Истощение

      Умершие лежали с закрытыми глазами, словно ожидали когда им разрешат проснуться. Лежали на холодных столах из хирургической стали, лежали под землей на заднем дворе, лежали в морозильных камерах. Лежали, ожидая пришествие спасителя. Но он не придет. Он лежит среди них с простреленной головой и широко раскрытыми от ужаса глазами.       Иисус не придет и не спасет вас, дети. Он больше никогда не придет.       Зереф поднимает взгляд уставших покрасневших глаз на часы. Скоро полночь. Он скрипит зубами от досады и боли. К сожалению, есть вещи, которые он не может контролировать, которые он не может перепрограммировать, исправить ошибки в коде, перезагрузить, заставить работать и работать исправно. Иногда ему приходится мириться с поражениями. В его работе они ужасающе частое явление. В его дневниках это цифры – сухая статистика, проценты, финансовые и репутационные издержки, не более. Хотя какая там репутация? Свою он уже давным-давно испортил, испоганил, как мог. Вот и старайся после этого сражаться за правое дело, оставаясь раз за разом у разбитого корыта, осмеянным, обруганным и избитым, терпи удары летящих в тебя камней и палок, борись. Ты ведь веришь в правду, в справедливость. В удачу. В успех.       Он скрипит зубами и старается не завыть от боли. Физическую боль он ощущает, она притуплена. Он сам уже не помнит почему. Наверняка где-то в дневниках и отчетах записано. Но ему хочется выть не из-за этого.       Он убеждает себя, что это просто цифры, просто статистика, издержки профессии. И других убеждает. «А, шестнадцатый? Не переживай, с тобой все будет хорошо». Он и не пережил. И многие другие не пережили. И это чертовски больно. Но это – цифры, статистика. Это не должно сеять смуту в душе Зерефа, если таковая еще осталась.       Разрушает все, что любит, все, к чему прикасается. Разбирает на составляющие части, перемещает, добавляет и убирает детали, играет в бога, пытаясь создать нечто совершенное.       Зереф глубоко вздыхает. Его кофе был едва ли теплым, но мужчина все равно сделал несколько глотков. Очень сладкий, такой, каким он его любил. Три ложки сахара, одна растворимого кофе и сливки. Много сливок.       Руки обхватили кружку, игнорируя наличие ручки, стараясь прогнать осевший на ладонях холод, желая, наконец, согреться.       Кривым, уродливым подчерком, который его бывшие коллеги называли мелким подчерком второклассника, Доктор Крейн почти не глядя записывал в дневник результаты.       Шестнадцатый мертв. Как и некоторые предыдущие номера. Как и некоторые последующие номера. И все, что он мог ощущать, глядя в очередной раз на мертвые тела - словно бы ожидая, что они вот-вот встанут и снова заговорят с ним своими звонкими детскими голосами - это стыд. Он говорил, что сделает их лучше, говорил, что им уготовано великое будущее. Это ложь, чертовски красивая, но все-таки ложь. Он сам в нее верил, жаждал прогресса и успеха, а получал только лишь очередной провал и очередной труп на руках.       «За что, Доктор Зер?».       - За лучшее будущее, Шестнадцатый. За лучшее будущее для всех нас.       Доктор Крейн держит ребенка за руку, пока тот, скуля от боли, корчится на столе из хирургической стали и теряет удар за ударом сердцебиение. Когда его глаза закатываются и закрываются в свой последний раз, когда маленькое сердце перестает стучать, мужчина поправляет съехавшие очки и закрывает лицо руками. Провал. Очередной провал.       Зереф поднимается с колен очень медленно, осторожно выпрямляет спину, дышит глубоко и ровно, пока в один момент нервы не сдают и он не опрокидывает стол с инструментами. Те с грохотом и лязганьем разлетаются во все стороны, разбрасывая по потолку и стенам отсветы электрического белого света.       Руки крепче сжали кружку. Мужчина сделал еще пару глотков, написал еще пару строчек в дневнике.       Зереф наблюдал за тем, как тело ребенка исчезает в химическом растворе, тает, разрушаясь, словно кубик сахара в горячем чае. Нужно иметь действительно крепкие нервы, чтобы справляться с этим. Нужно не уметь сочувствовать.       Доктор Крейн отодвинул опустошенную кружку к середине белого – в контраст его совести – стола. Перевернул страницу дневника и продолжил кривить строчку за строчкой, буквы и цифры плясали в уродливом танце, складываясь в глубокий вдох боли и отчаяния, которому Темный Гений не давал вырваться с выдохом.       Крейн медленно закрыл глаза и принялся массировать виски. Шестнадцатый умер, но Кельнур чувствовал, что ответ был близок и выскользнул из его пальцев вместе с биением сердца ребенка.       - Доктор Крейн, вам надо отдохнуть. – Тепло легшей на плечо руки четко ощущается даже сквозь халат и кофту. Зереф хотел бы, чтобы его руки были такими же теплыми, но они холодны, словно та самая сталь, которой он так умело орудует.       - У меня нет на это времени. Я работаю. – Мужчина стряхнул руку помощника с плеча, зябко поежился и вернулся к дневнику. Он хотел взять ручку, но Гордон уже покачивал ею на расстоянии двух метров от стола. – Какого черта?!       Кельнур резко вскочил с места, но тут же остановился и закрыл глаза ледяной ладонью. В носу защипало, по вискам словно бы ударило, перед глазами все слилось и потемнело. Мужчина медленно снял очки и, подавляя глубокий вздох, положил их на стол рядом с открытым дневником.       - Ладно, я понял. – Пробормотал Зереф. – Проводи меня.       Гордон Скиннер – помощник – молодой мирянин в два с небольшим метра ростом, серой кожей и черными локонами. Он в некоторой степени уникален. В том смысле, что смесь таких рас, гибридом которых он являлся, встречалась еще реже, чем успешно завершившиеся опыты Зерефа. И это в определенной степени привлекало Темного Гения. Он ценил уникальность своего подчиненного, хотя поначалу испытывал некоторые опасения. Все-таки этот гибрид запросто мог использовать его – гениального ученого, изобретателя и злодея – в качестве легкой закуски. Его товарищ являлся хищником на пятьдесят восемь процентов (он считал). Тем не менее, Гордон оказался милым, веселым юношей, не ограниченным моралью, но все-таки добрым и как минимум очень заботливым. Он отдавался работе – работе Крейна! – с головой и, как мог, поддерживал этого сумасшедшего. И этот сумасшедший быстро привык к нему. Забыл, что живет под одной крышей с одним из опаснейших хищников даже не этой планеты, ласково перебирал его волосы и использовал в своих целях: чтобы достать что-то с верхних полок, в качестве стремянки, для смены лампочек или еще какой ерунды помимо работы. Стоит ради справедливости отметить, что Зереф относился к Скиннеру как к живому существу, а не как к средству достижения целей или предмету интерьера, а это уже многое значит.       - Кофе не помогает мне. – Жаловался Кельнур, небрежно стряхивая с ног тяжелые ботинки и с полусонным наслаждением делая шаг на мягкий (совсем новый) ковер. Гордон последовал примеру начальника и поддержал его, помогая устоять на ногах.       - Потому что вы его так разбавляете и сластите. И потому, что ваш организм не выдерживает таких нагрузок. – С легкой тенью упрека буркнул Кольвир, после чего быстро облизнул губы. Крейн заприметил это. Наблюдая за своим помощником, Доктор запомнил ряд условных знаков, указывающих на чувства и эмоции Скиннера. И этот знак означал, что мирянин нервничает. Даже в этом своем полуживом состоянии он это понимал. И понимал, что у помощника нет других причин переживать, кроме как за него – сумасшедшего трудоголика-садиста. Это ему льстило.       Крейн упал на диван. Он ненавидел постельное белье сильнее, чем налоговых инспекторов, посему предпочитал спать прямо так – положив голову на мягкий подлокотник и укрывшись пледом, не всегда даже снимая одежду. Гордон пытался изменить это, но безуспешно. Более того, теперь он и сам отказался от белья в пользу «вокзального» стиля сна.       - Выключи этот гребаный свет. – Пробурчал из-под пледа Зереф. – Я забыл очки в кабинете, но без них мне больше нравится на тебя смотреть. Особенно когда ты прямо передо мной.       Доктор Крейн близорукий. Ему это не особо мешало, так как его работа редко когда вынуждала смотреть далее, чем на пару метров. Однако в своих вылазках в город он оказывался практически беспомощен, стоило забыть очки. Вместе с тем, собственное зрение Доктор использовал как предмет несмешных шуток, ровно как и анемию.       Когда скромно обставленная комната погрузилась в темноту, а мягкие шаги помощника затихли в пустых коридорах, Кельнур шумно выдохнул и закрыл раскрасневшиеся глаза.       Последние месяцы были особенно сложными. Череда провалов, проблемы с законом, трудности с поиском материалов, его собственное эмоциональное и физическое истощение. Выдержать все это было невероятно сложно.       Где-то на краю погружающегося в сон сознания Зереф услышал собственный радостный смех. Все изменится. Он все изменит.