— Сделай шаг, Сэм

Когда врачи поставили страшный диагноз, Дин не знал куда бежать. Обещания по типу: «он обязательно поправится, просто нужно время» осточертели. Охота ушла на второй план, а на первое место встала забота о брате, его защита, желание перевернуть мир с ног на голову… лишь бы Сэм снова смог сделать шаг. Хотя бы один шаг. — Врачи обещают... в общем, что у нас есть шанс, Сэмми, — говорил Дин, протягивая брату апельсин, словно он мог уберечь от неловкости, скрыть нервозность Дина. Но он не мог. Сэм брал апельсин и сжимал его так сильно, что кожура лопалась, подобно самоконтролю Сэма. Он смотрел на свою вымазанную руку и молчал. Сэм уже больше полутора месяца молчал, а Дин надеялся только на то, что однажды снова услышит голос брата. «Я думал, что меня погубит охота, Дин» — это было последнее, что услышал Дин, прежде чем он сам отключился. А после — они узнали о смерти отца. А еще позже — о том, что Сэм, возможно, навсегда будет прикован к инвалидной коляске. Специалисты не могли точно сказать, что именно повлияло на потерю способности говорить… но в одном они сходились единогласно — это психологический барьер, а если барьер, то его можно сломать. Дин был уверен, что он справится, что справится и Сэм. — Будем решать проблемы по одной, братик. — Дин не мог точно сказать — успокаивает он себя или Сэма. — Мы вернем тебя в строй. Сэм опускал глаза, прятал руки под больничное одеяло и делал вид, что собирается спать. Только так он мог заставить Дина уйти из палаты. Находиться рядом, друг с другом, было сродни пытки, это мучало их обоих, но порознь было невыносимо. И каждый день заканчивался одинаково: Дин хлопал Сэма по плечу, обещал, что они найдут способ его подлатать, задерживался в дверях на пару минут, словно ждал, что Сэм его окликнет или… или встанет. А затем выходил из палаты, закрыв за собой дверь. Он отводил ровно два часа на сон, устроившись на диванчике в коридоре, а затем искал мыслимые и немыслимые способы «починить» брата. Все упиралось лишь в то, что Сэм отказывался лечиться потусторонними способами, а Дин знал, ослушайся он — Сэм его никогда не простит. И руки постепенно опускались. — Вернется ли чувствительность ногам — мы не можем дать точного прогноза, Дин, — в очередной раз сказал врач. В глазах рябило от всего белого. Дин ненавидел белый цвет. Врачи должны спасать людей, но пока у них получалось только морально уничтожать Дина. Он опускался на стул рядом с Сэмом и думал о том, что у них с врачами одна цель — спасти как можно больше людей, как и одна проблема — не всегда это удается. — Знаешь, Сэм. Ты не помнишь, но я однажды уже поставил тебя на ноги. Да, ты так боялся сделать шаг, что специально шлепался на зад. Орал дико. Мне было пять с половиной. Странно, да? Я учил ходить тебя, Сэмми. Желание подбодрить брата вызвало волну воспоминаний из детства. Младших братиков должны ставить на ноги родители. Именно к ним малыш должен делать свой первый, неуверенный шаг. — Давай, Сэмми! Ну, ты уже полчаса стоишь, почему бы тебе не сдвинуться хотя бы на сантиметр? Дин решил, что первые шаги в десять месяцев — отличная идея. К тому же папа снова ушел «по делам», а его оставил с Сэмми и миссис… ее имя было сложно выговорить ребенку. Она упорно делала вид, что занимается детьми, но у нее было куча дел по дому, поэтому мальчишки были отправлены в комнату на втором этаже: вымыты, сыты, но до безумия непонимающие, чем себя занять. И если малыш Сэмми еще мог увлечься погремушками, то Дину был необходим хоть какой-нибудь движ. И поскольку телевизоры у няни были под запретом, Дин не нашел ничего лучше, чем поставить Сэмми на ноги. — Так хоть в догонялки поиграем, — аргументировал он, — не то ты все колени сотрешь. Он не думал, что страх — это первое, что усваивает малыш. Сэм уже давно уверенно стоял на ногах, но всякий раз, когда приходило осознание, что его не держат — плюхался на пол — неважно, было ли там что-то мягкое или нет. Так он чувствовал себя в безопасности, а Дин считал это глупостью. — Ты так расшибешься, Сэмми, — говорил он, снова ставя ребенка на ноги, — видишь — не страшно. Сэмми куксился, поглядывая в сторону ярких игрушек, которые привлекали его явно больше, чем внезапно одержимый странными идеями брат. — Представь, как папа обрадуется, когда вернется, — продолжал уговаривать Дин, протягивая руки Сэму, — он правда-правда будет рад! Он будет нами гордиться. Нами обоими. — Никто тогда не сказал мне, что поставить ребенка на ноги — это адский труд, если учесть, что ты сам только от горшка отлип, — смеялся Дин, делясь воспоминаниями с Сэмом, — но разве я мог отступить? Это было делом чести. Помню… схитрил. Игрушку, которую ты так сильно любил, я привязал к себе на пояс, и таскался с ней, кажется, вечность. А ты таскался за мной. Дин проследил за реакцией Сэма, он старался скрыть слезы, но не мог. Дин облегченно вдохнул, радуясь, что сегодня они оба проливали слезы над теплыми воспоминаниями, а не от безысходности. Это победа. Маленькая, но их. — Хочешь ее? — коварно спросил Дин, Сэмми потянулся, но тут же аккуратно упал на колени и пополз к Дину. — Так не пойдет, вставай. Сэм, зная, что такое «вставай», поднялся на ноги, но снова замер, словно сурок в ожидании, когда его проглотят. Тогда Дин отложил игрушку и сел рядом с братом. — Слушай, Сэмми, в жизни есть куча всякого, чего нужно бояться. Темноту, например. Но ходить — это не страшно. Видишь? — Помнится, я сказал, что в мире много опасностей, но тогда для тебя единственной опасностью был старший брат — идиот с коробкой шоколадных конфет. Твой диатез… Мы тогда с отцом долго изучали процесс покраснения щек у младенцев. Я пытался убедить тебя, что сделать шаг — проще простого. Жаль ты не помнишь, как я наяривал круги по дому. Казалось, что уже тогда ты смотришь на меня как на придурка. Дин рассмеялся, но Сэм только покачал головой, словно не соглашался с тем, что Дин придурок. Такое было нечасто, чем снова вызвал смех. — А потом я отчаялся, отдал тебе игрушку и сказал, что ты самый глупый брат на свете, но все равно заставлю тебя ходить. Я уже тогда умел круто угрожать, — гордо добавил Дин и поднялся, он подошел к окну. Как-то вечером, когда Дину был вручен букварь, Сэм сидел у ног отца, роясь в бумажном мусоре. Обрывки газет, зарисовки монстров — все это было неподходящими игрушками для младенца, только никто не осмеливался отбирать это у Сэма. Девиз «чем бы дитя ни тешилось» — все еще был актуален. Дин повторял буквы, когда повисла тишина, только скрежет карандаша нарушал ее, и Дину это не понравилось. Еще в нежном возрасте он познал простую истину: если малыш не шумит — жди беды. Но на этот раз ничего страшного не произошло. Напротив, Сэм поднялся, держась за штанину отца, а затем сделал два неуверенных шага, пошатнулся, но удержав равновесие, поплелся вперед, выставляя руки перед собой, словно в любой момент ожидал падения. Дин не смел пошевелиться. Сэмми шел к нему. — В нашей жизни так мало чудес, Сэмми, — сказал Дин, снова поворачиваясь к Сэму, — но они есть. Однажды я уже поставил тебя на ноги. И сделаю это снова. Это обещание укрепило боевой дух Дина. Он смотрел, как Сэм сжимает в кулаке одеяло, как пытается из-за всех сил поверить брату, наблюдал, как он борется с собой. Он уже видел это — в том малыше, что много лет назад боялся сделать свой первый шаг. — Ты веришь в нас? Было бы чудом, если бы Сэм сейчас сказал простое «да». Но Дин понимал, что для чудес нужно время. А пока Сэм кивнул, сглатывая слезы. Он верит. А это еще одна маленькая победа.