Восточный ветер

Щемящее воодушевление, плотным сгустком свернувшееся внутри, щекотало лёгкие сродни порхающим в животе бабочкам, чьи крылья будоражаще обжигали. В груди грелся распирающий свет, обдающий теплом девичье нутро, согревая, пробуждая трепет до кончиков пальцев. Лале не могла на месте усидеть, уже не говоря про сон — взбудораженные тело и душа успокаиваться не собирались, то и дело подрывая девушку выскочить из собственных покоев прямиком в сумрак ночного османского дворца, стены которого окружали её с момента рождения. Из раза в раз тонкая рука тянулась к дверной ручке, а босые ноги несло к выходу, но в последний момент Лале из раза в раз столбенела на месте, будто отдëргивая себя за поводок и возвращая обратно в глубину комнаты, погружëнную в ночную сизую дремоту. — Почему же настолько тяжко усидеть на месте? — удручëнно вздыхает темноволосая девушка, вспоминая собственную усидчивость во время учебных лекций, которые она взахлëб готова слушать часами напролëт. — А ведь надо только утра дождаться, только утра... Живительный прохладный ночной воздух на балконе не помог, хотя и заставил не только взбодриться в бóльшей степени, но и поëжиться. Разгорячëнное тело будоражаще контрастировало с лизнувшим холодящим ветерком, который игриво и по-хулигански тревожил покой пышных деревьев, бессовестно играясь с листвой и заливисто шумя. Лале подняла голову, устремляя взор в небо в надежде увидеть звëзды и скрасить своё невыносимое ожидание их компанией, но тут же досадливо поджала губы, ибо в тёмных радужках не отразилась звëздная россыпь — лишь удручающая темень плывущих ночных облаков. Небесная темнота такая же бесконечная, как и му́ки ожидания, и у девушки лишь вырывается очередной тяжёлый вздох в попытке остудить пыл импульсов воодушевления, которые предательски распространяются по телу с каждым ударом сердца в грудной клетке. — Невыносимая тоска, — хмурится Лале, шмыгая носом, теряясь во времени. Минуты тянутся мучительно долго, гранича с бесконечностью. Никогда ещё она не ждала утра с таким нетерпением, хотя и умеет ждать. Возвращение друзей с продолжительной учëбы вдали от османского дворца всколыхнуло в девичьей душе целый неудержимый порыв болезненного воодушевления, которое распирает сейчас грудную клетку. Они здесь, они прямо здесь, совсем рядом, дойти до них даже труда не составит, но Лале усердно, однако из последних сил сдерживается, дожидаясь восхода солнца. И вовсе не потому, что не смеет сунуться в мужские казармы — втихаря она бегала там уже много раз, когда вместе с Владом и Асланом по ночам втихую сбегала на озëра без ведома дотошной Шахи-хатун, которую бы удар хватил от новости, что племянница султана ночами бессовестно носится с парнями по дворцовому саду. Нет-нет, заботливая и трепетная Лале насильно удерживает себя в комнате, которая вдруг обрела сходство с тюрьмой, только потому, что хочет дать друзьям шанс на заслуженный отдых — это их первая ночь здесь спустя два с половиной месяца обучения вдалеке, их сон она не хочет тревожить, хотя желание встретиться вновь росло с невероятной скоростью. Она и подумать не могла, что может так истосковаться по дружескому вниманию за такое короткое время — казалось бы, всего два с половиной месяца, но как же долго они тянулись — липкой и плотной патокой. И теперь она хочет упиваться их дружбой, девичья душа изголодалась по дружеским разговорам, жаждет окунуться в теплоту близких отношений с головой. Пока вернувшиеся юноши мирно спали в своих казармах, Лале наматывала круги по комнате, не жалея босых ног. Кусала губы, ожидая утра и новой встречи, а потом ловила на собственном лице улыбку, представляя двухъярусные койки в мужских комнатах. Аслан всегда спит на верхнем ярусе, пока Влад облюбовал себе место внизу, то и дело наблюдая за тем, как то рука, то нога рыжего свисает с верхней койки. Девушка так ясно представляет добрую усмешку валашского принца, что кажется, будто видит её в реальности — как Влад закатывает глаза и хмыкает, слыша сонное усердное сопение сверху, а потом заводит руку за голову, пытаясь уснуть так же беспробудно, как и Аслан, чьи длинные рыжие волосы на утро будут спутанными до безобразия. Лале чувствует переполняющую её нежность, останавливается и радостно жмурится, пытаясь унять трепетный порыв безумного восторга и умиления. Совсем скоро она увидит их вновь. Они вернулись только прошлым днëм, застав её в заброшенном домике, и всë оставшееся время до самого заката они провели вместе, однако это время кажется девушке до смеха мизерным. Но ребята заслужили отдых, она не должна быть эгоисткой, однако с таким упоением ждёт первых солнечных лучей, что пугается мысли о собственном эгоизме. Нужно поймать спокойствие и дождаться утра с такой же усидчивостью, с какой она сидит на лекциях. Наконец по горизонту растеклась тёплая линия света, рассеивая ночную темень и погружая пространство в предрассветные сумерки. Лале чувствует удушье от собственного воодушевления, но не может ничего с собой поделать — хлопает в ладоши, затем быстро обувшись и поспешив прочь из комнаты едва ли не бегом, с трудом сдерживая порыв по-ребячески сорваться с места, но сохраняет благородство обладательницы крови династии. Ей восемнадцать, и хоть порой очень хочется по-детски резвиться, всë равно приходится сдерживаться — ей не нравится это, однако так её воспитали в стенах этого дворца. Плавным движением рук она накидывает на голову капюшон лёгкой прихваченной накидки, оправляет подол платья и скользит призрачной тенью вдоль стен, не желая быть никем замеченной. Однако идëт она отнюдь не к мужским казармам, а гулять по предрассветному саду, скрашивая последние мгновения одиночества среди пышных крон деревьев, дабы не изводиться в стенах собственных покоев. Будить ребят ещё рано, особенно зная Аслана — тот ещё любитель плющить подушку до последнего. Она подождëт. Перед девичьими ногами появляется радостный Гузалик, выпрыгнувший из ближайших кустов; он тут же ластится, обтираясь о покрой подола, воодушевлённо скулит, машет хвостом, который, будто плеть, несильно хлещет по щиколоткам. Лале не беспокоится о собственном наряде, приветствует гончую, играясь с ней и ещё больше взбудораживая озорным игривым тоном, улыбается, а собака, чувствуя хорошее настроение хозяйки, подала голос, заливисто залаяв. — Тише-тише, малыш, чего же ты меня выдаëшь? — тут же смиреет Лале, опасливо заозиравшись по сторонам, пока Гузалик озадаченно наклоняет голову. — Не поднимай шум, а то загонят меня обратно, как я тогда из-под контроля Шахи-хатун сбегу? Представив, как наставница будет коршуном следить за её передвижениями по замку, девушка поëжилась, передëрнув узкими плечами. Планы бесцельного брождения по саду мгновенно испаряются, стоит только Гузалику тихонько тявкнуть и скачкáми отбежать чуть в сторону, будто собираясь увести хозяйку по только ему одному известному направлению. Лале видит его поведение, заинтересованно приподнимает бровь и принимает вызов, лëгкими перебежками отправившись вслед за гончей, минуя кусты. Они направлялись прямиком к озëрам, где сейчас ленивые утки медленно бороздят водную гладь, покрякивая себе под нос и перекликаясь друг с другом. У Гузалика есть точная цель, к которой он сейчас бежит, бессовестно утягивая девушку вслед за собой, будто зная, что она не может совладать со своим любопытством. — Куда ты так рьяно бежишь? — спрашивает Лале тихо, будто надеясь услышать ответ на свой вопрос. А потом вдруг в её голове проскальзывает мысль, отозвавшаяся сладостными мурашками по всему телу: — Или к кому-то? Догадка о том, что собака держит курс в чью-то сторону, разожгла предвкушение и любопытство с новой силой, соединив их в один буйный тандем. Словно обретя крылья, Лале бежит по саду быстрее, наблюдая за прыгающей впереди гончей, с нетерпением ожидая, куда она её заведëт. Учитывая то, что Гузалик мало с кем приветлив, вариантов было не так уж и много. Вернее всего два — пëс так тянулся лишь к ним троим: к Лале, Аслану и Владу, которых девушка сейчас так желает увидеть, а поэтому бежит, едва не потеряв по дороге одну туфлю. Чувствует кожей влагу ткани, ибо подол её платья то и дело касался её щиколоток, собирая собой блестящие утренние росинки с травы; осторожно проскальзывает мимо ветвей кустов жасмина, плотной стеной отгородивших озëра от остальной территории. Девичий силуэт мелькает тихонько, будто боясь испортить предрассветный природный покой, прерываемый лишь чириканьем птиц и шуршанием листвы. Гузалик выпрыгивает из кустов, поднимая вокруг себя вихрь блеснувших задетых росинок, и резво устремляется прямиком к водной глади ближайшего озера. Лале замирает, выглядывая из-за веток, придерживая их тонкими пальцами, и не видит вначале ничего примечательного — только пейзаж привычного водоëма да пара летящих над блестящей водой крякающих уток. Хмурится, чувствуя то ли разочарование, то ли ожидая подвоха, а потом поворачивает голову, выискивая фигуру собаки — Гузалик длинными прыжками нëсся вперёд по траве, собирая утреннюю влагу своей пëстрой шерстью. А потом девушка увидела того, к кому так неслась гончая. Едва слышный дрожащий вдох. Искра, мелькнувшая в тëмных радужках глаз, разожгла внутри настоящий пожар эмоций; сгусток света внутри, в грудной клетке, надрывно запульсировал, будто посылая от сердца вместе с кровью по всему телу светлые тëплые лучи, обжигающие каждый нерв. Вихрь бабочек вначале пугливо замер, а потом всколыхнулся разноцветной бурей, невыносимо и мучительно щекоча изнутри, пробуждая чуть притихшее воодушевление новым порывом. Лале тихо замерла, боясь вдохнуть лишний раз, устремив восторженный взгляд вперёд. И смотрела она так, будто увидела долгожданное чудо, пока приоткрытые губы вначале неуверенно дрогнули, а потом растянулись в счастливой улыбке. Посреди довольно высокой травы в сизом лëгком утреннем тумане стояла манящая фигура чёрного статного коня. Однако вовсе не животное вызвало столь красочные эмоции у османской девушки, а находящийся рядом с ним парень — высокий, стройный, подтянутый красавец, сейчас такой умиротворëнный, спокойный и тихий. Его силуэт радовал глаз, позволял любоваться и так гармонично вписывался в этот пейзаж, что девушка почти явно почувствовала зуд в ладонях и дрожь в пальцах от желания нарисовать эту картину и запечатлеть это на холсте с помощью сплетения красочных мазков. Только вот рядом не было ни холста, ни красок, поэтому Лале впивалась цепким взглядом в юношескую фигуру, с упоением запоминая каждую деталь и не имея возможности насмотреться вдоволь. До этого мгновения пейзаж озëр казался ей обыденным, ведь это место видела она много раз, однако стоило только здесь появиться юноше с лошадью — пейзаж заиграл другими красками, будто именно этой детали ему не хватало. Чёрный конь являлся гипнотизирующим пятном, эдакой манящей и таинственной фигурой — статный, благородный и породистый. Он был в состоянии полного покоя, словно наслаждаясь утренним моментом, изредка перетаптываясь посреди высокой мокрой травы на длинных стройных ногах. И даже подбежавший ближе Гузалик, с таким усердием и радостью виляющий хвостом, не потревожил ни лошадь, ни хозяина. Границы силуэтов терялись, растворялись в утренней дымке, поддерживая сумеречную атмосферу, пока Лале с жадностью всматривалась в эту картину. Глаз художника подмечал все детали — и туманные очертания, и падение света, и игру красок, представляя, как бы это смотрелось на холсте. Юношей рядом с лошадью был не кто иной, как Влад, сейчас прислонившийся покатым плечом к чёрной конской мощной шее. Длинными пальцами он играл с гривой, заплетая косицу, то и дело бросая медленный взгляд на морду скакуна и гладя ладонью его по носу, задевая чёрную короткую шерсть. На молодом лице было полное умиротворение и спокойствие, взгляд голубых холодных глаз — ясный, не задëрнутый никакой пеленой ненужных эмоций, хотя чаще всего Лале видела в глубине юношеских радужек едва заметный, но плотно сгустившийся тандем забытой печали и пленной осторожности. Влад продолжал быть пленником в этой земле — валашский принц, обреченный выживать в османском дворе, лишившийся отца и старшего брата и притаивший у себя в груди ненависть к предателю-крëстному. В его глазах, несмотря на редкие озорные искорки, извечно была колючая метель, но сейчас, возле озера ранним утром в компании породистого скакуна, он совершенно спокоен — будто отгородился от остального мира, бесследно пропав в своём собственном. Его фигура вызывает эстетическое удовольствие, визуально радует глаз, заставляя задумчиво и внимательно обласкать взглядом юношеский силуэт. Влад не был слишком крепок телом, скорее более худощав, в отличие от крупного телосложения Аслана, однако это отнюдь не давало повода усомниться в его силе — с фигурой в любом случае ему повезло: высок, широкоплеч, длинноног и строен. А поджарое худощавое тело укрывала свободная светлая простая рубаха, со стороны скорее напоминающая мешок, однако так хорошо сидящая на мужских плечах. Лале залюбовалась им, пробегаясь глазами по фигуре и ловя себя на мысли, что ему идëт любой костюм — будь то чëрный с ремнями на поясе и плащом или простые тёмные штаны со светлой рубашкой. «Мне кажется, или в этом же он спит? — вдруг поймала мысль Лале, теперь оглядывая парня с особой внимательностью. А ведь действительно, Влад, видимо, по привычке опять улизнул среди ночи через окно из мужских казарм, не удосужившись даже взять с собой какую-нибудь накидку. — Простынет ведь...» Однако стоило признать, что пыл молодого юношеского тела убережëт валашского будущего господаря от всех болезней. Лале наблюдает за тем, как Влад отвлекается на Гузалика, сейчас так доверчиво потеревшегося головой о его колено, а потом сосредотачивает взгляд на тонких мужских губах, растянувшихся в лëгкой улыбке. Парень любит животных, видя в них не просто питомцев или помощников, но и своих близких товарищей, никогда не позволяя себе вольностей по отношению к ним. Прятаться долго в кустах возможным не оказалось, ибо гончая решила сдать Лале на месте преступления прямо во время бессовестного подглядывания — залаяла, обогнув парня кругом и прыгнув в сторону жасмина, где сейчас тихо скрывалась султанская племянница. Девушка замешкалась, не желая быть пойманной за тайными любованиями, однако что-либо предпринимать уже было поздно — Влад перевёл взгляд с собаки прямо на кусты жасмина, среди веток которого зорко выцепил пятно бисерного подола пышной женской юбки. Вначале слегка напрягшись, затем он с особой внимательностью оглядел едва виднеющийся девичий силуэт, пока Лале от безысходности поджала губы и сглотнула, проклиная себя за такое невежество. Нет, ну надо ж было, племянница султана — и подглядывает из кустов за юношей. Шахи-хатун бы дар речи потеряла. — Молчком следишь за мной? — спросил Влад, пока его голос зазвенел от веселья, и задорно прищурил глаза, как хитрый кот. — Время ещё раннее, а ты уже из покоев своих сбежала. Что твоя наставница на это скажет? Лале, смутившись, раздвигает руками ветки жасмина, совершенно не заботясь о том, что утренняя роса тут же собралась на рукавах её платья, и предстаëт перед другом, стараясь внешне не показывать своё смущение. Однако притворяться перед близкими она никогда не умела, поэтому Влад раскусил её сразу же, улыбнувшись ещё шире, а взгляд голубых глаз начал неумолимо теплеть. Чувствуя, как горят щёки, девушка уже знала, что из-под смуглой загорелой кожи просвечивает пунцовый оттенок, который вдобавок окрасил ещё и кончики ушей. Радовало и спасало от окончательного стыда только то, что на голове продолжал покоиться капюшон расписной накидки, скрывающий и волосы, и уши задно. Лале чувствует себя нашкодившим ребëнком, которого журит взрослый, и весёлые искорки в голубых глазах заставляют её ещё больше смущаться. А Влад просто улыбался, прищурившись, однако взгляд его — мягкий, ласкающий и обволакивающий, хоть в нём и прыгают озорные чëртики, которых девушка видит невероятно отчëтливо. — Что ты здесь делаешь? — задаëт спалившаяся художница вопрос в лоб, пытаясь удержать улыбку на собственном лице, но это не является возможным — уголки губ, подрагивая, неумолимо поднимались, пока втайне она не могла перестать любоваться юношеским образом прямо перед собой. Из тощего угловатого подростка с ворохом торчащих во все стороны волос, похожих на вороний пух, он буквально у неё на глазах преобразился в завидного благородного красавца — взрослого, уверенного и статного. Он был совсем немного старше еë самой, однако сейчас его мощная внутренняя энергия и сила сгустились вокруг него плотной аурой, вызывая чужое уважение. Непоколебимая уверенность, ясный ум, уместная временами дерзость и прямолинейность, доминирование над большинством — вот он, валашский принц и наследник престола, будущий монарх. Вскоре ему придется взять бразды правления страной, пусть и маленькой, в свои руки, уже смирившись с тем, что старший брат Мирча до своей коронации после отца так и не дожил. Влад — единственный кровный претендент на престол собственной страны, уже готовый возглавить еë. В его сердце не поселилась преданность в сторону Османской империи, ибо он жил здесь четыре года в осознанном возрасте, прекрасно зная, сколько боли несут с собой османы, и он никогда не преклонит колено перед этой империей. Ведь преклониться — это значит чувствовать глубокое уважение и восхищение, чего Влад поклялся не чувствовать никогда в жизни и вполне справлялся со своим обещанием — Османскую империю он презирал, ненавидел и осуждал, не имея возможности избавиться от этих тягучих ощущений тихого бешенства. Влад никогда не бесился в пылающей ярости — он раз за разом проглатывал разъедающий изнутри гнев, и ненависть его была стабильной, но он готов пойти против османов, несмотря на их мощь. Османская империя — настоящий гигант, это огромный титан, против которого маленькая Валахия, которую сейчас ещё и венгры по частям разрывают, смотрелась до смеха нелепо. Однако Влад не обращал внимания на еë размер, на эту нелепость, собираясь повести эту страну за собой. И тихая ненависть только подстëгивает его жажду пойти против этой тошнотворной системы. И сейчас, когда перед Лале он радостный, трепетный и тëплый, она всë равно чувствует его внутреннюю силу. Жизнь пленника не сломила его — только наоборот, закалила его дух. Он повзрослел прямо у неё на глазах вместе с ней же самой. — Этот же вопрос я могу задать тебе, и он в этом случае будет уместнее, — голубые глаза блеснули хитринкой, пока Лале подходит ближе. Её ноги и подол платья теряются среди высокой мокрой травы, на которой росинки блестят так же, как и красочный бисер на дорогой ткани, укрывающей девичье тело. — Моë исчезновение не удивит никого, а вот тебя обы́щутся. Шахи-хатун имеет такую удивительную способность наводить шумиху, что порой я только диву даюсь. — Она никак не может принять то, что я уже не маленькая девочка и за мной не нужен ежеминутный присмотр, — удручëнно вздыхает художница. — Однако это не мешало ей желать выдать меня замуж с четырнадцати. — А у тебя хватает хитрости сбегать из-под её контроля всякий раз, — Влад сказал это без упрëка, даже с каким-то мелькнувшим одобрением и уважением. — Всё-таки, сбежать из султанского дворца до полного восхода солнца на деле куда сложнее, чем выскочить из окна мужских казарм, как это сделал я. — Если честно, я думала, что вы будете отсыпаться после долгой дороги. — Вот Аслан и отсыпается до упаду, — черноволосый юноша хмыкает, проведя ладонью по лошадиному носу. — От удовольствия даже храпеть начал, поэтому я и сбежал. Лале не удержалась от смешка, весело заулыбавшись. Так похоже на Аслана. — Почему в кустах пряталась, наблюдательница? — задался Влад вопросом, дëрнув бровью с ребяческим озорством. «Тобой любовалась, — мысленно отвечает девушка, насупившись и чувствуя предательское смущение. — Почему ты, красивый такой, на мою голову-то свалился?» На деле она только неопределённо передëрнула плечами и упрямо отвела глаза в сторону блестящего озера, провожая взглядом взлетающую утку. Со стороны парня послышался смешок, привлëкший её внимание. — Ещё и нахохлилась, как птичка-зеленушка. — Это я-то зеленушка? — тут же стрельнула глазами Лале, резко повернув к нему голову, и напоролась на озорной, однако до невозможности тëплый взгляд. — Ну да, — юноша сделал маленький, тихий, но уверенный и даже слегка вальяжный шаг к ней, становясь слишком близко, заставляя девушку приподнять голову из-за разницы в росте, — маленькая такая, звонкая, зелëно-жëлтенькая, — длинными пальцами поддел край девичьей накидки, обнажая расшитый блестящим жëлтым бисером корсет. Улыбка тонких губ стала только шире и довольнее, — и темноглазая. Чем же не зеленушка? Лале бы хотела возразить и закапризничать для вида, однако не нашла в себе сил ни на что — она просто замерла бездвижной статуей, млея и испытывая наслаждение от такой близости юношеских души и тела. Её взгляд был прикован к завораживающим, гипнотизирующим голубым глазам, в которых она видела своё отражение. Вдруг ощутила щекотку крыльев бабочек, которые вспорхнули внутри дружным вихрем, дрожащий трепет. Почему она затаила дыхание? Нет... Почему она задыхается? Как бы ни хотелось это отрицать, но дети-подростки повзрослели — вот так быстро, за четыре года, на глазах друг у друга. И теперь подобная близость трактуется совершенно по-иному, вместо ощущения дружеского внимания вдруг в сознании проскальзывает мысль, что подобный интимный момент вызывает трепетное тепло, с каждым ударом взбудораженного сердца растекающееся по венам вместе с кипящей молодым пылом кровью. Лале чувствует нечто иное, более будоражащее чувство, от которого вот-вот снесëт крышу; обжигающие импульсы покалывают кожу будто изнутри, заставляя мигом покрываться мурашками. Нечто иное, нежели просто детская дружба, прошедшая через года, нечто более трепетное и... желанное?.. Беспрерывный зрительный контакт вызывал удушающее болезненное воодушевление, пока крылья бабочек неумолимо и бессовестно щекотались внутри. Лале не знает, как это объяснить, но ей кажется, что это чувство как раз и имеет название «влюблëнность», которую она не чувствовала до недавней поры. Никогда ещё она не воспринимала других молодых людей в качестве своих благоверных — будь то кузены Хасан или, не дай Всевышний, Мехмед, о которых так распылялась Шахи-хатун. Да даже Аслан не умудрился всколыхнуть девичье сердце, ощущаясь родным человеком на уровне брата. Лале была юной девочкой, не познавшей крылатого ощущения влюблëнности, но именно сейчас она боится шевельнуться, ибо чувствует вырастающие за спиной крылья. Как ещё можно назвать такую тягу к человеку? С каждым разом она будто смотрит на Влада совершенно с другой стороны, замечая и его внешнюю привлекательность, и внутренние качества, какими бы они ни были. Влад тем временем вглядывался в девичье лицо, впиваясь в женский образ глазами, словно пытаясь навечно запомнить этот момент. Замечает он и то, как по-особенному заблестели тëмные радужки, словно в них находят своë отражение звëзды, которым так и не удалось этой ночью рассыпаться по небосводу. Всë звëздное сияние волшебным образом уместилось в светлой душе, собираясь в отдельную Вселенную, которую вместило в себе девичье нутро. Лицо обрамляла кружевная пурпурная ткань, расшитая золотистыми нитками и бисером, что поблëскивал сродни утренней росе — Лале продолжала находиться в прихваченной накидке, накинув на голову капюшон, что предательски скрывал от юношеского взора тëмные мягкие кудри, впитавшие в себя сладостный, будоражащий аромат цветов, масел и специй. Девушка за это время отрастила просто бесподобную шевелюру — счастливая обладательница густых шикарных волос, пленящих своими переливами и длиной до тонкой девичьей талии. Эти волосы куда прекраснее дорогой ткани и золотых ниток, и Влад лëгким прикосновением хватается пальцами за пурпурный край и снимает с женской головы надоевший капюшон. Пусть уж лучше очаровательные локоны обрамляют её прелестное личико, нежели золотистые кружева. А Лале не отстраняется от его руки, наоборот хочет словить его ладонь и упоительно прижаться к шершавой коже щекой. Её удивляет такое неожиданное желание, но оно кажется невероятно заманчивым, однако она никак не может ни шевельнуться, ни глубоко вдохнуть. — Я даже подумать не мог, что умудрюсь так соскучиться по тебе за эти два с половиной месяца, — его голос стал куда тише, нежели ранее, и такой его глубокий бархатный полушëпот приласкал девичьи уши, вызвав трепетное наслаждение. Лале наконец осмелилась на добрую, тëплую улыбку, которой одарила валашского принца в ответ. — Казалось бы, такой небольшой временной промежуток, а способен заставить так истосковаться. — Знакомое чувство, — девушка довольно щурится, будто кошка, стоит только Владу провести ладонью по её волосам, ибо этим действием он вызвал сладкую, приятную волну дрожащего удовольствия. — Я тоже скучала. Без вас даже поговорить особо не с кем, да и по ночам вдоволь в одиночку не побегаешь. — Ох, как я знаю твою любовь к ночным прогулкам, — он улыбается, и от этой ласковой улыбки художница тает, как сахар от тепла. — Поймает тебя когда-нибудь Шахи-хатун, помяни моë слово. Они смотрят друг другу в глаза, и Лале чувствует, как появившиеся крылья хотят утянуть еë вверх, в небо. Этого же хотят и бабочки внутри, продолжающие свою щекотку, похожую на сладостную пытку. «Ну, так и будешь стоять? — думает девушка, с нетерпением ожидая чего-то. Чего-то тëплого и приятного. — Давай же, обними меня, обними.» Её мысли будто были услышаны то ли кем-то сверху, то ли самим Владом, ибо он опустил обе руки на девичьи узкие плечи и легко, почти невесомо привлëк к себе. Его движение было медленным, словно он давал ей выбор, позволял решать, хочет ли она того или нет, и давал возможность остановиться. Никогда он не позволял наглости или вольности в её сторону, всегда предоставлял выбор, как сделал это и сейчас. А она останавливаться не хочет, наоборот — охотно поддаëтся юношеским рукам и доверчиво льнëт к нему, позволяя ему привлечь к себе девичье тело. Чувствует большие прохладные ладони, скользнувшие с плеч по узкой прямой спине ближе к талии, затем с некой робостью прижимающие женский стан к крепкой мужской груди, словно боясь напугать. Но ей отнюдь не страшно — она, наоборот, жмëтся ближе, обнимая его в ответ, скользит ладошками по сильной спине вверх, достигая плеч и основания шеи, и ласково играет пальцами с прядями отросших чëрных волос. Не чувствуя сопротивления с её стороны, Влад окончательно осмелел, успокоился, прижавшись щекой к еë макушке, вдыхая такой манящий запах и не имея возможности насытиться им. Бесспорно, объятия не были для них чем-то удивительным и непривычным — троица контактировала друг с другом всякий раз, языком тела и дружескими прикосновениями сообщая друг другу о своих тëплых чувствах и привязанности. Да и объятия человека другого пола не были для Лале вновинку — её обнимали и Аслан, и Влад, однако только по-дружески, привычно и опекающе. В этот раз объятия не походили на дружеские — слишком тесные, трепетные, близкие и приятно обжигающие. Этот контакт не был привычным, а наоборот — будоражащим, интимным, чересчур желанным и... тайным. Именно тайным — это та самая тайна между двумя людьми, которую нельзя назвать дружбой. В голове как-то некстати всплывает момент разговора с наставницей. Шахи-хатун до любовных дел была полна скептицизма, не видя в нежных чувствах влюблëнных ничего хорошего и практичного. «— До могилы любовь эта доведëт, — ворчала она всякий раз, когда Лале противилась ей. — Ни к чему она, от неё только страдают и душой, и телом. Вон сколько примеров, когда влюблëнные девушки от безысходности чахли в гареме, на моих собственных глазах, между прочим. Тебе бы главное найти приличную партию, как-никак племянница султана, кровь династии. А потом, дай Бог, и любовь придëт. У Лале уже сил не было с ней спорить, однако такая позиция её отнюдь не устраивала. Ей были до тошноты омерзительны местные порядки, когда девушек выдавали замуж за мужчин, которые порядком старше, без возможности избежать этой участи. Однако её это пока никак не коснулось, ибо дядя Мурад на племянницу отчего-то в этом вопросе не давил и дозволял ей такую вольность в восемнадцать-то лет быть относительно свободной. Что-то девушке подсказывало, что причиной этого была покойная матушка Айше, сестра султана, чей образ Мурад каждый раз видел в юной художнице. Но замуж она выходить отнюдь не спешила, даже несмотря на непонимание со всех сторон, ибо она была бы завидной невестой. — Напрягают меня твои отношения с пленными мальчиками, — в который раз говорила Шахи-хатун. — Юноши уже взрослые, вскружат тебе голову. — Это мои друзья, — отвечала Лале. — Лучшие. И единственные. — Ой, стало быть такие единственные и лучшие, да только вот сердце девичье бывает уж больно любвеобильно, а ты в вопросе этом неопытна и юна, — очередные наставления. — А мудрость народная гласит, что не бывает между мужчиной и женщиной никакой дружбы. Ишь, друзья какие нашлись. Лучше бы с девушками сдружилась так же, как с этими двумя пленниками. И не смотри так на меня, я тебя вразумить пытаюсь. Аслан ещё ладно, мальчишка проверенный, с малых лет при дворе бегает с тобой, а вот этот, тëмненький, валашский наследник который, так вовсе доверия не вызывает. Небось столько чертей в голове, взгляд-то волчий, колючий, ох проблемный какой точно. А нрав монарха-то чувствуется, непоколебимый, тебя такой загубит, как сорняки садовый цветок. Не смей влюбляться в чужеземца, а то свою жизнь как мать закончишь, помяни моë слово. — Всë тебе посягательства на мою честь мерещатся, — Лале хмурится. — А они головой рисковали, меня от Мехмеда спасли. — Я для тебя же старалась. Султан — самая выгодная партия, выше него нет никого. — Да только он опять в ссылке, — фыркает девушка. — И слава Всевышнему. Пусть я останусь старой девой, да всяко лучше, нежели с ним жизнь связать. — Ну что за упрямая девица, — разводит руками наставница. — Не повзрослела ты ещё до конца, видимо. Замужество наводит порядок даже в самых буйных головах. А вот с чужеземцами кончай водиться, влияют они на тебя плохо. Дождусь на свою голову, что влюбишься в одного из них и страдать по нему начнëшь. Не бывать этому!» Слова-то наставницы пророческими оказались, только вот пророчила она нехорошие вещи. Шахи-хатун не знала Влада, видела только его образ, внешнюю оболочку — иными словами, видела она только то, что он позволял другим увидеть. Никого в свою душу валашский наследник не пускал, исключением стали только Лале с Асланом. И никакой угрозы с его стороны девушка не чувствует, в отличие от настороженной наставницы, поэтому позволяет себе такую вольность в виде объятий, не видя в этом ничего постыдного. — А ты подросла, — вырывает художницу из мысленных полëтов голос совсем рядом с ухом. У Влада настроение такое является довольно редким — веселье и ребяческое озорство граничат с бесконечной нежностью и мягкостью, хотя со стороны этот парень совсем не кажется способным на подобные качества. Шахи-хатун уж явно не видит в нëм никакой мягкости и нежности, считая, что Лале расшибëтся об острые края юношеской огрубевшей души, однако не зная, что султанская племянница имеет способность сглаживать эти углы одним своим прикосновением. — Кто бы говорил, — девушка позволяет себе лëгкий смешок, обводя ладонями крепкие юношеские плечи, собирая под пальцами складки светлой ткани свободной рубахи. — Сам-то как вымахал, мне скоро придется на носочки подниматься. — Могу присесть, — это предложение звучало иронично и по-ребячески дерзко, и Лале только рассмелась, запуская руку в пряди чëрных жëстких волос, которые не были убраны в низкий хвост, а свободно струились вниз. А Влад, боясь позволить себе излишнюю вольность, только ластился к девичьей тëплой ладони, чувствуя, как тонкие пальцы раз за разом перебирают пряди на его затылке. Лале была единственной в этом османском кошмаре, кто одаривал его такой нужной и нежной лаской, поэтому он тянулся к еë рукам, зная, что он никогда не будет отторгнутым ею. Людям порой так необходима подобная мягкость, внушающая поддержку и тëплую опеку, однако с момента прибытия в султанский дворец тактильная нежность и поддержка были для Влада отрезаны — все тëплые ощущения остались там, за валашской границей. Отец со старшим братом Мирчей проводили младших сыновей на вражескую территорию, пока маленький Раду от страха и непонимания истошно рыдал, когда его насильно посадили в кибитку и умчали в далëкий от родины край. Влад был рядом с ним, однако из последних сил стискивал челюсти и кулаки, дабы не завопить от отчаяния и боли, слушая плач младшего брата у себя под боком и смотря в лицо собственному отцу, который в бессилии через пелену скудных слëз наблюдал вместе со старшим сыном, как его собственных детей неумолимо увозят из отцовского родного дома. Сцена прощания была крайне душещипательной, приправленной солëными слезинками Мирчи, который стоял рядом с родителем и прижимал к покусанным обветренным губам крепко сжатый кулак, мучительно слушая рыдания Раду и видя тоскливый, израненный взгляд Влада. Маленький ребëнок пытался выскочить из повозки, пусть даже рухнув прямо в грязь и дорожные камни, но Влад, чувствуя удушье и противный ком в горле, из раза в раз перехватывал мальчишеские тощие плечики, прижимая ближе к себе. Чувствовал, как слëзы обжигают глаза, но не позволял ни одной из них побежать по щеке, обнимал Раду и сдерживал его жалкие, доводящие до отчаяния попытки вернуться обратно под отцовское крыло. Однако в тот момент он прекрасно понял, что отныне они остались одни — совсем молодые валашские дети среди врагов на чужой земле, обречëнные нарекаться чужеземцами и пленниками. Опекающе обнимая дрожащее в судорогах детское тело собственного брата, прижимая его щекой к собственному плечу и жмурясь изо всех сил до цветных кругов перед глазами от невыносимого отчаяния, Влад краем уха слышит турецкий говор управляющего лошадьми: — Как трогательно, — турок сказал это издевательски, иронично... А потом насмешливо, язвительно захохотал. А сидящий рядом с ним сопровождающий поддержал, тоже засмеявшись. Они смеялись над чужой болью. Насмехались над слезами маленького ребëнка. Упивались их отчаянием, добивали лежачего. Смеялись так весело и заливисто, будто смотрели представление уличных артистов, а не увозили насильно детей в плен. Раду не понимал турецкого, да и не слышал ничего вокруг, вцепившись в жилетку Влада как утопающий, давясь собственными слезами и задыхаясь. А вот Влад открыл глаза, и вместо пелены слëз их застлали колючая, пылающая ярость и ненависть, которые сгустились ледяными осколками в радужках. Неудержимая злоба оплела сердце, пуская по телу вместе с кровью обжигающий гнев. Этот смех взбудоражил всех его внутренних демонов, чьë отражение блеснуло в глазах валашского принца и привлекло внимание сидящего напротив смеющегося турка. Тот замолк, словив на себе уничтожающий взгляд, заинтересованно оглядел подростка и хмыкнул, пригладив пальцем тëмные усы. — Ух, какой взгляд, — хитро прищурился он, пока Влад всею душой желал испепелить его. — Как волк загнанный смотришь. — Издревле человеку принято бояться повстречать такого, — отчëтливо отозвался тот на турецком, не моргая, протыкая противника немигающим взглядом, пока в радужках поднялась колючая метель. А потом Влад чуть тише и с явной угрозой продолжил: — А то загрызëт. А взгляд подтверждал, что он не лжëт — точно загрызëт, судя по ледяной буре в глазах. — Какой наглый малец, — разозлился турецкий сопровождающий, и его лицо исказила гневная гримаса. — Язычок острый, да только лишиться его под корень — раз плюнуть, так и знай, щенок. — Да оставь их, сдались они тебе, — вмешался управляющий лошадьми. — Детишек потом научат уму-разуму, не сомневайся. Ага, как же. Все четыре года Влад был как упëртый дикий необъезженный жеребец, не подпускающий к себе никого и считающий унижением позволить кому-то сесть на его спину. Всему учился он только благодаря тяге к знаниям и умениям, а также из-за собственной цели — пойти против османов. А как говорят обычно люди, врагов надо держать ближе, чем друзей. В итоге Влад по уши оказался во вражеском лагере на все четыре года. Озлобленный, с побитой душой, со страхом перед неизбежным и в полном отчаянии валашский принц со своим младшим братом приехал в османский дворец. Раду был слишком мал, его пугали обстановка и отсутствие отца с Мирчей, но проклятые османы тут же догадались, кого объявить мишенью. Из-за своего сознательного подросткового возраста, упрямства и гордости Влад никогда бы не позволил врагам склонить его на их сторону, однако с ним был ребëнок — маленький ребëнок, так восприимчивый к окружающему воздействию. Стоило только ему внушить, что все вокруг желают ему только добра, он начнëт воспринимать это место своей второй родиной. И как бы ни пытался Влад оградить маленького Раду от влияния турков, он всë равно потерпел неудачу — младший брат отдалился от него, искренне веря, что османы хорошие. Влад лишился всего. Отец с Мирчей погибли из-за предательства проклятого Грэдиша, чëрт его дери, а единственного оставшегося братца отобрали враги очень хитрым способом, воспользовавшись детской беспомощностью и восприимчивостью. Владу стало страшно, когда Раду однажды сказал ему, что начинает забывать образ собственных отца и брата. Влад был в тихой ярости, когда подросший ребëнок начинал с жаром доказывать ему, что под правлением османов этот мир изменится к лучшему. Раду забыл свою родину, свою семью, свою страну, совершенно забыл Валахию, переняв вражеские цели и устраивая скандалы старшему брату, говоря ему, что он ненормальный параноик, переполненный ненавистью. Влад не злился на него, понимая, что вины Раду здесь нет, но внутренняя злоба и ненависть к Османской империи большим клубком копились в грудной клетке, отравляя кровь всякий раз, когда он наблюдал за изменениями младшего. Османская империя — она как плесень, она везде, завоевала кучу земель, а потом очернила собой семейные узы единственных оставшихся в живых валашских принцев. Среди всего этого вражеского кошмара единственным лучиком света было присутствие Лале с Асланом. Хотя, в первый день, когда Влад прибыл во дворец, он относился предвзято абсолютно ко всем — и волна его презрения тогда окатила даже этих двух ребят, что рисовали на холстах во время урока. Валашский пленник едва сдержался, чтобы не скривиться, когда увидел широкую улыбку Аслана и его весëлый настрой — кудрявый рыжий парень, похожий на жизнерадостного барана, стоял рядом с темноволосой смуглой турчанкой, которая была всецело поглощена живописью. И тогда горящее ненавистью сердце натужно запульсировало с новой силой, распространяя злобу по телу — почему этот идиот так счастлив здесь? Он ведь тоже пленник — веснушчатый, рыжий и совсем светлокожий, явно не турецкого происхождения, но он, чёрт возьми, радуется здесь, в этом Аду на земной поверхности, улыбается раздражающе широко. Влада доводило до белого каления абсолютно всë — и все эти школьники, и турецкая архитектура, и мелькающие пышные девичьи платья, и этот проклятый учитель Мустафа. Они все здесь хорошо живут, в то время как Влад накануне расстался с отцом и старшим братом, как потом выяснилось, навсегда. Лале показалась ему совершенно обычной девчонкой. Слабой, эмоциональной, обыкновенной девчонкой, которая на деле оказалась племянницей султана. И тогда Влад на самом деле чуть с цепи не сорвался — хотелось раскричаться, обвинить её во всех смертных грехах, о которых она даже не знала, только из-за того, что она была родственницей османского правителя. Он чуть не взорвался тогда, но вовремя вспомнил, что нет смысла винить во всем девочку четырнадцати лет — она-то скорее всего о государственных делах даже не знала. И только это спасло тогда Лале от яростного порыва негатива со стороны замученного отчаянием валашского пленника. А потом они непонятным образом сошлись — вот так, все втроём. Влад и сам не понял, как его занесло в эту странную компанию, где султанская племянница водится с пленниками. И тогда эти ребята спасли его от сжирающей изнутри ненависти, усмирив губительную отчаянность. Он даже четыре года стерпел на османской стороне. Аслан не оказался радостным простачком, а Лале не была глупой девицей, спешащей выскочить замуж за выгодную партию, как это было принято при дворе. Лале была очень ласковой по отношению к нему и Аслану, хотя вполне могла дерзить, язвить, да и вообще была девушкой с характером. И наблюдая за тем, как она обходится с теми, кто не удостоился её ласки, Владу становилось отчего-то слишком приятно, что такая мягкая она только с ними двумя. А сейчас так вообще она льнëт к нему, жмëтся к груди, и это нельзя было назвать дружескими объятиями. Султанская племянница, османская девочка околдовала его, приручила ласковыми руками и мягким голосом. Успокаивает прикосновениями узких ладоней, тонких пальцев, тëплым взглядом. Это была единственная теплота, которую он нашёл на вражеской земле. Она никогда не осуждала его за излишнюю холодность, мирилась с его непростым характером и дерзостью, которая порой проступала наружу, видела его хорошие стороны, о которых Влад за это время совсем позабыл. Она верит в него даже тогда, когда у него самого в себя вера кончается. — Что теперь? — её голос вдруг стих, почти перейдя на несмелый шёпот, пока она всë ещё находилась в его объятиях. — М? — Влад не понял вопроса, мельком огладив ладонью девичье плечо. — Когда вы уже прошли обучение, что будет дальше? Скоро ли ты вернëшься в Валахию? Ох, зачем же ты задала этот вопрос в такой неподходящий момент... Влад и сам пока в раздумьях по этому поводу. — В любом случае вернуться придëтся, — он тяжело вздыхает, чувствуя, как Лале ободряюще погладила его по спине. — Я единственный подходящий кровный наследник. Даже Раду... не подходит. — Он такой смышлëный и умный мальчик, я наблюдала за ним все эти два с половиной месяца. Не подходит из-за возраста? — Нет, из-за его одержимости Османской империей, — его голос тоже стихает, но отстраняться юноша не спешит. Не хочет. — Если вся страна покорится османам, они будут рабами и пленниками на собственной земле, на собственной родине. Это погубит мой народ, я не хочу, чтобы моя страна разрушилась до основания. А если Раду унаследует престол... этого будет не избежать. Они отобрали у меня даже его, он не хочет признавать меня, Лале. И возвращаться вместе со мной в Валахию тоже не хочет. Лале понимает, что тревожило его всë это время, поэтому ободряюще ластится, сообщая прикосновениями о поддержке. Влад обнимает её крепче, а потом опускает голову, пряча подбородок в складках пурпурной накидки на её плече. — Ты будешь хорошим лидером, Влад. Сделай для своей страны всë возможное. — Но знай, что против тебя я никогда не пойду. Что бы ни случилось, помни об этом. — А ты помни, что я всегда верю в тебя. Не теряй в себя веру и ты, что бы ни случилось, даже если слова Раду тебя ранят. — Мы с ним поругались вчера, — признаëтся валашский наследник, а Лале удивляется: — Когда успели? — Перед тем как мы с Асланом нашли тебя в заброшенном домике. Раду не хочет ехать в Валахию, считает это бессмысленным, если османы всë равно захватят над ней полный контроль в скором времени, как он думает. Ещё и меня отговорить пытался, назвал одержимым ненавистью идиотом. Он полностью перенял здешний образ мышления... — Эй, но ты же знаешь, что тобой движет не ненависть, хоть она у тебя и есть, а желание спасти страну от гнëта империи, — она говорит это, немного отстраняясь, дабы встретиться с брюнетом лицом к лицу. Смотрит ему в глаза, обращаясь мягким тоном, будто зная, как успокаивающе действует на него. — Это целиком твой народ и твоя страна по праву, и я знаю, что им во вред ты никогда действовать не будешь. Но не допускай даже мысли назвать себя самого одержимым злодеем, ибо ты не такой. — Но порой я действительно задумываюсь о той ненависти, что во мне живëт. — У всех людей есть ненависть, и чувствовать это — нормальное явление. Не ощущай себя злом только из-за её наличия. Но, — она делает паузу, пробегаясь глазами по юношескому лицу, а потом поднимает ладони вверх, обхватывая ими его голову, — не позволяй ненависти влиять на твой разум. Сойдешь с ума, и тогда всë, что останется в тебе — лишь ненависть, которая обернëтся пустотой и сломает тебя. Не падай в эту бездну с головой. Поразительное умение успокаивать взбушевавшиеся переживания, которому Влад удивляется до сих пор, чувствуя, как от него отстраняются все сомнения. Ощущая тëплые девичьи ладони на собственном лице и смотря в тëмные глаза, он чувствует вернувшуюся уверенность, приветствуя её с готовностью действовать. Крылья... За спиной шевельнулись крылья... Те самые, которые до этого ощутила Лале, теперь чувствует и он. — Спасибо, — он не знает, что ещë можно сказать, кроме слов благодарности, и голос его становится тише, почти едва слышным. Но она слышит, ободрительно улыбается, не пряча взгляда, а наоборот — смотря ему в глаза прямо, ясно, уверенно, но в то же время по-родному ласково. — За всë. Она не успевает ничего ответить, ибо в следующее мгновение Влад опустил голову и легко, почти невесомо прижался губами к её лбу, в то же время огладив ладонями мягкие локоны длинных волос и спустившись по спине до талии. Бабочки защекотались внутри с новой силой, будто тянулись к его рукам, стремились к его прикосновениям и будоражили кровь. Лале ощутила невероятный трепет, ибо этот жест был чем-то иным, пускающим дрожь по телу, таким непривычным, однако желанным до одури. Словно они оказались на новом уровне близости — волнительно, непривычно, но приятно до невозможности. Девушка будто отчëтливо ощутила кожей паутинку трещинок на тонких юношеских губах — сейчас таких прохладных, сухих, обветренных, однако мягких и ласковых. За секунды такого трепетного контакта она успела рассыпаться в прах и воскреснуть несколько раз, вместе с теплотой чужого тела ощущая собственное сердцебиение — настолько громкое, что казалось, будто его слышит и валашский наследник. В то же время она ненароком засмотрелась на острые ключицы, от которых взгляд сам собой скользил вверх по красивой юношеской шее, к которой так неумолимо потянуло прикоснуться кончиками пальцев. А Влад на большее не рискнул, уже считая свои действия непростительной наглостью, но как же всё-таки приятно ощущать тонкую фигуру и тëплое тело в собственных руках. Контраст и разница в размерах и росте позволяли насладиться обволакивающим чувством заботы, стоило только скрыть девичий силуэт в объятиях, будто стараясь отгородить её от всего мира за своими плечами, подставив собственную спину. Кончик носа приятно щекотал дурманящий запах её волнистых волос, которым юноша надышаться вдоволь не мог, чувствуя удушающую петлю трепета на собственной шее. Молодые, такие свежие, переполненные пульсирующей жизненной энергией, они в объятиях сплелись воедино, обдавая друг друга ласковым жаром собственных пылких душ, не стремясь обжечь, но наоборот — согреть. Лале чувствовала губы Влада на собственном лбу как раз в том месте, где обычно находился блестящий камень тики, которую она с недавнего времени перестала носить. И ощущать на собственной коже пылкую осторожность юношеских губ вместо привычного холодка украшения было невообразимо приятно. Улыбка сама приласкала уголки рта, заставляя их подняться, пока девушка ясно ощутила дрожь собственных пальцев. Он отстраняется, хотя хотелось утопать в этом моменте до бесконечности, смотрит в тëмные пленящие глаза, обрамлëнные пушистыми дрожащими ресницами, а Лале только радостно щурится, даже не представляя, как умилительно выглядит. В реальность этих двоих возвращает провокационный фырк где-то в стороне, вынуждающий синхронно повернуть головы. Спокойному чëрному коню надоело просто стоять, при этом поняв, что всë внимание валашского принца получает теперь не он, а пришедшая девушка. Скакун качнул мордой, вынуждая густую гриву всколыхнуться, будто привлекая внимание, пока Гузалик носился где-то недалеко по мокрой траве. — А что это за красавец? — тут же с улыбкой протянула ласково Лале, выпутываясь из объятий юношеских рук и подходя ближе к животному. Влад только хмыкнул, ощутив едва заметный порыв негодования от того, что теперь в его руках пусто, ибо вниманием любвеобильной ласковой Лале уже завладел чëрный скакун. — Стройный какой, красивый, фигуристый, — осыпáла девушка коня комплиментами, будто издевалась над Владом, а вот сам конь против явно не был, однозначно заинтересовавшись девичьей особой. — Откуда он? Я не помню, чтобы такой был в конюшне. Новенький? — Мне его выделили во время обучения, — отозвался Влад, ступая следом за султанской племянницей ближе к собственному скакуну. — Так что да, в этом дворе он новичок. — Ему тут понравится, — Лале погладила лошадь по носу, поднимаясь пальцами вверх до самых ушей. Коня явно устраивала позиция любимчика, а ласковые прикосновения девичьих ладоней только будоражили игривое настроение. — Как зовут? — Ветер, — ответил Влад по-турецки, с каким-то отдалённым довольством оглядывая животное. — Но я зову его Vânt, — последнее слово он сказал на своём языке, а потом на вопросительный взгляд девушки пояснил: — Тот же ветер, только на моëм родном языке. — Vânt, значит, — повторила Лале с явным акцентом, вызвав улыбку на тонких юношеских губах. — Такой же рьяный, порывистый и стремительный? — Неумолимый, — добавил парень, похлопав скакуна по шее. Девушка улыбается, а потом тянется рукой до цветущего куста, срывая розовый цветок с тонкими лепестками. Этот цветок был олеандром, чей яркий цвет так заманчиво контрастировал с чëрной фигурой лошади. Лале лëгким движением ладони вплела розовое растение в пряди жëсткой гривы возле оттопыренного уха, а потом позволила себе мягко рассмеяться, будто зная, что Владу приятно слушать её. — Маленький штрих, и теперь ты ещё красивее, — говорит она, обращаясь к скакуну, который только ластился к её рукам, пока Влад тепло и легко улыбался. Лале любого околдует своим очарованием. Это был прекрасный, яркий, полный свежих красок момент, о котором они оба будут помнить. Момент искренней радости и поддержки, тëплых объятий, тихих заверений и трепетных прикосновений. Невинная молодая боязнь перехода от дружеских отношений к более близким и будоражащим, однако в то же время и момент осознания тяги к человеку, чему есть только одно объяснение. И призрачные крылья за их спинами были тому подтверждением. Со стороны озëрной водной глади до молодых людей долетел ветерок, приласкавший своим порывом ткань платья, мягкие локоны длинных волос и чëрную гриву, среди которой ярким пятном выделялся розовый олеандр. То был восточный ветер. Ветер, по которому Влад в будущем будет так скучать.

***

Когда вместо тонкого утреннего свежего аромата цветов в нос ударил резкий запах растворителя, Лайя поняла, что вернулась в реальность, и эта мысль почему-то её отнюдь не обрадовала. Вместо облачного сумрачного неба с разводами первых солнечных лучей над головой был унылый каменный потолок, кусты жасмина и олеандра обернулись холодными стенами, а вместо свежего ветерка — скользкий и липкий сквозняк просторного помещения. Девушка медленно мазнула взглядом по комнате с каким-то щемящим сожалением, удручëнно и тихо вздыхая. Откинулась на кровать, раскинув руки, мельком пробежавшись пальцами по реставрируемой картине, и замерла. Чувство девичьей первой влюблëнности вызывало бабочек внутри, и Лайя слегка улыбнулась — открыто, умиротворëнно, однако как-то слегка тоскливо. Прекрасно ощущала эмоции той девочки — той юной, чистой, светлой девочки, султанской племянницы, которой приглянулся валашский пленник. Какая банальная драма, где из состоятельной семьи девушка открывает новый для себя мир с человеком абсолютно далëким, однако эта история оказалась именно такой — банальной драмой. И какое-то противное, мерзкое, однако неисчезающее предчувствие маячит на горизонте тëмным пятном — Бëрнелл чует непоправимое и неладное. Будто нечто вскоре осквернит те чистейшие чувства двух юных душ. Между Лайей и Лале образовался странный тесный контакт — словно их одной нитью связали через столетия. Отнюдь не возникает ощущения, что она смотрит происходящее в пятнадцатом веке подобно фильму в кинозале, но наоборот — словно слилась с той османской девочкой воедино, проживая все те моменты на её месте. Словно к ней возвращаются такие долгожданные воспоминания после амнезии, оттого и возникает привязанность — к Лео, к Владу. Словно троица из прошлого обернулась настоящим. Невозможно с точки зрения логики, к чему Лайя не могла привыкнуть долгое время — как можно объяснить эти видения и теорию о перерождении душ на полном серьëзе, при этом не обращаясь к психотерапевту? Порой со всем происходящим ей кажется, что для неё уже подготовили отдельную палату в психбольнице, однако всë вокруг происходящее тоже не тянет на логично объяснимое. Словно всë понимает только один Влад, из раза в раз уходя от прямого ответа, будто то ли боясь ответной реакции, то ли подходящего момента выжидая. Но Лайя словно примеряет на себя образ османской девочки, вживаясь из раза в раз в роль султанской племянницы. Она ощущала её историю своим собственным прошлым, словно они обе — одна и та же личность, чьи части так неразрывно связаны временем. Именно поэтому окрылëнная, чистая и невинная молодая влюблëнность так вскружила ей сейчас голову — она ощутила это всей душой. И такая необъяснимая привязанность к Владу после этого видения только укрепилась, обретая очертания многолетней или же даже многовековой любви, которая нашла их души через столетия. Лайя разделяет с Лале даже пульс — эту пылающую пульсацию крови, красноту щëк, трепетную дрожь пальцев. Будто продолжает ощущать рядом с собой тëплое тело черноволосого юноши, чьи прохладные ладони так хочется почувствововать на своём лице или же стать счастливой обладательницей поцелуя, который был оставлен пылкими сухими губами на девичьем лбу. Боже, какое же это сводящее с ума чувство — невероятное, трепетное и мягкое, но в то же время будоражащее кровь по всему организму, что аж кричать от переизбытка эмоций хочется, однако с губ срывается лишь сдавленный писк. Лайя открывает до этого крепко зажмуренные глаза и пробегается взглядом по полумраку комнаты. Ночная темень была разбавлена светлеющими сумерками, которые проникали внутрь через окна, и девушка вдруг неосознанно радуется мысли, что сейчас только раннее утро. То самое время суток, когда в пятнадцатом веке произошёл трепетный момент слияния юных душ. Бëрнелл подскакивает на месте, вглядываясь в оконные проëмы. Хмурое ночное небо пачкала утренняя свежесть, словно добавляя белила в тëмные масляные краски, намешивая некий туманный сизый оттенок, которым был вымазан весь пейзаж за витражным стеклом. И хоть никакой бодрости после отключки из-за картины не было, Лайе спать совсем расхотелось, ибо девичье нутро потянулось на улицу, прочь из каменных многовековых стен. Она бегло сворачивает картину, пряча холст в тубу, потом ловко собирает все инструменты, на что не уходит даже минуты из-за привычности профессиональных действий, а затем хватает первую попавшуюся накидку — длинную, до колен, кофту крупной вязки кремового оттенка. Торопливо выбегает из помещения навстречу утреннему воздуху, чувствуя за спиной те самые призрачные крылья, что так игриво щекочат перьями острые лопатки и несут фигуру тонкой девушки по каменным коридорам будто по воздуху, приподнимая обутые в балетки ступни над холодным полом. Непонятное воодушевление распространилось по телу, посылая импульсы порывистой пылкости, пока Лайя непонятно почему поймала улыбку на собственном лице. Она хочет продлить тот момент душевной близости хотя бы с помощью атмосферы — утренней, сизой, прохладной и росистой, что царит сейчас снаружи, куда сейчас так стремятся бабочки в животе. Или же это бежит Лале, с чьей душой Лайя была так связана. Она ли сейчас так рвëтся наружу, в утренний сад, покрытый блестящей холодной росой? Лайя будто в тумане видит дрожащий призрачный образ — вот она же, только вместо длинной вязаной кофты и легкой юбки-солнышка до колена блестит бисерный богато украшенный корсет девичьего турецкого платья, чей расписной подол сейчас опутывал ноги во время бега. На плечах вместо кофты — пурпурная накидка с узорами позолоченных ниток, украшающих накинутый на голову капюшон. Словно два образа соединились в один тандем, так рвущийся на свежий воздух. Применив некую силу для открытия мощной входной двери, девушка выскакивает прямиком в сизую утреннюю дымку предрассветных сумерек, наконец ощущая свободу. По-глупому, однако так счастливо улыбается, закружившись на месте, при этом едва не оступившись и не свалившись с парадной каменной лестницы, в последний момент удержав равновесие. Громко дышит, оглядываясь — клумбы, деревья, растительность, всë так по-летнему, пусть в Румынии и не такая солнечная приветливая погода, нежели в цветущей Османской империи. И пусть здесь нет тех пышных цветущих кустов, так ярко блестящих среди растительной зелены́ — роса на траве всë та же. Прохладная, блестящая, такая мокрая и распылëнная мелкими капельками воды. — Ты дождалась утра, Лале? — с придыханием шепчет Лайя вопрос, который слышит только она сама. Перед глазами был без остановки ходящий по турецким покоям образ восемнадцатилетней девушки, что так рьяно и невыносимо ждала утра. — Дождалась! И я дождусь! Ведь они связаны. Лайя будто приняла этот образ, смирилась с происходящим, позволила османской девочке завладеть её душой. Ведь эта душа, видимо, когда-то носила имя Лале. Прыжками она спускается по ступенькам, мягко приземляясь на дворовую плитку перед фонтаном в форме дракона, что так красноречиво олицетворяет замок Дракулы, и бежит в сторону сада. Так и кажется всякую секунду, что вот-вот из кустов выпрыгнет Гузалик, который так усердно ластился к девичьим рукам. Румыния была мрачнее и таинственнее дворца Османской империи, здесь было больше тумана и меньше красок в это время суток, но от этого она не перестала быть прекрасной и интригующей. Стоило признать, что сад при замке Дракулы был размеров немаленьких, и в самые дальние его углы Лайе ещё забредать не приходилось, не считая неожиданного кладбища со статуей плачущей девы-ангела. Лайя впускает Лале в свою душу, позволяя ей дополнять её, и это было странное чувство какого-то облегчения, словно с плеч упал камень прямиком за спину. Словно Лайя перестала сопротивляться по собственной воле и доверилась многовековой истории. Девушка замедляет шаг, стоило ей только оказаться в саду, и она идëт мимо скамейки, оплетëнной монолитным каменным драконьим телом, где порой она сидела со своим скетчбуком за зарисовками. Драконы на этой территории были везде, словно она попала в самую обитель крылатого ящера, который принимает её с явным радушием. Однако её сейчас манит то, что находится дальше — любопытство завладело девичьим нутром, побуждая её идти мимо скамейки прямиком туда, где она ещё не была. На задворках сознания она, скорее всего, надеется , что не забредëт на ещё одно таинственное кладбище, но вдруг её слух начал улавливать плеск воды, который не был слышен до этого. «Фонтан?» — подумалось Лайе, и она с интересом юркнула среди веток кустов, чьи листья были покрыты блестящими росинками. И Бëрнелл совершенно не обращала внимания на промокшие рукава кофты и мокрые травинки, что из раза в раз ласкали голые лодыжки. Плеск воды интриговал. Стоило только тонким рукам раздвинуть пару веток, так тут же перед девушкой открылся вид на небольшой фонтан, скорее напоминающий водоëм, на каменных бортиках которого прыгала синица. Но отнюдь не это привлекло девичье внимание, а тëмное внушительное пятно чуть в стороне — у Лайи спëрло дыхание, пока она часто моргала, думая, что это галлюцинации. Посреди этой части сада высилась каменная монолитная статуя лошади в натуральную величину; силуэт животного был таким до боли знакомым — статным, породистым и длинноногим, что казался миражом. Некогда густая чëрная грива обернулась каменным переплетением, словно его приласкал ветерок. Благородно вытянутая шея, повëрнутая чуть в сторону удлинённая морда, завораживающая статичность и монументальность фигуры. Однако это место сейчас было не только под контролем одной лишь статуи — рядом с каменной лошадью стоял Влад, прислонившийся спиной к мощной конской шее, и как загипнотизированный смотрел на переливы воды прямо перед собой. Оперевшись на статую, он сместил с ног точку опоры, одну ногу вытянув, а другую согнув в колене, спрятав при этом обе руки в карманах тëмных брюк. И вместо того спокойного умиротворения, в котором пребывал юноша пятнадцатого века, сейчас мужская фигура находилась в ауре ноющей щемящей тоски, выглядела одиноким силуэтом посреди сумрачной утренней дымки. Лайя даже испугалась такой перемене — теперь вместо пылающего юношеским жаром молодого человека перед ней был опустошëнный, почти обессиленный и тоскующий мужчина с невероятным грузом пережитого на опущенных плечах. Ушедший в свои мысли, смотрящий на блестящую воду, он в это время исчез из реального мира в своём собственном, наполненном трепетными воспоминаниями. Он словно всë потерял, будто жизнь отобрала последние радости, насильно вырвав их из его дрогнувших ослабевших рук без шанса на возвращение. До слëз тоскливо, ведь даже вернуть эти воспоминания он не может; вместо свободной рубашки — классический костюм, словно сросшийся с телом воедино, османское озеро было заменено жалким фонтаном, а конь рядом с мужской фигурой — лишь обработанная каменная глыба, сейчас своим холодом гладящая его. Всë опустело — опустел и он, мирящийся с избитой чëрной душой. И это холодное, морозное одиночество Лайя чувствовала будто собственной кожей — эту всепоглощающую пустоту и обречение стоять посреди утреннего сада в одиночестве, бессильно вспоминая лишь один момент, который был утерян так давно. Влад не жаловался. Никогда. Никому. Даже себе самому. Однако куда можно деться от этой болезненной тоски, когда ты остался совершенно один посреди неумолимо меняющегося мира?.. «Такой одинокий», — с какой-то грустью подумала Лайя, а потом сделала почти бесшумный шаг вперёд, выходя из-под завесы веток и мокрых листьев. Всë мужское внимание было обращено на водную гладь, что была лишь жалкой пародией османского озера, поэтому приближение девушки Влад заметил отнюдь не сразу, а только тогда, когда между ними осталось несколько шагов. — Лайя? — он слегка повернул голову в её сторону, скосив на неё голубые глаза, и как-то ненавязчиво поспешил расправить плечи, возвращая себе спокойное величие. Однако оно было лживое, напускное, и Лайя об этом знала, неумолимо приближаясь. — Не ожидал тебя здесь встретить. Очень раннее утро, разве ты не спишь в это время? — Тебе ведь это не помешало в тяжких думах утонуть, — слегка пожимает девушка плечами, под внимательным взглядом мужчины делая шаги в его сторону. — Тяжких думах? — он чуть поднял бровь, как ни в чëм не бывало. Лайя останавливается совсем рядом и улыбается мягко, ласково, словно спеша безмолвно заверить его, что всë хорошо. — От тебя за версту веет тоской. Можешь не расправлять бегло плечи, я уже всë видела. — И как? — в его радужках вдруг мелькнул давно потухший огонëк юношеской дерзости, и в тоне голоса появилась нотка вызова. — Разочаровалась? Бëрнелл такого вопроса не ожидала, из-за чего слегка удивлëнно подняла брови, но потом лишь мягко качнула головой. — С чего бы мне разочаровываться? — а голос её ласков до одури, по которому он так скучал. — Бытует мнение о мужских силе и непоколебимости, а ты видела меня совершенно разбитым. Без сил, пустым. Жалкое зрелище, — он как-то совсем невесело усмехается, будто убеждаясь в собственной жалкости. — Зачем же табуировать душевное состояние, которое распространено среди всех людей? Разбитость может овладеть каждым. А на твою силу и непоколебимость это отнюдь не повлияет, — она слегка наклоняется к нему, пытаясь перехватить и поймать его взгляд. — Не прячься. И вновь она приходит к нему с открытой настежь душой, готовая обнимать и согревать своим светом, который сейчас невыносимо обжигает при любом телесном контакте. Словно ничего не поменялось, словно не было этого непростительного пробела в несколько сотен лет, вновь она делает шаги в его сторону, пытаясь ухватиться руками и вытащить его из этой непроглядной тьмы, где никогда не наступает рассвет. Он смотрит на неё с неким туманным отчаянием и неверием, ибо она осталась неизменной среди шествия времени и неумолимого изменения мира — светлая, чистая девочка, уже такая повзрослевшая. И пусть сменяются эпохи, но некоторым моментам суждено повториться, и вновь посреди утреннего сада стоит тëмный конь в компании человека, чью душу бежит спасать одна и та же девушка. В Лайе будто что-то изменилось, и это нечто почти незаметно, однако стоит только Владу поймать её взгляд и заглянуть прямиком в тëмный омут девичьих глаз, так тут же он задерживает дыхание, боясь своим вздохом что-то спугнуть. Что-то едва уловимое произошло с её душой, словно... Хозяин замка расширяет глаза от неумолимого осознания. ...Словно она приняла тот факт, что видит собственное прошлое глазами османской девочки. Словно смирилась с тем, что с Лале они связаны неразрывными нитями. Будто отбросила скептическое мировоззрение отпетого реалиста и допустила существование перерождения. Она стала на шаг ближе к тому, чтобы принять всю правду и услышать её собственными ушами. Один шаг — а какой будоражащий трепет от этого осознания. Влад шевельнуться боится, вглядываясь в тëмные глаза, ощущая, что они оба стали на шаг ближе к заветной цели, о которой девушке пока что даже неизвестно. А вот Лайя слегка растерялась, вдруг уловив такие изменения в мужском взгляде — от тоски до удивления, а следом и до вспыхнувшего непонятного восторга и трепета. Вместе с этим тандемом эмоций до этого отстранённый и слегка колючий взгляд приобрëл непостижимую ласку и теплоту наряду с бесконечной любовью и обожанием. Такой вихрь взметнувшихся эмоций в голубых глазах вогнал Лайю в тупик, ибо совсем она не ожидала такой странной реакции. — Почему ты так смотришь на меня? — осмелилась она спросить в полной растерянности, бегло бегая глазами по лицу хозяина замка. Этот вопрос вызвал улыбку на тонких мужских губах, пока на дне голубых радужек плескалась надежда. Надежда на возможное счастье, что было недоступно долгое время. — Потому что ты чудесная, — внезапный открытый ответ без всяких стеснений, заставивший Бëрнелл не только растеряться, но и внезапно смутиться. Впервые она сталкивается с такими чистыми чувствами к себе, когда подобные слова сливаются в будоражащий тандем с непередаваемым взглядом обожания и бесконечной любовью, которую чувствуешь даже кончиками пальцев. И эмоции эти — чистые, ничем не опороченные, такие ясные и пылкие, прямо как у юных ребят из пятнадцатого века. — Невероятная. Странная смена настроения дезориентирует, однако Лайя видит в глубине голубых радужек ту самую надежду среди полного отчаяния. И вдруг она понимает, что Влад чувствует её состояние, словно знает, что она подпускает его к себе ближе после того видения, где случилось безмолвное признание двух влюблëнных душ. И на подобную готовность сделать к нему шаг он делает в её сторону в несколько раз больше, тянется к ней, как мотылëк к лампе. Будто он заново обрëл смысл своего существования, оживился, и от прежней глухой холодной опустошëнности не осталось и следа. — У тебя поразительное умение исцелять чужие души, — слышит она его голос, слегка стихший, и понимает что нечто подобное ей уже говорили несколько раз. Словно чистая душа имеет свойство приходить в этот мир вновь и вновь, лишь бы кому-то помочь, и это для некоторых является настоящим спасением, благословением. Лайе не верится в собственный свет, она имеет привычку слишком строго себя судить, однако она не может видеть себя со стороны. А со стороны она как раз является той самой чистой душой. — В таком случае, твою тоже? — слегка шутливо спросила она, чуть склонив голову и улыбнувшись. Влад лишь возвращает ей слабую улыбку в ответ, в то время как они оба, словно по мысленной команде, тянут друг к другу руки, почти соприкасаясь ладонями. Вот-вот переплетут пальцы, однако между кожей вновь и вновь остаются дразнящие проклятые миллиметры, накаляющие воздух. Она чувствует прохладу мужских пальцев, ибо чаще всего у Влада руки холодные, пока её узкая ладонь была приятно тëплой, и эта теплота ласкала его. Они вынуждены играть с воздухом, так яро желая хотя бы взяться за руки, что является таким обыденным у всех явлением, но только не для них. Проклятая пытка. Кто же знал, что прикосновения бывают настолько желанны. Причём без какого-либо подтекста — обычный телесный контакт, простое соприкосновение двух ладоней. Хотелось обхватить чужое лицо, прижаться лбом к его лбу и потом ласково поцеловать в щёку, затем спустившись к уголку губ, найдя такой интригующий шрамик. Хотелось просто обнять, скользнув ладонями по широкой спине и сжав пальцами тëмную плотную ткань пиджака. Хотелось обыкновенного, тëплого и невинного контакта, который стал таким сладким, однако запретным плодом. Ощущение желанной сладости каралось болевой волной, бичевание которой чувствовал лишь один Влад. — Прости за эти мучения, — говорит он тихо, с какой-то тоской наблюдая за их руками, что были разделены жалкими миллиметрами. — Нашëл ещё, кому это рассказывать, — неуместный сарказм было невозможно сдержать, и Лайя едва слышно фыркнула. — Твои мучения куда сильнее моих. — Но за меня ты страдать не должна, — он поднимает глаза, всмотревшись в её лицо, и она видит мелькнувшую боль в голубых радужках. — Ты влюблена в прокажëнного, Лайя. Ты осознаëшь это? — Влюблена ли? — задала она встречный вопрос, вызвав непонимание со стороны хозяина замка. — Влюблëнность — нечто временное, не отличающееся особой крепкостью. Нечто вот-вот зародившееся и непроверенное, такое окрыляющее, но до одури хрупкое. У влюблëнности лишь два пути — либо исчезновение, либо переход в любовь, что является связью куда крепче. И вот любовь готова мириться со всеми пороками и проказами, усмирять демонов и стойко переносить любые невзгоды, в отличие от влюблëнности. Лайя смотрела на водную гладь, пока произносила эти слова, ясно ощущая на себе чужой внимательный и проницательный взгляд. А потом посмотрела прямиком в голубые глаза, видя, как внимательно Влад её слушает, ждëт продолжения её монолога. — И по-моему, моя влюблëнность пошла не по пути исчезновения, а перешла в нечто более крепкое, — в тëмных глазах блеснул огонëк. — Поэтому поверь, я прекрасно осознаю́ всë. И моя готовность поддержать и мириться с этим являются чистым тому доказательством. Это было чистой воды признанием, которого Лайя отнюдь не стыдилась, ибо чувствовала взаимность. Она не боялась сказать это, потому что точно знала, что эти слова будут дороги Владу, и она не ошиблась — его взгляд за пару мгновений просиял, затмив этим сиянием всю болезненную тоску. Лале дождалась своего утра, а Лайя встретила его сейчас. И если в пятнадцатом веке на берегу османского озера молодые люди ощутили пылкую, юную и впервые зародившуюся влюблëнность, обернувшуюся крыльями за спиной, то сейчас Лайя в это самое утро возвела эти чувства на более высокую позицию, окрестив это любовью. Любовью бесконечной, крепкой, непоколебимой и вечной. И крайне взаимной. Лайя продолжила чувства Лале, ощутив вместо крылатой влюблëнности крепкую любовь, что связывала две совсем противоположные души — тëмную и светлую. Движение со стороны было слишком внезапным, слишком резким и неожиданным, порывистым и импульсивным, и Лайя совсем не успела никак отреагировать на это — Влад метнулся к ней в одно мгновение, упрямо пересекая дозволенную дистанцию и перехватывая девичье тело своими руками. Она оказалась в тëплом коконе его объятий, не успев и пискнуть, ибо мужская рука быстро скользнула вверх по спине к самому затылку, в то время как чужие прохладные губы нетерпеливо накрыли её рот, опережая все возражения. Лайя оторопело попыталась отстраниться в страхе причинить ему боль, но широкая ладонь на её затылке не позволила этого сделать, почти полностью обездвиживая. Её губы оказались под его полным контролем, и вся инициатива была на его стороне, пока он целовал её с ненасытным почти что отчаянием, осознанно пытаясь передать через подобную пылкость и болезненную страсть все те чувства, что вихрем в нём всколынулись от девичьих слов. Облегчение, радость, восторг и признательность, благодарность и всплеск бесконечной любви — всë это Лайя ощутила с помощью его губ, словно слизывая с них вкус бущующих эмоций. Долгожданный телесный контакт, о котором она так грезила, грозился снести крышу, однако в реальности её держало лишь осознание того, что подобная пылкость обернëтся Владу болезненными судорогами. Только поэтому она не окунулась полностью в этот момент, не стала отвечать ему с таким же жаром, а лишь легонько подалась навстречу чисто потому, что не могла устоять. Девичьи руки упëрлись в крепкую мужскую грудь, пока Лайя старалась не потерять контроль над собой. Попыталась отстраниться, отодвинуться, хоть и хотелось разрыдаться от нежелания отпускать его. Она не может продолжить — не сейчас, только не сейчас, когда каждая летящая секунда оборачивается очередным болезненным клинком в спину Влада. — Влад, — тихо успевает она выговорить между пылкими прикосновениями губ. — Влад, постой! Однако он и сам ощутил, что ходит по лезвию и играет с огнём, с каждой секундой приближаясь к полуобморочному состоянию. Только поэтому он отстраняется и убирает руки, крепко жмурится, видя перед глазами разноцветные круги и ощущая ломающую всë тело резкими импульсами боль. Пытается удержаться на ногах, что с трудом ему удаëтся, ненадолго слепнет и теряется в пространстве, поплатившись за сладость запретного плода очередным болезненным бичеванием. Лишь через несколько долгих секунд открывает глаза, устремляя слегка помутившийся взгляд на испуганное девичье лицо. — Совсем с ума сошëл? — Лайя испугана и почти в ужасе от лицезрения его мгновенно поплохевшего вида. — Нет, правда, совсем сумасшедший! Ты что натворил? Он весь побелел, приобретя оттенок муки, за секунду обзавëлся тëмными кругами под глазами, да и вообще принял крайне болезненное обличье. А в следующее мгновение по покрасневшим обожжëнным губам стремительно полилась струйка крови из носа прямиком к подбородку, так невыносимо контрастируя с невиданной бледностью мужского лица. Проследя за потоком кровавых капель, Лайя испугалась ещё больше, не зная, чем в такой ситуации помочь. Но вконец растерялась она тогда, когда в яростно горящих голубых глазах увидела светящееся счастье, что так не вязалось с общим болезненным видом. Едва не рухнувший от невыносимой боли на колени, израненный и измученный, однако счастливый до невозможности — таким Лайя его не видела ещё никогда. — Сошëл с ума уже давно, — тихо ответил ей Влад, пытаясь через бушующую боль показать улыбку, однако только поджал губы. — Я был обязан сделать это. — С огнëм играл и доигрался! — нахмурилась Лайя, пытаясь максимально продлить ощущение поцелуя на своих губах. Быстрым движением достаёт из кармана кофты припрятанную салфетку и передает её ему в руки. — Мазохист. Влад лишь слегка щурит глаза, стирая с кожи кровавые капли, пока Бëрнелл наблюдает за ним с некой растерянностью и явной тревогой. Кончиком пальца она прикоснулась к собственной нижней губе, которую минуту назад он ей слегка прикусил, и всë ещё чувствует терпкость и отчаянность того поцелуя, о котором, стало быть, давно грезили они оба. Причинять ему боль она не хотела, однако он всë решил сам, сделав такой неправильный, болезненный и отчаянный шаг. — Ты как? — слегка дрогнувшим голосом, тихо спрашивает Бëрнелл, с беспокойством и глухой тоской вглядываясь в мужское лицо. Взгляд тëмных глаз скользит по высоким скулам, прямому носу и тонким губам, к которым до сих пор была прижата салфетка, на которой контрастировали красные пятна. — Ни о чëм не жалею, — Влад даже мельком подмигнул ей, словно к нему в полной мере возвратились те юношеские черты характера в виде игривой дерзости и уверенности. — Не бойся и ты. — Я не хочу причинять тебе боль, — Лайя, видя, как мужчина прислоняется спиной к каменной статуе лошади, тоже подходит ближе и почти копирует его позу, ощутив холодок монолитной фигуры позади. — Однако я сделаю всë для решения этой проблемы. Они смотрят друг на друга, и Лайя мягко, ласково улыбается, словно пытаясь успокоить в нëм взбушевавшиеся эмоции. Однако в глазах её читается непоколебимая, спокойная уверенность в своих намерениях, и Влад не сомневается — она действительно сделает для этого всë возможное. Какая же храбрая, сильная девочка, даже несмотря на мягкость и ласку. А Лайя тем временем отворачивается к водной глади фонтана, затем глянув на конскую каменную морду справа от себя. Она вдруг замерла и обомлела, распахнув глаза в удивлении, ибо за конским ухом, среди каменного переплетения гривы, была заметна фигура цветка — такого же каменного, холодного, но узнаваемого. По форме это был чистой воды олеандр — тот самый, какой в Османской империи ласковая Лале вплела в чëрную гриву скакуна. И сейчас, здесь, в румынском саду замка Дракулы, стоит не просто статуя лошади, а именно того породистого коня, с которым юный Влад делил умиротворение тем далëким утром. Лайя тянет руку к лошадиной макушке, легонько пробегаясь кончиками пальцев по холодным неживым лепесткам, что были такой же холодной памятью того заветного утра. — Его имя Vânt, — раздаëтся хрипловатый глубокий голос совсем рядом, вынуждая девушку вздрогнуть от неожиданности. Дичайшее чувство дежавю мигом кольнуло сердце. — Переводится как... — Ветер, — не отдавая себе отчëта в собственных действиях, перебила она, словно под гипнозом рассматривая каменный цветок за лошадиным ухом. Со стороны Влада последовало подозрительно долгое молчание, которое она заметила только через несколько долгих секунд, и повернула в его сторону голову, мигом напарываясь на внимательный, пытливый и проницательный взгляд голубых глаз. Он смотрел на неё, улавливая каждую её эмоцию, наблюдал сейчас с особой внимательностью и осознанностью, уже убрав от лица испачканную кровью салфетку. И кожа его постепенно начала возвращаться к былому оттенку, и тени под глазами пропадать стали, однако горящие глаза отнюдь не изменились. А ещё по одному только его взгляду стало понятно, что Влад знает. Знает о том, какой именно момент видела девушка в воспоминаниях. Он догадался об этом и раньше, как только всмотрелся в глаза пришедшей девушки, однако прямое тому подтверждение получил только сейчас, услышав перевод имени, сорвавшийся с девичьих губ. Конь по кличке Ветер стал памятным элементом того утра, которым дорожат повзрослевшие юные души. Олицетворял собой память о том османском саде при дворе султана в пятнадцатом веке. И хоть юный Влад Дракула был там пленником, тая в своей душе ненависть к туркам, надо всё же признать, что и хорошие моменты в пленной жизни тоже были — до смеха мало, но они были. И то самое утро оказалось подобным хорошим моментом тëплой поддержки и пылкой влюблëнности. И сейчас Влад, всматриваясь в девичье лицо, ощущает игривую ласку лëгкого утреннего ветерка. И неосознанно он вспоминает ветер, всколыхнувший мягкие локоны волос и бисерный подол дорогого платья, свидетелями которого они когда-то стали. То был восточный ветер.