покачивая в руке полупустым бокалом на тонкой ноже. Бесконечно забавлял логический итог этой аферы. То, как он рвал на ней шмотки и целовал бриллиантовый ошейник, как они оба сдавались, плюясь ядом. Как пренебрежение обернулось страстью, и отрава потекла по жилам. Отпивает мелкий глоток. Сегодня шампанское. Такое сладкое и жеманное, что сводит язык. Ева раздражённо опустошает бокал, отирая безупречно накрашенные губы. Поднимается, бросая на барную стойку купюру, на русском бормочет что-то неразборчивое и гневное. Путь до кабинета знаком каждым поворотом и по-прежнему чертовски чужд. Мужчины в теневом бизнесе зачастую оказывались либо снобами, не слышащими более собственных амбиций, либо варварами, не видящими дальше выпирающего из штанов члена. Потому миссис Попович вести дела предпочитала с женщинами — справедливости ради, выжить в этом мире шанс имела только такая же акула, как она сама. Но кто сказал, что связываться с мужланами не принудит необходимость? Всё вышло до абсурда глупо — драконы, вертящие игорным бизнесом в тройке крупных штатов, отказались слушать диктовку акулы филиала русской мафии. Ева была брошена в этот чёртов город с глаз долой. Чтобы провернуть не шибко приятное дельце и заодно не мозолить её старческие глаза. Раз уж смеет дерзить в глаза родной бабушке, с шайкой отбитых байкеров поладит. Ведь акула, если кто-то или что-то мешает, предпочитает сжирать препятствие прежде, чем то посмеет доставить дискомфорт. Она остановила руку, занесённую для стука. Обернулась, вжавшись лбом в дверь. Назад повернуть не имеет права в любом случае, да и не стоит оно того. Впервые тошнило не от родства — только от себя самой. Хотелось выблевать собственные лёгкие и разодрать кожу выкрашенных алым губ. Так нагло влезть в чужую жизнь, так безбожно выпачкаться в чужом белье. Так мерзко испортить всё. Ева потянула носом прохладный сентфорский воздух. Папка жгла пальцы. Город не был приятным, не пытался казаться доброжелательнее. Он был серым, тучным и угрюмым. Но зато был верен тем качествам до самого конца. У неё же не было претензий на моральные принципы с самого рождения. Не оставалось, по большему счёту, и шанса. Она рванула вниз по улице, размазывая по щекам слёзы. Жалкая, слабая, ни на что не годная. Как миссис Попович и твердила — во всём права. Остервенело выщёлкивает цифры на чёртовом стационарном, не потрудившись скинуть обувь. Гудки колотят по вискам. Тишина на другом конце провода заставила беспокойно долбящееся о грудь сердце на миг замереть. — Соедините с миссис Попович, — как можно твёрже бормочет она, молясь, чтобы не струсить. Ещё десяток секунд сводящей с ума тишины. Выпаливает на самом выдохе, стоит мерзким гудкам затихнуть. — Я всё сделала. Всё, как ты просила. Документы будут у тебя, — и тихо совсем, срывающимся от истерики шёпотом. — Avec plaisir, бабушка. Красивая ложь. Таким будет переданный преданной бабке привет. Со стопкой старушкиных денег, поклявшись себе возвратить всё до копейки, она исчезла, променяв прошлое на фамилию отца в ближайшем паспортном столе. Не осталось больше никакой Евы Попович. По крайней мере, в это хотелось верить ей самой.