«Элизиум»

      Карты упали на зелёное сукно поразительным флеш роялем. Они блестели в до тошноты противном желтоватом свете, играя бликами на чёрных пиках, и казались пустым наваждением, туманом или бредом последнего сумасшедшего. Нереальные — в них верить не хотелось. Потому что если для удивлённо вздыхающих зевак они были не больше, чем элементом изысканного шоу, забесплатно предоставленного им прямо в центре игрального зала, то для Ван Ибо это был конец.       В прямом смысле.       Дальше — только пустота. Дуло пистолета или, быть может, ловко наточенное лезвие вычурного клинка. С рукоятью из слоновой кости и сверкающим каратами узором — непозволительно дорого, особенно для такой мелкой сошки.       Вокруг слышались смешки и перешёптывания, кто-то даже сожалел, заметив наконец, что на кону в этой партии стояли вовсе не фишки, но большинству всё же было всё равно, для них чужая жизнь — не более чем пустяк. Особенно если это жизнь какого-нибудь Ван Ибо, что пришёл сюда в потёртых джинсах и сношенных кроссовках. В приличное казино его бы даже не впустили, но здесь были совсем другие правила.       — Кажется, ты опять проиграл.       Этот голос был полон холода и тягучей сладости. Как карамель, слишком быстро застывающая на открытом воздухе. Он звучал глубоко, с небольшой хрипотцой и проблеском насмешки, раздражающей, но почему-то всё равно влекущей. Ван Ибо его ненавидел. Как ненавидел и того, кому этот голос принадлежал.       Его живот скрутило в спазме подступающей тошноты, глаза щипало непрошенными слезами, а сцепленные на краю стола пальцы покраснели от слишком сильной хватки. Тело казалось каменным и тяжёлым, совсем застывшим, как статуя какого-нибудь Микеланджело или Родена — роль распластанного на коленях девы Марии Христа ему, к слову, теперь подходила как никогда. Только оплакивать его было некому, и колени свои подставить — тоже.       Человек, что сидел напротив, был похож на среднестатистического любителя излишнего пафоса и лоска, ему бы прозвище какое-нибудь надменное, говорящее, вроде Джокера или Короля пик, но имени своего он, к удивлению, никогда не скрывал. Сяо Чжань всегда представлялся первым. Тянул губы в обманчиво приветливой улыбке, поплотнее натягивал на изящные пальцы перчатки и, без особого интереса перебирая колоду, предлагал сыграть. На это велись. И не просто многие, нет — все, без исключений. Ван Ибо тоже. Попался, как глупый мальчишка, обманувшись тёплым взглядом и мягким движением обтянутых дорогой тканью плеч. Потому что стоило Сяо Чжаню получить согласие, как улыбка тут же превращалась в оскал, глаза прищуривались, а пальцы — плавные и манящие — отточенным движением передавали карты дилеру. Бежать было некуда — врата в ад открылись.       Свой первый день в «Элизиуме» Ван Ибо предпочёл бы забыть (как и все последующие). Кровь, остервенело кипя, текла по венам, в голове было пусто, и жизнь снова казалась оконченной. В карманах — жалкая сотка, с работой снова обломалось, а маячащая на горизонте голодная смерть колючим страхом щекотала изнутри. Умирать вот так не хотелось. Как и бросать Сынёна, за которого нужно было внести залог, иначе гнить ему среди сырых стен, если удача не решит повернуться к ним лицом. А она не решит, она всю жизнь только и делала, что отворачивалась, надменно смеясь над их жалкими попытками выжить. И они справлялись, ей же назло, пока не всплыло вдруг, какой ценой. Ван Ибо не знал, а Сынён и не планировал рассказывать, пока за него это не сделали копы. В тот момент жизнь разделилась на «до» и «после», а потребности, и без того сведённые к минимуму, теперь стали ограничиваться лишь едой. Ибо перетерпит, а вот Сынён без денег и хорошего адвоката вряд ли протянет.       Тогда был дождливый четверг, лило как из ведра, а ветер холодной волной пробирался сквозь узкие переулки. Дул в спину, щипал затылок и настойчиво путал волосы, но сил у Ван Ибо не осталось даже на раздражение. Он был вымотан и не знал, что делать дальше, жизнь казалась ему бесполезным существованием, и он бы, наверное, уже давно от неё избавился, если бы не ежедневные мысли о хранившихся всё это время у него под носом наркотиках и провонявшем сыростью изоляторе. Умирать было нельзя. Не тогда, когда от него зависела чужая свобода.       В «Элизиум» обычно просто так не забредали, о нём узнавали из сплетен и тихих перешёптываний, из газетных заголовков, пестрящих громкими предположениями, и не каждому доступного даркнета. А Ван Ибо забрёл. Запутался в переулках, ведомый лишь гневом и собственным бессилием, и упёрся взглядом в кованый забор, за которым, словно взявшийся из ниоткуда, возвышался высокий особняк. С резными колоннами, высокими ступенями и полукруглой рамой французских окон. Он удивлённо поглазел пару минут и думал уходить, но не успел развернуться в сторону приведшей его сюда дороги, как его крепко схватили за руку. Это был высокий мужчина с фарфорово-белой кожей и широким разлётом густых бровей. И когда он успел выйти?       — Прошу, господин, — мужчина расплылся в учтивой улыбке, — не уходите. Я могу предложить вам попытать удачу.       Звучало это как что-то, от чего непременно требовалось бежать как можно скорее, но Ван Ибо был настолько разбит и подавлен, что сил на сопротивление у него попросту не было. К тому же слово «удача» ему понравилось. Он всё ещё надеялся однажды поймать эту чертовку за хвост.       Внутри было не менее вычурно, чем снаружи: дорогие ковры, антикварная мебель и бар с элитным алкоголем. Мимо сновали люди в роскошных нарядах, на которых даже без бирки была прекрасно заметна их цена, а разодетые в классику официанты без конца разносили по всем залам шампанское, меняя пустые бокалы на полные и с улыбкой подливая чего-нибудь недешёвого уже изрядно подвыпившим посетителям. Ван Ибо чувствовал здесь себя чужим. У него не было ни денег, ни пиджака с последней недели моды в Париже, он был всего лишь простым Ван Ибо, парнем, привыкшим, что жизнь к нему добра никогда не бывает. Он глазел на вертящиеся круги рулеток, пестрящие перед глазами красно-чёрными квадратами, на шуршащие в умелых руках опытных игроков карты и думал о том, что согласиться прийти сюда — идея плохая. Проиграть последние гроши не хотелось, но мужчина всё вёл его и вёл, протискивая через толпу занятых светской беседой клиентов. Остановились они только у самого бара, где бармен ловко вертел бутылки, быстро разливая по стаканам алкоголь, а у края, откинувшись на стойку спиной, сидела темноволосая женщина.       Её звали Вивьен, и она казалась настоящей посланницей ада, с цепким взглядом и самодовольным изгибом неизменно красных губ. Когда она отвлеклась от своего виски, потревоженная спокойным голосом швейцара, Ван Ибо показалось, что живым он отсюда не выйдет. И не зря.       Эти глаза были дикими, а царящая вокруг неё аура ощущалась убийственнее любого револьвера. Находиться здесь — рядом с ней — было опасно, он уже знал это, хотя она не успела сказать ему и слова, только улыбалась, щурясь и внимательно изучая. Хотелось сбежать, но ноги стали совсем ватными, да и вряд ли бы ему позволили.       — Очаровашка, — наигранно сладко протянула она, зажав между зубами сигарету, — оставь нас. Думаю, нам есть о чём поговорить.       Ван Ибо был с ней категорически не согласен, но перечить и спорить не решился — струсил, понимая, что он уже превратился в её добычу. Он стал ею с тех самых пор, как свернул в этот переулок, запутавшись в сокрытых тьмой дорогах, серых и промозглых.       Ему любезно предложили выпить. Вивьен усмехнулась, щёлкнула пальцами, подзывая к себе бармена, и попросила плеснуть ему бурбона. Ибо отказываться не стал. Послушно принял стакан, вежливо поблагодарил и присел рядом, на указанный ею стул.       Она говорила много, но ни разу не запуталась в словах, словно знала их все наизусть, словно была уверена в каждой букве и слоге и понимала, что за её длинным рассказом никогда не последует отказ. Вивьен предложила ему заработать. Снова оглядела с ног до головы и, недовольно хмыкнув, сказала, что деньги ему нужны однозначно, это видно невооружённым глазом. Ибо не стал отрицать. Продолжал молча цедить свой бурбон, ожидая, что же ему в итоге предложат.       Поначалу в её словах не было ничего необычного — рулетка, покер, блэкджек, в общем-то, стандартный набор любого казино, которые Ван Ибо всегда обходил десятой дорогой, прекрасно понимая, что погрязнуть в кисло-сладком азарте и не выбраться было проще простого. Потом она смолкла, потянувшись за ещё одной сигаретой. Щёлкнула зажигалкой, сделала несколько первых горьких затяжек и с ухмылкой вернула своё внимание к нему.       — Но это не всё, — Вивьен нарочито медленно стряхнула пепел, — у нас есть одна особенность. Мы принимаем не только деньги.       Наверное, после этого стоило бежать. Наплевать на приличие и натянутую вежливость, на опасность и расставленную в углу каждой комнаты охрану — сорваться с места и скорее уносить ноги, пока не выберется из этого переулка, района и, быть может, даже города. Потому что ничего хорошего это не сулило, ни уточнение о загадочной «особенности», ни эта странная ухмылка, что теперь окрашивала лицо не только самой Вивьен, но и притихшего за её спиной бармена. Но он остался. Сглотнул тяжёлый ком, почему-то наивно думая о том, что никаких других вариантов у него всё равно нет, и молчаливо кивнул в ответ, давая понять, что он, в общем-то, готов слушать дальше.       Вивьен это обрадовало.       Она прищурила глаза и огладила его предплечье длинным ногтем, приговаривая, что ей нравится его решительность. Это был не флирт, она вела себя так со всеми. Всего лишь маленькая психологическая уловка, способная скрыть от окружающих её настоящих демонов. Жадных и беспощадных, гонящихся лишь за деньгами и кровью.       Когда ему принесли обёрнутый в кожаный переплёт устав, Ван Ибо не мог поверить своим глазам. Перечитывал последнюю страницу снова и снова, надеясь, что ему показалось, но реальность всё же оказалась куда хуже его самых смелых предположений. В «Элизиуме» и правда принимали не только деньги — всё, что угодно, помимо них, лишь бы от этого была польза. Ставкой могло быть золото высокой пробы, семейная реликвия прошлых веков и… жизнь. Твоя собственная — слишком жалкая и мало что значащая, но для Вивьен и её прихвостней отчего-то желанная.       Кожа покрылась противным морозом, а страх внутри перестал быть всего лишь маленькой тревожной щекоткой, он разрастался и распускал корни, дырявя внутренности и парализуя мышцы. Верилось во всё это с трудом. Таинственный дом и не менее таинственная женщина с ярко-красной помадой казались ему бракованным плодом чьей-то больной фантазии. Страшной историей, придуманной для детей сварливыми родителями, чтобы сбить спесь и приучить к порядку, или нереалистичным сценарием, за который потом обязательно дадут что-нибудь вроде Оскара, — экшена и драмы там будет с головой. Но бумага под пальцами ощущалась абсолютно реально, а происходившее с трудом тянуло даже на бредовый сон. Он чувствовал запах бурбона из своего стакана, помнил прикосновение острого ногтя, различал звуки и голоса — это и правда происходило с ним, на самом деле, без криво прописанных сюжетных поворотов и дешёвых спецэффектов.       — Это необязательно, — она двинула плечами, разминая затёкшие мышцы, — только по твоему желанию. Но шанс неплохой, согласись? В любом другом заведении тебя бы выперли после потери последнего цента, а здесь у тебя ещё будет возможность отыграться.       — Ценой собственной жизни? Разве это равносильно?       — Милый, — Вивьен недовольно вздохнула и нахмурила подведённые чёрным карандашом брови, — здесь мы не задаём глупые вопросы. Ты либо принимаешь правила игры и остаёшься, либо уходишь.       Она блефовала, Ван Ибо знал. Из таких мест нельзя уйти просто так, разве что вперёд ногами или по частям в больших мусорных пакетах. Поэтому выбора у него особо не было — он уже попался на этот крючок, теперь оставалось только барахтаться и надеяться, что ему дадут ещё хоть немного пожить, а не пустят на суп в первый же день.       Сначала он просто бродил. Смотрел на лица откровенно веселящихся людей, изредка ловя на себе странные взгляды — оно и ясно, куда его выцветшему худи до их до блеска начищенных туфель, — и восхищённо наблюдал за сменяющими одна другую партиями в покер. Карты шуршали и раскрывались загадочным веером в руках мерно потягивающих вино игроков, манили и просили присоединиться, хлебнуть глоток призрачной удачи. Ван Ибо долго обходил этот зал стороной, начинал с рулеток и мелких ставок, но существенных денег это не приносило, только попусту тратило его утекающее сквозь пальцы время, которого с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Наверное, он бы мог попробовать и сразу, но страх подсесть был куда больше давящей жажды сорвать куш — что он будет делать, если захлебнётся этим азартом? Если станет жить лишь ставками и порочным кругом комбинаций, уповая на масти, как на что-то святое? Он не мог позволить себе такой роскоши, иначе Сынёну точно несдобровать, как и ему самому — рано или поздно последняя страница кодекса сыграет с ним злую шутку.       Впервые Ибо решился сыграть дождливым ноябрьским вечером. Посетителей было немного, и стол, расположенный прямо в центре одного из залов, скучающе пустовал. Лишь один человек вертел между пальцами карты, ожидая, когда кто-нибудь всё же осмелится к нему присоединиться.       Он всегда был здесь, за этим столом, облачённый в безупречный чёрный костюм, что ни разу не повторялся. Сидел во главе и распоряжался игрой, как хотел, словно не был всего лишь простым завсегдатаем. Мягко улыбался, топил в своём тёплом взгляде и, протягивая руку для знакомства, предлагал сыграть, с лёгкостью и изяществом обводя вокруг пальца каждого встречного. Потому что эта улыбка скрывала за собой настоящие клыки хищника, цепкие и острые, готовые в любой момент начать рвать плоть.       Но, тем не менее, его здесь всё равно любили. Играли с ним изо дня в день, безбожно проигрывая целые состояния, и чувствовали себя при этом превосходно — будто бы их поцеловал сам бог. Вивьен его обожала не меньше. Ещё бы, он приносил ей недурные проценты, но что-то подсказывало Ибо, что дело было не только в этом. Что даже она, стойкая и железная, умеющая вертеть окружающими ничем не хуже, не смогла устоять перед этими чарами. Пала очередной жертвой к его ногам, которой, в отличие от остальных, ещё и приплачивали за слабость.       — Отчего такая печаль на лице? — Ван Ибо вздрогнул, когда услышал за своей спиной этот мелодичный голос. — Сегодняшний вечер кажется вполне приятным.       — У меня не бывает приятных вечеров, — эти слова вышли грубее, чем ему хотелось бы, но брать их назад или извиняться за отсутствие должного такта он не собирался.       — Звучит тоскливо, — снова плавно и непозволительно певуче, даже тихая музыка, что играла на фоне, не могла сравниться с этой сладкой речью. — Меня зовут Сяо Чжань. Не хочешь сыграть?       После этих слов и без того жалкая жизнь Ван Ибо была обречена.       Ему предлагали не сыграть, нет. Ему предлагали подписать настоящий смертный приговор, вот только не кому-то чужому и провинившемуся, а самому себе. Расписаться кровью, отдав всего себя на растерзание, — и тело, и душу, и бесполезные кости.       Ибо вздохнул и несмело оглянулся. Сяо Чжань улыбался и выглядел расслабленным, с виду и не скажешь, что через считанные секунды он превратится в зверя.       — У меня мало фишек.       — Нестрашно. Ты ведь играешь со мной, а не с казино. Я принимаю любые ставки.       — Любые? — эти слова его почему-то развеселили.       — Даже самые смелые.       О том, что именно подразумевал под этим Сяо Чжань, он знать не хотел. Не тогда, когда кровь в жилах начинала бурлить лишь от одного его взгляда, а в горле сохло сильнее, чем у самого отчаянного жаждущего.       Ван Ибо совершил большую глупость. Поджал губы, опасливо шагнул вперёд и бросил на стол скудную горсть оставшихся фишек. Он не понимал, зачем Сяо Чжаню это понадобилось, ведь поиметь денег с него не получится, но разбираться в его мотивах было сродни попыткам раскрыть убийство без улик и свидетелей — возможно, но маловероятно.       Каждая вена вместо крови наполнилась безумным сумасшествием, которое теперь так отчаянно качало его загнанное сердце. Он не знал, зачем согласился. Зачем позволил себя обмануть и сковать по рукам и ногам кандалами из разношерстных мастей. Ему бы плюнуть на принятую ставку и улизнуть, пока карты ещё не раздали, но с места он подняться больше не мог, его словно приклеили, догадавшись о трусости этой мелочной души, что слишком отчаянно мечтала умереть и вместе с тем была готова цепляться за жизнь изо всех сил, пусть и осталось их совсем немного — даже мертвец посочувствует.       Дилер мешал колоду, путая ранее перебираемые Сяо Чжанем карты, и его каменное лицо не выражало при этом никаких эмоций. Он казался молчаливым приспешником ада, стражем, что терпеливо стоял за спиной и помогал Дьяволу делать свою работу, пока этот самый Дьявол отрешённо цедил шампанское и не спешил менять улыбку на холодный оскал.       Первую партию Ван Ибо проиграл. Удача решила насолить и тут: собираться в выигрышные комбинации карты не хотели, смеялись ему в лицо разными мастями и цифрами, тихо приговаривая, что надеяться здесь не на что. А вторая ему даже не светила — фишек хватило только на один раз.       — Сегодня удача снова на моей стороне, — Сяо Чжань постучал пальцами по тонкому стеклу бокала, стирая тканью перчаток запотевшие разводы. — Попробуй в следующий раз. Ты знаешь, где меня найти.       Ибо кивнул и поднялся, проскрипев ножками стула по дорогому паркету. Во взгляде Сяо Чжаня не было ни капли сочувствия, только лёгкое самодовольство и скупое удовлетворение — он был рад, и совсем далёкая от привычных ему цифр сумма выигрыша его совсем не смущала. Будто ему доставляли удовольствие вовсе не деньги, а опьяняющее и дурманящее чувство превосходства. Обманчивая иллюзия владения чужими жизнями.       Через неделю они снова встретились. Сяо Чжань сверкал дорогими запонками и выглядел утомлённым — играющие с ним партию мужчины абсолютно не умели блефовать, но почему-то упёрто продолжали это делать, принимая его молодость и внешнюю мягкость за глупость и неопытность. Ван Ибо мог только усмехнуться и посочувствовать — зрелище было занятным.       Когда карманы быстро потерявшей всю свою спесь компании оказались пусты, очередь дошла и до него. Сяо Чжань приветливо кивнул и покрутил надетое поверх бархатной перчатки кольцо. Оно блестело не меньше запонок и думать о его цене было не менее страшно, чем о своём грядущем проигрыше.       — Присаживайся, — Сяо Чжань указал рукой на место напротив, — развлечёшь меня немного. Эти скупердяи были такими скучными, что я едва не заснул прямо посреди игры.       — И всё равно выиграл.       — Разумеется, — он усмехнулся, приподняв уголок губ вверх, — я всегда выигрываю.       — Ты ведь не расскажешь, если я спрошу, в чём твой секрет?       Сяо Чжань тихо рассмеялся. Теперь он и правда выглядел куда веселее.       — Секрет в том, что никакого секрета нет, Ибо.       — Не помню, чтобы я тебе представлялся.       — Не помню, чтобы мне требовалось чьё-то представление.       Ибо чувствовал себя наркоманом. Он медленно подсаживался на то, на что подсесть так боялся, но поделать с собой ничего не мог, впускал эту иглу ещё глубже, позволяя накачать себя снова. Чтобы перед глазами плыло, а в теле была лишь томящая слабость, сладкая и желанная. Потому что виною всему был вовсе не покер, виною всему были эти тёмные глаза, нежные, но беспощадные, съедающие до потрохов своим пламенем.       Фишки исчезали, даже не успевая пополняться, он делал ставку за ставкой, словно был опьянён и ничего не соображал, но на деле же его голова была чистой и ясной. Просто он впустил в неё Дьявола, и тот, чувствуя себя как дома, уже успел там обжиться. Взял верх над телом и сознанием и повелевал им, как безвольной марионеткой, дёргая за тонкие верёвки. Сначала вверх, потом вниз. Вправо и влево. А потом заново, и так до тех пор, пока дёргать уже будет не за что.       Ван Ибо снова проиграл всё, что у него было. Добровольно отдал это в руки хитро щурящегося Дьявола, что сидел напротив и смотрел на него как на глупого шута, гораздого только биться головой об стену да падать с лестницы, думая, что это смешно. Но внутри почему-то не было ни грусти, ни сожаления, только кипящий азарт, толкающий его ещё дальше, томно шепчущий, что ему мало, ему нужно больше, и Ван Ибо должен позволить ему это больше взять. И позволил бы, но ставить больше было нечего. Всё, что у него осталось, — лишь его жалкая жизнь, которую так просто всучать кому-то в руки он был не готов. Даже если знал, что эти руки всё равно когда-нибудь её заберут — рано или поздно.       Теперь он ходил сюда каждую ночь, вызубрив дорогу настолько, что она казалась вбитой под кожу. Денег по-прежнему было немного — мелкие подработки обеспечить ему нормальный заработок не могли, — но Сяо Чжань не врал, когда говорил, что принимает любые ставки. Встречал его с привычной улыбкой, предлагал выпить и начинал игру, по-прежнему не теряя покровительства Фортуны.       Это было похоже на чёртово колесо, на обжигающие круги ада, карающие его за все грехи, и Ван Ибо не знал, на каком он застрял. Приходил, менял деньги на фишки и садился за стол, особо ни на что не надеясь. Позволял втоптать себя в грязь, позволял высосать из себя всю душу, до дна, до последней капли, чтобы он испил его полностью, как пил шипящее шампанское, сладкое, но всё равно пьянящее.       У него больше не было жизни, он не чувствовал, что дышит и передвигается, чувствовал только жажду, режущую до боли потребность в этой линии плеч и длинных пальцах. В цепком взгляде и диком оскале, в плавном изгибе ресниц, влекущих и трепещущих, и даже в тонких запястьях, обнажённую кожу которых ему так и не посчастливилось увидеть, — их всегда скрывали перчатки и туго натянутая ткань рубашки, прятали, не давая рассмотреть. И зависимость эта была настолько сильной, что он ощущал, как внутри вместе с тягой начинала разливаться злость. Бурная, острая, дурманящая. Она царапала сердце и лёгкие, противным червём пробиралась под кожу, оставляя на ней синяки да кровавые ссадины, спускалась в желудок, вызывая тошноту.       А Сяо Чжань всё вертел им, как вздумается, продолжал раскладывать на зелёном сукне причудливые комбинации, обходя его то каре, то стрит флешем. Усмехался и вынуждал продолжать лишь одним взглядом, не давая опомниться и сдвинуться с места.       Ибо казалось, что он сошёл с ума. Совсем потерял себя, одержимый его демонами.       Его тяга разливалась по венам ядовитой ненавистью, травила кровь жаждой мести, расплаты и реванша, давила на мозг безграничным чувством вины. Он метался от одного к другому, мечтал придушить Сяо Чжаня, сжав руки на этой длинной смуглой шее, и вместе с тем едва сдерживал себя, чтобы не толкнуть его прямо на этот стол. Подмять под себя, захватить в свой плен мягкие губы и целовать до тех пор, пока он не сдастся. Пока не признает, что его флеш рояль здесь бессилен.       Он мечтал от этого избавиться, каждый день отчаянно твердя, что так продолжаться больше не может. Сяо Чжань забирает себе не только все его с таким трудом заработанные деньги, он забирает себе и всего его, медленно обгладывая до косточек. Он хочет сожрать его полностью, поглотить и впитать в себя, все они там этого хотят, и танцевать под их дудку равнялось суициду.       Сяо Чжань погубил не одного человека — Ибо знал. Видел своими глазами, как те, теряя голову, в бреду ставили на кон всё. Сначала фишки, а потом — и свою жизнь, глупо надеясь отыграться, вырвать победу из лап самого Дьявола. Но победить его не смог бы даже сам бог, и они, проливая последние слёзы, покидали «Элизиум» в сопровождении экзекутора. Что было дальше, он не знал, но, скорее всего, их пускали на органы — Вивьен не была дурой, возможность заложить здесь свою жизнь была в уставе не просто так, а какой ей прок с пустой траты пуль? Только убытки, не более.       И Ибо будет следующим, если не остановится, трудно было не догадаться. С каждым своим визитом в «Элизиум» он всё больше походил на тех, кому всё это время сочувствовал, молчаливо оплакивая их загубленные жизни. Нужно было останавливаться, вот только тормоза здесь, кажется, были не предусмотрены.       Теперь перед ним лежал впечатляющий флеш рояль, а перед глазами стремительно пронеслась вся жизнь — не особо яркая и бедная на воспоминания, но всё же важная и, как оказалось, ценная. Однако думать об этом уже было поздно, не тогда, когда он собственноручно отдал себя в лапы зверя.       Руки тряслись, грудь спёрло тревогой, не давая дышать. Ему бы упасть на колени да молить Сяо Чжаня о пощаде, но вместо этого он, утопая в собственном яде, думал о Сынёне. О том, что его убьют, а он просидит за решёткой до конца дней, так и не узнав, что же с ним случилось. Может, оно и к лучшему — Ибо ругал его за доставку наркотиков, а сам оказался ничем не лучше. Проиграл собственную жизнь в покер, пригвождённый к месту насмешливым взглядом.       Бокал с шампанским в руках Сяо Чжаня блестел в свете изысканной люстры и играл шипящими пузырьками. Сам Сяо Чжань мягко улыбался, никто, посмотрев со стороны, и не подумал бы, что он только что выиграл в очередной партии чью-то жизнь. Его взгляд не изменился, а поза осталась всё такой же расслабленной, выходит, он и правда был настоящим Дьяволом.       С каждой минутой перешёптывания становились всё громче, они давили на Ибо не меньше собственного чувства вины, и он уже давно попросил бы их заткнуть свои паршивые пасти, если бы мог сказать хоть что-нибудь. Если бы мог сдвинуться с места и почувствовать в своём теле хоть какие-то признаки жизни. Сейчас же он ощущал себя живым трупом — мышцы окаменели, дар речи исчез, а зрение начинало подводить, плыло и отказывалось фокусироваться. Ему, наверное, и экзекутор был не нужен, он прекрасно справлялся и сам.       Когда к нему подошёл тот самый швейцар, с которого всё и началось пару месяцев назад, Ибо даже не смог на него посмотреть. Его настойчиво трогали сильными руками, пытались поднять и выпроводить, чтобы затолкать в машину и отвезти туда, где от него останется только мясо, но Ибо по-прежнему никак не откликался, думая лишь о том, как, оказывается, хорошо он раньше жил. Пока на его пути не появился этот швейцар, толкнувший его прямо в руки Дьявола. Он уже тогда всё знал — не мог не знать, — видел, что Ибо нежилец, и решил устроить за его счёт представление. Спектакль, где главную роль отдали даже не ему, — Сяо Чжаню, сумевшему дожить до конца второго акта.       — Постой, — Сяо Чжань со стуком поставил опустевший бокал на поднос подошедшего официанта, — он проиграл мне. Я сам решу, как распорядиться его жизнью.       — Но…       — Вивьен не против. Или ты хочешь обсудить это с ней?       Его голос звучал по-прежнему плавно, но теперь в нём угадывались яркие проблески стали и настойчивости. Он не говорил ничего угрожающего, но между этих строк ненавязчиво читалось понятное даже последнему дураку «будешь мне перечить — отправишься на тот свет сам». И мороз шёл по коже ещё сильнее.       Ван Ибо хотелось зайтись безумным хохотом. Захлебнуться приступом собственного смеха, чтобы закончить наконец свои страдания — быстро и безболезненно, без излишней драмы. За его жизнь грызлись, как за последнюю пачку чипсов в супермаркете, — какая ирония. Зато это прекрасно напоминало ему, кто он на самом деле: всего лишь жалкая пешка, чья жизнь и выеденного яйца не стоит, достойная быть только марионеткой, которой легко управлять. Лучше бы он сдох до этого. Влез в петлю или наглотался таблеток, что угодно, лишь бы не сидеть сейчас здесь, чувствуя, как его невесомо тянут за руки, стараясь разорвать на две части.       Швейцар недовольно цокнул, но начинать скандал не стал, знал, что за это по голове его никто не погладит — Вивьен и правда позволяла Сяо Чжаню многое. Он убрал руки с его плеч и скрылся в расступившейся толпе, всё ещё наблюдавшей за разворачивавшейся перед их глазами развязкой.       — Идём, — Сяо Чжань поднялся со своего места, сдержанным движением поправив расстёгнутый пиджак.       И Ибо шёл. Его тело теперь как будто подчинялось исключительно ему, сбросило тяжёлые каменные оковы, услышав немой приказ в его ровном тоне, и позволило ему встать, бездумно передвигая конечностями. Он даже не забрал в гардеробе свою куртку — вышел за ним в одной футболке на улицу, не чувствуя ни холодного ветра, ни неприятной сырости.       Сяо Чжань поймал такси. Затолкал его внутрь, касаясь замёрзшей кожи голых рук своими обтянутыми чёрным трикотажем пальцами, и уставился в окно, больше не обращая на него никакого внимания. На первый взгляд он мог показаться расслабленным и спокойным, но скрытая пиджаком и шёлковой рубашкой линия плеч была напряжена до предела, а колени едва заметно тряслись. Ван Ибо же было не до него и его тараканов — он думал о том, что будет с ним дальше. Как Дьявол решит разделаться с его ничего не стоящей жизнью и кому именно пересадят его почки и сердце. Как справится с этим Сынён, потеряв единственного человека, что заботился о нём и мог помочь. А как переживут его смерть ютящиеся недалеко от их дома коты, которых он, сам нередко недоедая, каждый день подкармливал ещё свежими остатками из холодильника, с детства усвоив одну простую истину, — чужих бед не бывает, даже если это всего лишь голодные четвероногие. Потому что сегодня голодают они, а завтра это можешь быть уже ты. И каждому на их месте хотелось бы увидеть чью-нибудь протянутую руку, которая несмело почешет за ухом, положит рядом дешёвых сосисок и даст понять, что ты не один, за твою жизнь, помимо тебя самого, готов бороться кто-то ещё. Неважно, как сильно и настойчиво, важно, что готов. Стоит рядом и думает, чем мог бы помочь ещё.       Автомобиль остановился у ничем не примечательной высотки, Ван Ибо даже не знал, что это за район, ему здесь бывать не приходилось. Сяо Чжань улыбнулся водителю своей обманчиво тёплой улыбкой и выудил из кармана пиджака сложенную вдвое купюру. Это было многим больше озвученной суммы, но он попросил не утруждать себя поиском сдачи, сдержанно поблагодарил и вышел на улицу, сделав глубокий вдох. Ибо вылез следом. Потоптал кроссовками ещё не успевший растаять снег и оглянулся, но ни яркие фонари, ни бледно-жёлтые окна, горящие в доме то тут, то там, ни о чём ему не говорили.       — Не отставай, — Сяо Чжань двинулся с места и направился к входу, оставляя отпечатки своих туфель на хрустящем снегу. Только сейчас Ибо заметил, что он, вообще-то, тоже был одет не по погоде, но тут же прогнал эти мысли, потому что Дьяволы наверняка не мёрзнут, как и не горят в огне.       Идти за ним было нестрашно, Ибо разучился чувствовать что-либо ещё в тот момент, как решил отыграться, сделав свою последнюю ставку, и сейчас он был простой оболочкой, готовой делать всё, что ему скажут. А ведь это было глупо — он мог бы сбежать. Сяо Чжань не связал его по рукам и ногам, не схватил за шкирку, волоча за собой, он даже не взглянул на него ни разу с тех самых пор, как они оказались за коваными воротами «Элизиума», отсел подальше в такси, прикипев взглядом к окну, а теперь вырвался на несколько метров вперёд, даже не думая оглядываться. У Ван Ибо был шанс, такой нужный и такой желанный. Он мог свернуть со своего пути и рвануть в сторону, не боясь ни упасть, ни поскользнуться, мог забежать в круглосуточный супермаркет, который был совсем рядом и призывно сверкал длинной вывеской, мог даже успеть нагнать едва тронувшегося с места таксиста, забраться обратно в машину и попросить отвезти его домой. Но он продолжил идти, сверля взглядом узкую спину перед собой. Ему даже не было противно от самого себя и своей беспомощности, он уже сдался, приняв свой приговор как должное.       В квартире было тепло и пахло чем-то фруктовым, на стенах висели картины, обрамлённые рамами из выкрашенного в чёрный дерева, а прямо посреди ковра лежала кошка. Она широко зевнула, потревоженная шумом, и уставила на них два любопытных глаза.       Сяо Чжань разулся, стащил с себя пиджак и упал в кресло. Его лицо по-прежнему оставалось невозмутимым, но Ван Ибо отчётливо слышал в его дыхании напряжение. Что делать ему — он не знал. Стащил кроссовки и подпёр плечом дверной проём, не осмеливаясь войти, он здесь всё же не гость, а пленник. Ждущий казни заключённый.       — И что мне с тобой делать, Ибо?       Он и правда был потрясающим игроком, искусно блефовал даже здесь, в собственной квартире, без карт и пестрящих фишек. Держал осанку, смотрел уверенно и не позволял голосу дрожать, но Ибо уже раскусил его и спектакль этот был бесполезен.       — Если ты спрашиваешь о том, как бы я предпочёл умереть, то яд кажется неплохой идеей.       — Совсем спятил?       — А что? — он начинал закипать, сам не понимая, почему вообще так реагирует, ещё минутой ранее у него не было сил даже на побег, а сейчас ему отчаянно хотелось кричать. — Ты, кажется, выиграл мою жизнь, или у господина Сяо Чжаня слабая память?       — Почему это звучит так, будто ты в чём-то меня обвиняешь? Ты сам пришёл в казино и сам решил продолжить играть дальше, я не заставлял тебя делать ставку.       Сказать ему было нечего. Сяо Чжань был прав, и это раздражало. Он сам пустил всё под откос, сам пришёл в «Элизиум», даже не попытавшись отделаться от Вивьен, и жизнь свою он тоже поставил сам, его никто не заставлял, у него был выбор, он мог встать и уйти, чтобы заработать денег и, как это бывало обычно, прийти на следующий день, но он настолько погряз в своей жажде растоптать эту надменную ухмылку, что позволил себе пойти дальше, ступить за грань. Позволил пьянящему азарту, что всё это время разливался внутри, наконец-то взять верх, сдался ему на милость, добровольно всучив своё бренное тело Сяо Чжаню. А теперь кричал на него, кипя от злости, вот только злиться нужно было вовсе не на него — на себя самого и свою чёртову слабость.       — Прости.       Он вздохнул и всё-таки прошёл в гостиную, не дождавшись приглашения. Упал на мягкий диван, уткнулся затылком в спинку и думал, насколько жалко он сейчас, должно быть, выглядит.       — Мне не нужна твоя жизнь, Ибо.       — Тогда почему ты меня забрал?       — Потому что иначе ты был бы уже мёртв.       Резонно. И не поспоришь ведь.       — И что ты собираешься со мной делать?       — Так спрашиваешь, будто я знаю.       — Я хорош в кормёжке кошек.       — Напрашиваешься ко мне на работу? — Сяо Чжань усмехнулся, приподняв одну бровь.       — Пытаюсь придумать, как ещё могу отплатить тебе за спасение моей жалкой шкуры, — Ибо пожал плечами и прикрыл глаза. Больше всего на свете ему хотелось сейчас провалиться в сон и никогда не просыпаться, чтобы не было больше всех этих проблем и острых углов, из которых ему каждый раз приходилось выбираться. Но мысли снова возвращались к Сынёну. Даже стыдно стало, что ещё недавно он готов был принять свою смерть, совсем позабыв о том, что в нём, вообще-то, нуждаются.       — Ты что, всё в этой жизни измеряешь только деньгами? Мне не нужна никакая плата, Ибо, мне вообще от тебя ничего не нужно. Я мог тебя спасти, и я это сделал. Моя совесть чиста. Теперь ты можешь делать всё, что тебе захочется: вернуться в казино и проиграть самого себя кому-нибудь, кто без колебаний вышибет тебе мозги, или понять наконец, что жизнь мастями не ограничивается.       — Так ты привёз меня сюда читать морали?       — Иди к чёрту. Я не заставляю тебя себя слушать.       И Ван Ибо, наверное, действительно ушёл бы, если бы не ещё один вопрос, что теперь, после его слов, слишком назойливо вертелся в голове.       — Если ты такой благородный, то почему помог только мне? Я ведь видел ребят, что были до меня, их увезли и не вернули, а ты просто сидел, продолжая распивать шампанское.       Руки Сяо Чжаня, по-прежнему облачённые в перчатки, с тихим шуршанием сжались на подлокотниках. В глазах снова вспыхнул тот самый огонь, который пёк и обжигал до шрамов, а грудная клетка двинулась в глубоком вдохе.       — Потому что их бы уже ничего не спасло.       — Почему?       — Они жили только игрой, а ты играл, чтобы жить.       Его голос не дрогнул, но взгляд смягчился. Ван Ибо смотрел и не понимал, что за человек перед ним сидит, — Сяо Чжаня бросало от Дьявола до Ангела, и он менялся прямо на глазах.       Эти слова вызвали у Ибо улыбку. Горькую и совсем разбитую — он ведь и правда ходил в «Элизиум» ради этого, мечтая, что однажды всё же сумеет сорвать большой куш и им с Сынёном больше не придётся беспокоиться ни об адвокате, ни об изоляторе. А потом появился Сяо Чжань. Улыбнулся, перебросил в руках карты и предложил сыграть. Заманил его в свои сети, сделав безумным игроманом.       — В игре легко потеряться, и я не виню ни их, ни тебя. Но им бы моё спасение не дало ничего, а у тебя ещё есть шанс. Я же вижу, что ты о чём-то думаешь. И это что-то вряд ли имеет отношение к картам, я прав?       Ибо не ответил. Вместо этого скосил глаза на подлокотники и, задумчиво прищурившись, спросил:       — Почему ты носишь перчатки даже дома?       Лицо Сяо Чжаня снова изменилось, стало потерянным и совсем сникло, даже огонь в глазах перестал пылать, превратившись в тлеющие угли. Он поднял к своим глазам правую руку, о чём-то напряжённо размышляя, а потом ухватился зубами за указательный палец и медленно потянул ткань вверх.       Ван Ибо тяжело сглотнул.       Это было… горячо.       Он даже подумал, что был бы не против повторить это самостоятельно, но то, что оказалось скрыто под перчаткой, выбило из головы все порочные мысли. А вместе с ними — и воздух из лёгких.       Рука Сяо Чжаня была испещрена шрамами. Тонкими, толстыми, длинными — разными. Их было много, они оплетали изящные пальцы, спускались к ладони и уходили вверх по запястью, как ловкие змеи, гибкие и опасные. Какие-то из них были круглыми, и Ван Ибо, повидавший за свою не лучшую жизнь немало, прекрасно знал, откуда они взялись. Кто-то тушил об эти утончённые кисти сигареты, уродуя и навеки клеймя чувствительную кожу.       — Не у одного тебя в жизни бывали трудности, — Сяо Чжань тихо хмыкнул, не поднимая на него глаз. Он всё смотрел и смотрел на свою руку, будто действительно скрывал её под тканью целую вечность и успел позабыть, как она выглядит. — Через них нужно уметь перешагивать. Это сложно, но и в покер играть не легче.       Теперь Ван Ибо чувствовал себя идиотом. Он считал Сяо Чжаня Дьяволом, а тот, оказывается, всего лишь умело носил маску с рогами, пряча за ней свои печали и страхи.       — Возвращайся домой, Ибо. Уже поздно. Я мог бы предложить тебе остаться у меня, но знаю, что ты откажешься, — его губы изогнулись в улыбке, едва заметной, но по-настоящему тёплой; она больше не выглядела фальшивой и обманчивой, и это странным образом делало его холодное лицо ещё красивее. — Лучше тебе больше не возвращаться, потому что в следующий раз спасать тебя я не буду, имей в виду. У тебя ещё есть шанс снова стать хозяином своей жизни, потеряешь его — пеняй на себя.       Улица встретила его морозным ветром и тёплым салоном очередного такси. У него не было ни куртки, ни денег, и Сяо Чжань, смеясь, всучил ему свой кардиган, в кармане которого Ибо обнаружил несколько смятых купюр. Их хватило даже на недельный запас лапши, и он подумал, что при следующей встрече нужно будет его отблагодарить. Если она будет, конечно.       Задуматься над его словами было непросто, они ели мозг хуже любой шизофрении, доводя до приступов ломки. Ибо понимал, что в них не было ни капли лжи, что Сяо Чжань был прав от начала и до конца, но смириться и свыкнуться с этим было нелегко. Он привык к картам, привык к пропитанному сладким запахом дорогих парфюмов воздуху «Элизиума», привык к без конца вертящимся рулеткам и привык к Сяо Чжаню. Позорно подсел, но вовсе не на покер. На него, холодного, жгучего, дьявольски красивого, и вместе с тем до странного мягкого внутри.       Он не соврёт, если скажет, что скучал.       Не видеть Сяо Чжаня каждым вечером было сложно, не сорваться к нему в казино — ещё сложнее. Злость и обида рассосались, осыпавшись размокшим песком после их последней встречи, и ненавидеть его теперь было невозможно. Тягучее, щекочущее изнутри влечение, что всё это время было разбавлено терпким желанием впиться пальцами в его горло, теперь осталось совершенно одно. Разрасталось сильнее, заполняло его до краёв, игриво плескаясь, как плескалось когда-то шампанское в прозрачном бокале. Текло по венам и заставляло сердце биться чаще, и сопротивляться этому было невозможно.       Ибо думал о нём каждый день. Когда просыпался со звонком будильника, мечтая забить на всё и забыться крепким сном, когда заливал кокосовым молоком хлопья, когда чистил зубы и натягивал на себя одежду. Даже на работе, не так давно найденной, все его мысли всё равно крутились вокруг Сяо Чжаня, возвращались к тому ночному разговору в его квартире и гнали к лицу предательскую краску.       А потом он приходил домой, и всё становилось ещё хуже. Перед глазами появлялось красивое лицо с надменной усмешкой, длинная шея и пухлые губы. И тело бросало в жар, пекло в районе сердца сладкими спазмами и спускалось вниз, скручиваясь в паху томным желанием. Ибо злился, даже рычал, пытаясь отогнать наваждение, но ничего не выходило, он безбожно проигрывал, вновь примеряя на себя роль падшей жертвы. Только теперь она ему почему-то нравилась.       Он шёл в душ и обхватывал себя рукой, представляя, как хорошо было бы, будь здесь Сяо Чжань. Высокий и тёплый, наверняка даже горячий, с гладкой кожей и мягкими губами, которые так приятно было целовать, — Ибо знал, хоть и не пробовал ни разу. Рука на члене двигалась быстро и отрывисто, гладила уздечку, сжимала головку, без конца стирая выступающие капли, размазывая их по твёрдому стволу. Ибо скулил, упираясь спиной в холодную стену. Мозг играл с ним злую шутку, рисовал перед глазами жаркие картины, а он был настолько ничтожно слабым, что не мог ему сопротивляться, отказав себе в этом удовольствии. Думал о том, как под пальцами ощущались бы крепкие бёдра, как болела бы спина от сильной хватки несдержанных рук, как покрывалась бы мурашками шея, когда рядом с ухом, хрипло и тихо, срывался бы его глубокий голос. А он продолжал бы тянуть его на себя, вжимаясь ещё сильнее в вспотевшую кожу, и так до тех пор, пока они оба не кончат. Пока губы Сяо Чжаня не будут зацелованы до красноты, а всё его тело — отмечено засосами. По одному за каждую проигранную партию. О, это была бы сладкая месть.       И руки. Как много он думал об этих руках, тонких, изящных, покрытых следами человеческой жестокости. Больше всего на свете Ван Ибо хотелось опуститься перед ним на колени, взяться за них и зубами — как делал это сам Сяо Чжань — стянуть ненужную ткань к чертям. Медленно, дурманяще, сначала с одной, потом с другой. Он бы огладил их своими пальцами, нежно и невесомо, непривычно трепетно. Коснулся мягких подушечек, спустился вниз по фалангам, щекоча ямки между ними, и нырнул под рукава, стараясь забрать себе всю ту боль, которую ему когда-то пришлось испытать. Сяо Чжань бы краснел и смущался, но остановить не осмеливался бы. И Ибо, совсем осмелев, заменил бы пальцы на свои губы. Целовал и гладил, ласкал языком каждый шрам, легко и ненастойчиво, чтобы показать всё то, что он чувствует, что течёт у него по венам вместо солёной крови. Чтобы дать Сяо Чжаню понять, что это не уродство и не недостаток, что нет смысла скрывать свои прекрасные руки под тканью, потому что только дурак испугается следов его прошлого. Чтобы утешить и отвлечь, разделить с ним эти воспоминания, больные, жёсткие и колючие.       И так день за днём, двадцать четыре часа в сутки.       Внести залог за Сынёна у него не получилось, зато с адвокатом он не облажался. Нашёл одного из самых нашумевших в городе, и он помог им скосить срок. Если будет хорошо себя вести — сможет выйти через пару лет, а в их случае это уже был повод для радости.       Ван Ибо не считал, сколько прошло времени, у него не было на это сил, его зажало со всех сторон работой, судом и порочными мыслями, и он чувствовал себя белкой в колесе, не замечая за этой беготнёй ничего другого. А когда очнулся, понял, что не был в «Элизиуме» девять месяцев. И внутри совсем тягуче заныло — девять чёртовых месяцев без него. Это казалось вечностью, и Ибо не верил, что смог протянуть так долго, он ведь чёртов наркоман, подсевший на Сяо Чжаня плотнее, чем на иглу, как он смог всё это выдержать? Как не умер в приступе очередной ломки? Как не задохнулся собственными чувствами, что с каждой минутой крепли всё больше? Поразительно.       Теперь он мог вдохнуть полной грудью. Суд закончился, Сынён плакал, благодаря его за помощь (знал бы он, сколько дров наломал Ибо, пока пытался эту помощь найти), а кандалы, сковавшие его капризной совестью и долгом, наконец-то пали, громко звякнув о землю. Он мог расслабиться и ни за чем не гнаться, мог позволить себе безумно рассмеяться прямо посреди улицы, потому что изнутри его рвало на части. Мог позволить себе снова… Мог ведь?       Долго он не сомневался, не тогда, когда сердце стучало в сумасшедшем ритме, а глупая улыбка не сползала с лица, делая его похожим на ещё большего идиота, чем он был.       Купленный костюм сидел на нём идеально, подчёркивал широкие плечи и сочетался с дразняще расстёгнутой на две верхние пуговицы рубашкой. Он спустил на него почти всю зарплату, но появляться перед Сяо Чжанем в драных джинсах больше не хотелось. Ибо знал, что ему было плевать на его одежду, но сам он теперь чувствовал себя гораздо увереннее. Не затесавшимся среди тихо хихикающей элиты бродягой, а кем-то, кто может заставить покраснеть самого Сяо Чжаня — и вовсе не вином или виски.       Швейцар, завидев его на пороге, удивлённо округлил глаза. Как и все, кто замечал его в толпе, — ещё бы, для них он всё это время был мертвецом, а теперь снова ступал по дорогому ковру и даже не был похож на призрака. Он ничего не говорил им, даже не здоровался, не боясь слыть невоспитанным грубияном. Он пришёл сюда не к ним, он пришёл сюда к нему.       В зале, заставленном столами для покера, как всегда играл тихий джаз. Здесь словно ничего не изменилось, и Ван Ибо усмехнулся — это место его едва не убило, а он чувствовал себя так, будто вернулся домой. Наверное, он и правда сумасшедший.       Вивьен как обычно сидела у бара, цедила что-то высокоградусное и стряхивала пепел с тонкой сигареты. Её губы снова были краснее любой вишни, а брови казались чернее ночи. Она увидела его самая первая, стоило ему только войти в распахнутые двери. Подавилась светло-коричневым напитком и тут же расплылась в своей фирменной улыбке, прекрасно зная, что на него она не действует. Видимо, Сяо Чжань доложил ей о том, что решил сохранить его жалкую жизнь, иначе свой должок Вивьен забрала бы прямо сейчас. И плевать она хотела на десятки людей вокруг.       Сяо Чжань как всегда был занят игрой. Держал в руках — перчатки всё ещё были на месте — карты, приподнимал уголок губ в усмешке и изредка тянулся к шампанскому. Красивый. Какой же он был красивый. Влекущий и манящий, невыносимый. Так хотелось растолкать эту галдящую толпу и упасть на пол рядом с ним, будто он был верным псом, наконец-то нашедшим своего хозяина. Обнять за колени, уткнуться в них лбом и ждать, когда почешут за ухом, когда признают и назовут своим. Но вместо этого он продолжал медленно идти, издалека любуясь разворачивавшейся перед ним партией — даже ставки делать было глупо, победитель был известен с самого начала.       Оторваться от карт Сяо Чжаня заставили только громкие вздохи. Зал наполнился суетой, и он не мог понять, в чём причина, а когда поднял взгляд выше, едва не поперхнулся воздухом.       Ибо усмехался. Стоял прямо напротив него, нагло прервав своим появлением игру, и не мог отвести глаза. Впитывал в себя его прекрасный облик, любуясь и лелея, словно боялся, что его прогонят, жестоко отвергнут, оставив после себя только воспоминания. Которые будут греть его холодными одинокими ночами, где снова не будет ни Сяо Чжаня, ни его бархатистого голоса.       — Оставьте нас.       Сяо Чжань свернул карты и откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что продолжать игру он больше не намерен. Слушать его не торопились, боязно переглядывались друг с другом, не решаясь сделать шаг за порог, пока со своего места вдруг не поднялась Вивьен. Она затушила сигарету в пепельнице, одним глотком осушила стакан и, ободряюще подмигнув застывшему от неожиданности Ибо, вышла из зала. Не последовать её примеру было бы оскорбительно, поэтому разочарованный народ всё же быстро попятился к выходу, сетуя на то, что в кои-то веки произошло что-то интересное, а им даже не дают посмотреть.       Когда зал опустел, а двери оказались закрыты с той стороны, Сяо Чжань позволил своей маске рассыпаться на мелкие кусочки. Зажмурил глаза, подпёр голову дрожащими ладонями и тяжело вздохнул, выглядя совершенно потерянным.       — Зачем ты пришёл? Я ведь сказал тебе, что второго шанса не будет.       — Я пришёл к тебе, — Ибо неловко потоптался на одном месте, а потом всё же решился сесть, — вряд ли бы ты оценил, если бы я заявился к тебе домой.       — Поэтому ты решил поиграть в Иисуса? Тут всех едва инфаркт не хватил, они думали, что ты уже давно пошёл на корм червям. Теперь все будут знать, что я не соблюдаю кодекс.       — Тебя это волнует?       — Нет, но теперь мне будут меньше доверять.       — Можем сказать, что у меня есть брат-близнец, — он пожал плечами, даже не пытаясь сдержать улыбку. Здесь, с Сяо Чжанем, было по-настоящему хорошо.       — Прекрати нести бред.       — А что ты хочешь, чтобы я нёс?       Сяо Чжань простонал и закатил глаза.       — Я хочу, чтобы ты заткнулся.       И Ван Ибо заткнулся. Он знал, что ему нужно время, знал, что всё это застало его врасплох и свалилось на плечи слишком спонтанно, знал, что Сяо Чжань хотел собраться с мыслями, чтобы не начать вторить ему аналогичным бредом.       Он сделал глоток шампанского, но на одном остановиться не смог — осушил весь бокал до самого дна. Зажмурил глаза, помассировал виски и нервно искусал все губы, оставляя на них едва заметные раны. Сяо Чжань нервничал. Ибо знал, что он сгорал от своего сумасшествия не меньше, и теперь, видя это своими глазами, сделать шаг назад казалось чем-то нереальным. Он выйдет отсюда только с Сяо Чжанем. Или не выйдет вообще.       — Как у тебя дела?       Это был простой вопрос, но Ибо понимал, что Сяо Чжань не ограничивался принятой вежливостью. Его слова скрывали в себе куда больше, чем могло показаться на первый взгляд.       — Всё в порядке. Правда, — он улыбнулся, видя сомнения в глазах напротив. — Если не считать, конечно, что я не видел тебя целых девять месяцев.       — Только не говори, что ты скучал, — Сяо Чжань звучал насмешливо, стрелял в него шальным взглядом, подстрекая и заставляя принять его игру.       — Скучал. И ты тоже.       — Откуда такая уверенность?       — Ты весь дрожишь.       — Может, мне холодно?       — Тебе дать пиджак? — Ибо подёргал себя за расстёгнутые края.       — Как сопливо, — Сяо Чжань фыркнул, но губы всё равно задёргались. Он хотел улыбаться и сдерживал себя из последних сил, чтобы хоть немного продлить жалкие секунды своего триумфа.       — Говорит человек, который отдал мне свой кардиган?       Вот теперь Сяо Чжань всё-таки не выдержал — тихо рассмеялся, звуча для него самой красивой музыкой. И джаз на фоне теперь казался слишком резким. Недостойным играть с ним рядом.       Они замолчали. Надолго. Потому что слова вдруг показались совершенно бессмысленными, а взгляды, наполненные обоюдным огнём, — говорящими куда больше. И тишина эта была чудесной. Ван Ибо чувствовал себя в ней как рыба в воде, купался в её прохладных волнах, как купался и в глазах напротив, вот только если тут он уверенно держался наплаву, то в них тонул, не успев сделать и вдоха. Боль и тоска постепенно исчезали, развеивались лёгким взмахом чужих ресниц, покидали его, желая всего хорошего. И улыбка его становилась всё шире и шире, совсем не способная прятаться.       Внутри всё горело и пылало горящим пламенем, кипятило кровь, не давая ей застыть. Ему казалось, что сейчас он был готов на безумие, и карты удачно подвернулись под руку.       — Чжань-гэ, — он изо всех сил старался выровнять голос, но предательский смех всё равно прорезался сквозь него, — сыграем?       Сяо Чжань всё понял сразу, почувствовал подвох нутром и кожей, пропитался им с ног до головы, понимая, что не он один здесь, оказывается, умеет диктовать правила, — Ван Ибо справлялся с этим не хуже. И эта едва заметная, короткая ухмылка самого Ибо не могла не забавлять.       — На что?       — Если я проиграю, — он паршиво блефовал, пытаясь придать своему виду задумчивости, но даже не предпринимал бесполезных попыток скрыться, давая прочитать себя как открытую книгу, — с меня ужин.       С каждым новым словом он понижал голос всё ниже и ниже, пока не дошёл до хриплого шёпота, чем заставил Сяо Чжаня вздрогнуть. Воздух между ними начинал искрить, накалялся, обжигая кожу, и всё вокруг — даже внутри них — казалось нестерпимо горячим. Словно он и правда попал в ад, заполучив себе самого Дьявола.       — А если проиграю я?       Вопрос был глупый, даже смешной, но теперь Ван Ибо смеяться не хотелось. Потому что сама игра Сяо Чжаня на самом-то деле волновала мало, он хотел услышать следующую ставку, чтобы понять, стоит ли ему поддаваться и впервые за столько лет опускаться до проигрыша. И от осознания этого в горле стало совсем сухо, а напряжённый узел внизу живота сладко заныл, посылая по телу возбуждение.       Но сбить его с толку это не смогло. Он уже знал, за кем будет победа, — доказать, что проигрыш того стоит, было проще простого. Ведь Сяо Чжань ничем не отличался от него, так же плавился и изнывал, сгорая в своей жажде большего.       — Тогда, — Ибо наклонился ниже, томно прошептав ему прямо в лицо, — я возьму тебя прямо на этом столе. Дважды.