Котик

Знаете, существует такая штука, называемая инстинктами. Животные инстинкты. И именно от них идут зависимости. Алкогольная зависимость, наркотическая, никотиновая, сексуальная. Их много. Не забавно, правда?

А я смеюсь. То, насколько сильно мы от чего-то зависимы, настолько жалко, что абсолютно смешно.

Одержимость. Не грех ли.

***

— О, чйорт… — такой забавный акцент, коверкающий некоторые, нет, все слова, которые произносит, миловиден. И так ненавистен. Какой же он тупой. Неужели нельзя выучить наконец свой тупой язык говорить правильно и, сука, понятно? Нет, блять, ходи как дебил и нихуя не понимай. Ооо, а его блеять? Он похож на барашка в этот момент. Бааарааашек. По лицу расползается ядом дебильная улыбочка. Такой тупой, отвратительный бааарааашек. Блеякает там чего-то внизу и плевать на него хотелось, но нет ведь, говорит-то он что-то именно мне. Никогда не слушаю его. Но всегда знаю, что именно он сказал. Не могу его слушать. Читаю по губам. По сухим, но пухлым губам, постоянно держащих сигарету, в попытке успокоиться после нашей очередной ссоры или собственных проблем. Он красивый. Красивый. Отвратительно красивый. Я не знаю, можно ли так, но для меня он именно такой. Тупо, знаю. Но какая же он гнида рогатая. Красивая. Идеальная. Жутко низкий. Гномик. Злой. Постоянно злой. До чертиков, таких же маленьких как он. Никогда не трогал его. Только бил. И обнимал. И снова бил. И снова обнимал, шепча дрожащее — «прости». И снова ломал его. И снова обнимал. И так до бесконечности. Пока однажды не коснулся его руки. Намеренно, быстро, желая убрать со своих волос и с каким же удивлением заметив, насколько сильно они у него дрожат и замерзли. Он был не в одной кофте, не болел, но хер его знает, о чем он думал, когда отдернул руку, пряча подальше, как будто я сейчас ее отберу. Забавный. Ненавижу его. Ненавижу. Не хочу его видеть. Хочу знать, что он тоже ненавидит меня. Что ему не плевать на то, как я его ненавижу. Как же я его ненавижу. Ахах, его чйорт, наверняка он раздражен из-за пролитого кофе. Хочу потрогать его шрам на левой руке среднего пальца. Кажется, он рассказывал о нем. Что-то из детства? Шрам кажется мягковатым, и вправду давним. От мизинца до запястья идет темноватый шрамик полосочкой. Ринго постаралась. На том же среднем пальце есть родинка у основания, но чуть выше. И около шрама полоской тоже есть. Более незаметная, но есть. Кричит. Я его опять не слушаю. Мне не важно, что он говорит. Кричит, значит опять выбешен. И я опять раздражен от этого. И счастлив. Счааастлииив. — Ты меня слышишь?! Слышишь, свинья тупорылая?! — Неа. Не слышу. И никогда не услышу. Никогда не захочу. Киваю. Он вдруг замолкает. Навсегда? Хочу лишь видеть его дрожащие губы. Они мне всегда видятся во сне. Хочу потрогать их. Он мажет их помадкой с вишней. Как мило. Он так близко. Она так заманчиво пахнет. Живот бурчит. А я такой голодный. Неожиданно облизываю их. Сам не ожидал. И он отскакивает, спотыкаясь об стул и падая с легким шлепком задницы на кафель. Вкусные. Но не притягательные. Больше не хочется. Ставлю локоть на стол, опираюсь на него, и только после этого скучающе смотрю на малыша. Ему всего 15, а мне-то уже 17. Но скоро у него день рождения. Он больше не малыш. Встает и легко отряхивается. Машет задницей, чуть разминая и отходя от удара. Приложился он знатно. Его ни капли не смущает мой упивающийся взгляд, направленный прямо на его зад. Он знает. Он берет резинку и заправляет волосы в хвостик. Какие же они, сука, длинные. Не смотрел бы на него, но задница, так странно выпирающая и притягивающая взгляд, да и не только, манила. У него буквально девчачья талия. У мужиков такой нет. У него ненормальные формы. Он добивался их? Специально?

Ненавижу его.