Коньки

Толик смотрел на собравшихся друзей и жалел, что Катя хотела посидеть с Кирой и Надей. Без девушки-мечты совсем грустно было из дома выходить, необходимо было видеть яркие глаза, мягкую улыбку и совсем чуть-чуть встрëпанные рыжие волосы. Как бы хорошо было, будь она рядом. Может даже, он бы признался ей в своих чувствах, перестав бояться испортить дружеские отношения... Она ведь, даже любя кого-то другого, не стала бы смеяться. А вдруг его чувства взаимны? Ангел, отличница, "спортсменка, комсомолка и просто красавица", и она могла бы быть с ним... Нет, невозможно! Она слишком идеальна, а он... И в спорте плох, и в учëбе отстаëт, и неуклюжий больно... — Зато Вы добры и сердцем чисты, — прервал размышления Толика Васька. — Верно, и не стоит думать, что Вы еë недостойны, Вы прекрасный человек! — поддержал Яков. Толик всë больше смущался от того, что его поймали на таких мыслях, пытаются переубедить и ещë и на "вы" обращаются, сколько он этих двоих ни уговаривал. — Не решай за неë, Толь, всë равно не знаешь, что у неë в голове. — Вооот, умеет же Борька-футболька умные мысли выдавать, когда хочет! — без тени былой раздражительности похвалил друга Яков. Толя думал, что до такого никогда не доживëт, а Васька, прикрыв рот рукой, пытался скрыть смех, но потом рассмеялся в голос. Смеялся так заразительно, что, хотя и не понимая, чем именно смех вызван, все тоже рассмеялись. Как они все так сошлись, Толик не понимал. Вернее, понимал, что с Васькой не сойтись невозможно было: когда отец притащил домой вытащенного их бригадой мальчика с амнезией (у этого пожарного-раздолбая просто мания тащить всех в дом: и птиц, и кошек, и "никому не нужных" детей), тот стал помогать всем, чем мог, и его вежливость не была напускной, так что он определëнно был из тех людей, которые были слишком мягкими, чтобы заводить врагов, и слишком убеждëнными в необходимости заводить друзей. Яков походил на так называемых "типичных хулиганов", тех, с кем мамы просят не водиться, но, когда Толя нашëл его, новенького в школе, полулежащим на скамейке, не способным пошевелиться от боли в животе — отравился чем-то в столовой — и довëл до медпункта, тот доброту его не забыл и стал следовать по пятам, пока Толю не перестали толкать в коридорах и бить за школой. Так и ходит за ним, уверенный, что Анатолий Артëмович — его первый друг и будущий лидер, истинный лидер, который не столько командует, сколько заботится. И сколько Толик Якова ни пытался убедить, что в лидеры не рвëтся, тот продолжает следовать и помогать, чем может. И не помнит будто, что в первые дни в этой школе так же толкался в коридоре и пихал в раздевалке. Ну и ладно, Толя не злопамятный, а люди меняются. Хотя, наверное, Яков всë помнил. Оттого и поддерживал, как только мог. Хотя самым неясным в их компании был Борис. Боря красивый, сильный, играет в сборных школы и по футболу, и по баскетболу, и по волейболу, за что его вытягивала по учëбе биологичка и валил математик. Толя, забыв кроссовки в раздевалке и встретив его одного, стоящего на скамейке, в галстуке, привязанном к какой-то балке на потолке, остановил его от самоубийства после проигрыша на областных. Убедил, что даже перед ОГЭ это не единственная возможность блеснуть. Неизвестно, это ли предотвратило будущие попытки свести счëты с жизнью или стыд, что кто-то увидел Борю в таком состоянии, но не попытался снять на мобильный. Как бы то ни было, тот, у кого не было друзей из-за "идеальности", подружился с тем, у кого не было друзей из-за "никчëмности". — А вот и каток! — радостно воскликнул Борис. — Радуешься, как идиот. Разумеется, каток здесь, я же помню, куда веду! Яков был слишком критичен к большинству новых друзей Толи. Сам с трудом друзей находил, и лучшим другом делиться не хотел. Хотя и скрывал, что и "недалëкий" Борька, и "раздражающая" Кира, и приëмные младшие братья и сестра, и все прочие тоже были дороги ему. Васька сразу, как только они подошли, схватился за оставленный у стенки скребок. Яков, среагировав быстрее всех, кинулся помогать одному из немногих из Толькиного окружения, с кем считался и кто по непонятной причине его не раздражал. Хотя у них были общие интересы: оба хороши в учëбе (хотя один — технарь, другой — гуманитарий), и, объясняя предметы друг другу и друзьям, они могли перейти на обсуждение конспирологических теорий на Рен-ТВ. «Иногда кажется, что он не твой брат, а его», — со смехом говорил Борис, и Толя даже не пытался говорить о том, что они друзья, а не братья. Толик и Боря тем временем устроили рюкзаки с термосами и коньками на скамейке и принялись переобуваться: договорились кататься парами по очереди. Когда половина катка была расчищена, а шнурки на коньках — завязаны, все посчитали, что на этом можно окончить и начать кататься. Борис явно на короткой ноге с Фортуной и каким-нибудь покровителем спорта: он прекрасно держался на коньках и на немалой скорости нарезал круги по расчищенной части катка, хотя и как хоккеист, а не фигурист. Толя же упал не один раз, как бы его ни поддерживали все друзья. Ветра почти не было, лишь мелкие снежинки, искрясь, падали, мороз окрашивал щëки в розовый и щипал за нос, и это вкупе с эйфорией от того, когда всë начинает получаться, словно с головой окунает в счастье. Пятнадцать минут — и меняться. Так они договорились, но, когда эти пятнадцать минут истекли, Васька вновь кинулся к скребку. — Хочу и вторую половину расчистить. — Но этого на двоих хватает! — попытался возразить Борис, снимая конëк и вручая Якову. — Пусть Анатолий Артëмович дальше катается, у него начало очень хорошо получатся, — с широкой улыбкой проговорил юноша и, показывая, что возражений не примет, пошëл собирать снег к краям катка. Когда спустя пятнадцать минут Васька продолжил сдвигать снег к краям — хотя, казалось бы, и сдвигать уже нечего — все понимали, что не в перфекционизме дело. Боится. Дождавшись, пока юноша дойдëт до края катка, друзья подобрались и окружили его. — Сейчас ты оставишь эту штуку и пойдëшь переобуваться. Точка, — не терпящим возражения тоном отчеканил Яков. — Но... — Точка. Васька будто уменьшился в размерах: опустил голову, ссутулился, прижал руки к туловищу. Толя взял его за руку, и тот с мольбой взглянул ему в глаза. — Анатолий Артëмович... Скажите, пожалуйста! — Бояться нечего. Мы тебя подстрахуем, если вдруг что. Тот принял поражение. До скамейки все четверо дошли так, словно боялись, что "пленник" сбежит. И сам "пленник" явно подумывал вырваться и побежать к ближайшему подъезду, но понимал: бесполезно. Как же повезло, что у них с Анатолием и размер ноги совпал! И, когда коньки были зашнурованы и у Васьки, и у Бори, все четверо вернулись на лëд. Вася держался крайне неустойчиво, и, не поддерживай его за обе руки, грохнулся бы быстро. Борис уже вновь нарезал круги, когда зарядившийся решимостью друзей Васька попросил отпустить его и дать попробовать самому прокатиться. Решимость не покинула его и тогда, когда через полминуты юноша оказался лежащим пластом на льду, а ещë через пять минут въехал в стенку. Дальше, пускай и не очень уверенно, он катался гладко. И ничто не поддерживало решимость продолжать кататься так, как мысль, что на него смотрят дорогие ему люди, а потом они, может, и скажут, что он хорошо справился. Посмеются над нежеланием выходить на лëд, и он сам тоже будет смеяться. — Ну, вы — как хотите, а я пойду... куда-нибудь, — вдруг выдал Яков. — Холодно уже, собачий холод просто. Все, усталые, но довольные, согласились. Повезло, что ближайший дом без домофонов. Спустя пару минут после того, как все вещи были собраны, все четверо по очереди прилипали к батарее, грея руки и, поднимая ноги, колени, и отлипали от неë. Термосы открыты, и горячий чай обжигал язык и горло. А ещë всех согревали впечатления от затянувшейся на два часа — против чего никто не был — прогулки. Варежки и перчатки покоились на батарее, руки — тоже, а подростки смеялись и говорили о том, что хорошо было бы снова так выбраться. Да, хорошо бы...