Совсем не герои

И зло хочет всего лишь осчастливить нас. (Е. Лец)

      Когда Священная Британская империя установила свою диктатуру в Японии, обозвав её Одиннадцатым сектором, а её жителей превратив в нумерованных, лишив прав, превратив фактически в животных, те думали, что хуже быть не может.       Как же они ошибались. Тогда пусть одиннадцатых и унижали, но не убивали просто так, без каких-либо оправданий, была хоть какая-то система. А с приходом к власти девяносто девятого императора эта система рухнула. Рухнуло всё.       То, что сначала показалось им божьей милостью: свобода, равенство и прочие радости демократии — всё это оказалось тем куском колбасы, которым дворовые мальчишки приманивают голодную и измождённую собаку, чтобы потом отрезать ей хвост. Подумать только, им подарили свободу, их уровняли в правах только для того, чтобы после показать, что всё это ничто против воли императора, что у них никогда и не было этих прав, и сами британцы это тоже поняли. Их же император, подарив «свободу» нумерованным, скинул их в грязь, смешал с нумерованными, с неприкрытым наслаждением с высоты своего трона наблюдая за страданиям. Правда, сами британцы стараются об этом не вспоминать, они же великая нация… А вокруг Лелуша ви Британии одни безмолвные марионетки, а может, они молчат потому, что их всё вполне устраивает, может, им тоже нравится смотреть на страдания всего мира.       — Слышали? Сегодня ещё тысяча арестованных… — пробормотал один совершенно непримечательный житель Токио.       — Да… — только и могли отвечать другие.       А что им было говорить? Ублюдка в белом защищали слишком хорошо, защищал такой же ублюдок, бывший представитель фракции пуристов — Первый рыцарь Круглого стола Джеремия Готтвальд… да и другие рыцари. Они — небожители, простым смертным не взмыть до облаков, где живут боги, но даже если и доберутся, их оттуда быстро скинут.       Лелуш не проявлял сочувствия ни к кому: ни к собственному народу, ни к родной сестре, ни подчинённым. Тебя оклеветали, а ты не смог оправдаться? Будь добр, подохни под хохот императора и его садистского кружка по интересам.       Кладбища не росли в геометрической прогрессии, нет. Просто убитых не хоронили, крематории работали круглосуточно. С убитыми не давали проститься, их сжигали, про них забывали.       — Мы все для него — просто животные, — заключил японец.       И с этим не поспоришь. Все, все они: бывшие нумерованные, британцы, приближённые — просто животные, а рыцари Круга — разве что любимые собаки, любимые, но собаки. Собаки, которых всегда можно усыпить и приобрести новых. Бешеные псы.       — А ещё слышали?       — Что? — продолжали тихо переговариваться люди.       — Говорят… — человек смутился, — он с Первым… того… содомию творит. И не только с ним. И не только по отдельности.       — Чего?..       Присутствующие замолчали. Причиной этого молчания было не только недоумение, но и проходящий мимо отряд военных.       — Я не удивлён, — наконец изрёк один из говоривших, когда военные прошли. — Этот ещё и не на такое способен, сказать по-честному, это лучшее в его списке…       — Всё равно закончит так же, как и остальные. Его свергнут, терпение народа не безгранично, а он навлёк на себя ненависть всего мира. И когда по всему миру вспыхнут революции, его солдат не хватит, а фреи… — махнул рукой, — использует их — нечем будет править. Так что осталось только ждать, — он вздёрнул голову, посмотрев на мрачное, серое небо, затянутое низкими облаками. — Будем ждать.       — Извините меня, пожалуйста, — послышался голос позади говорившего, — что я, будучи незнакомым, позволяю себе… — немецкий акцент, точно кто-то из Евро-Британии, только вот… друг иль враг? — Влезать в ваш разговор. Но меня так заинтересовали ваши слова…       «Террорист какой-нибудь?» — мелькнуло в голове у одного.       «Вербовать собрался?»       — Если я не ослышался, вы изволили говорить, что будете ждать? Чего ждать? — его тонкие губы растянулись в довольной улыбке, а зелёные, на грани фантастики, глаза вторили этому чувству довольства своим блеском. И всё это: почти страшные глаза, скулы, которые от улыбки выделялись на лице парня совсем уж резко, — это казалось каким-то неестественным, призванным привлекать, но красота эта была жуткой и отпугивала своей мнимой идеальностью. Глаз невольно искал то, что казалось в этом красивом лице таким страшным, но оно всё было страшно.       — Мы…       — Я вам по секрету скажу, — незнакомый подросток невольно наклонился в их сторону, стремясь создать доверительную обстановку, — вы даже не представляете, количество ваших единомышленников…       — Можем представить, — хмыкнул один из небольшой кучки.       — Не стоит меня перебивать, — в глазах незнакомца насмешка, за которой — неприязнь. — Я не договорил. Я столько их видел, — он горестно вздохнул.       — Но их всех убили, так?       — Угу, — лицо совсем погрустнело, евро-британец, как его определили, посмотрел исподлобья как-то жалостливо. — Они все так рано погибли… — от его весёлого тона, который будто служил маской, не осталось и следа.       — Нам… жаль.       — Без них совсем грустно, — продолжал незнакомец. — Вот я увидел в вас их… да хотел предложить… хотел вернуть их и то чувство, когда мы были вместе, — он закрыл глаза, еле заметно улыбаясь, будто бы предаваясь фантазиям и вспоминая прошлое, погибших товарищей, по мнению японцев. — Нет, не все они погибли, но… — он говорил сбивчиво. — Вы простите, я просто… давно хотел выговориться… — его опечаленный взгляд в пол несколько расслабил японцев.       — Ты кто-то из… — один из них огляделся, — из отряда Корнелии? Парень, тебе не стоит так…       — Да, я знаю, — он горько улыбнулся, а в глазах зажегся огонёк. — А вы хотели бы?.. Ну… — огонёк потух под гнётом неловкости. — Нет, правда, забудьте, — он развернулся.       — Зовут-то тебя как? Мало ли, вдруг пригодится, — сразу же пояснил японец.       — Зовут? — удивился евро-британец, стоя вполоборота к компании. — Моё имя значит «смерть», — он поднял левую руку и махнул кистью. — Я убиваю врагов моего императора, — широкая, подлая улыбка, блеск глаз на грани какой-то лихорадки, самодовольство.       И отряд военных подходит к парню.       Лелуш безжалостен, и его слуги тоже. Самое родное чувство для них — жестокость, после — лицемерие. Они стоят друг друга.       — И раз уж вы негласно дали добро… то у Его Величества сегодня будет развлечение, ну, а вы к утру, может, сдохнете… — смотрит на душное, серое, безжизненное небо, повисшее над городом, как тяжкое бремя, как правление девяносто девятого императора.

***

      — Нет! Пожалуйста, не надо! — это было первое, что услышал император Британии, стоило ему выйти из своего кабинета.       Звук шёл откуда-то снизу. И пусть его заинтересовало подобное, он никак не выдал своего интереса, безразлично осматривая длинный коридор. Нет, нетрудно было догадаться, что кого-то ведут в темницу, только вот были ли это реально террористы или нет… Впрочем, его мало это волновало.       Внезапно его посетила мысль: «А кто их привёл?». Лелуша не интересовало это до нынешнего момента. Кто вообще приводил пленников в казематы дворца? Был это один человек или несколько? Они специализировались на подобном или это внезапное явление? А если специализировались, то неужели он не единственный, кто имеет подобное развлечение?       Так или иначе, он медленно и величественно, как и подобает императору, спустился на этаж ниже, пропетлял по коридорам и привычно переступил порог железной двери. Подвалы были душными, как всегда. Крики всё громче.       А вот и орущие. Их насильно тащат в камеры солдаты, а за этим с предвкушающей улыбкой следит человек с зелёными глазами, он не старше его самого, даже младше, на год или два. Парень, очевидно, замечает его. В его взгляде не испуг, не пресмыкание, а благоговейный трепет, Лелушу даже кажется, что в нём этот парень видит какую-то дорогую мраморную статуэтку, разбить которую нельзя. Губы подростка еле шевелятся, а сам он не дышит, Лелуш даже как-то обеспокоен за него. Странно, за последние недели, этот парень — единственный, из-за кого он почувствовал такого рода беспокойство.       — Кто это? — вопрос от императора.       Он не интересуется, кто этот подросток, ему как-то неважно его имя. Нет, определённо, из всего, что могло бы быть между ними, имя было самой ненужной вещью.       — Они посмели говорить о Вас… в неподобающей манере, — злость брюнета не напускная, его губы кривятся в честном отвращении, а когда смотрит на Лелуша, то создаётся такое ощущение, будто оскорбление нанесено самому парню.       Нет. Нет, Лелуш ошибся. Имя было самой главной вещью. Он не мог не знать, как зовут этого странного посетителя дворца, который казался человеком, поддавшимся зомбированию СМИ. Но только казался. Лелуш чувствовал, что это поведение не результат воздействия, это честное принятие, принятие с раскрытыми для объятий руками, это прыжок в пропасть безумия.       — Как тебя зовут?       — Элайджа Тод, Ваше Величество.       Элайджа Тод выжигается в его разуме где-то наравне со своим собственным именем — то, что он никогда не забудет. Этот ожог оставлен зелёным пламенем глаз. Эти глаза заботливо нанесли рану, но не дали ей кровоточить. Рана, напоминающая какое-то клеймо, клеймо, которое он будет, сам того не замечая, холить и лелеять. И клеймо это на всю его душу, на каждую клетку, на каждую секунду его свободной жизни. Оно и дарит свободу.       Он всегда будет помнить это имя, и в своём посмертии в нём одном он будет уверен, только в его предательство он не поверит, от него одного коллективное бессознательное не сможет отвернуть Лелуша. И он не забудет самого себя только потому, что это имя будет вплетено в его собственное.       Он оставляет красные полосы на спине одного из болтунов, удары снимают кожу. Вернее, он просто планирует это делать, смотря на пленника. Но этот Тод смотрит не на кнут в его руке, не на пленника, а на его собственное лицо. Лелуш это чувствует. Он видит это странное обожание, за которым — безумие. И это безумие не оставляет вопроса, откуда же это обожание.       И Лелушу страшно. Он и так поддаётся своему собственному безумию, ныряет в него, а чтобы прыгать ещё и в чужое… Но его безумие тянется к безумию этого парня, как к родному, как к части себя. И он боится, что если так будет продолжаться, что если он хотя бы на одну минуту останется с ним и дальше, то он не сможет вынырнуть, он не сможет взойти на эшафот, не сможет исполнить свой план. До «Реквиема по Зеро» остаётся так мало…       — Уходи, — тяжело дыша, в резкой манере приказывает Лелуш, швыряя на пол плеть. — И уведи их, — его зубы скрипят, часть его хочет схватить Тода, вцепиться в его грудную клетку и вырвать сердце, чтобы потом нежно гладить орган, чтобы часть его всегда была рядом. — И не приходи больше, — часть не хочет его больше видеть, она боится его. — И пусть больше никого не приводят, — он сбежит от этого, он вынырнет!       Он не оборачивается, он не видит боли и отчаяния. Этот поворот — точка невозврата, он не перейдёт её.

***

      Элайджа Тод готов поклясться, что его мир померк, у него похитили солнце, когда меч Зеро пронзил грудь императора. Краска стекла куда-то со всех предметов, и всё стало чёрным. Его ноги подкашиваются, как и ноги Лелуша. Сердце пронзает та же боль, что и сердце императора. Его трясёт в обречённости, а в горле спазм, и он даже закричать не может, он не может дышать! Как и ви Британия. В глазах императора тоже темнеет. Мир плывёт, цвета смешиваются, превращаясь в чёрное.       «Они все… не понимают. Они глупые, я умираю ради них… Я один… я их мессия…» — в предсмертном бреду мелькают настоящие мысли, и он считает себя единственным святым среди мира грешников, он всегда был лучше них.       В тот день у него отняли жизнь.

***

      Среди тьмы мелькают сотни образов. Сотни лиц, десятки предательств, обманов, коллективное бессознательное вырывает из его души всех этих людей. А ему не больно, ему не страшно расставаться с ними навсегда, он этого хочет, он хочет потеряться, он хочет забыть себя, того себя, который всё ещё был человеком.       И среди тьмы он видит два зелёных пожарища. Они, как путеводная звезда, указывают ему направление, и он идёт на них. И по всему чёрному бесконечному пространству набатом разносятся всего два слова: «Элайджа Тод».

***

      Тод с невиданной злостью выключил телик. Судьба любила напомнить ему об императоре, о мёртвом императоре. А сегодня… в такой извращённой, больной манере… Казалось, всё мироздание издевалось над ним.       Тело императора пропало из его гробницы.       «Кто?! Какая тварь забрала его?! Зачем?!» — эти три вопроса жгли его разум, не позволяя успокоиться. Сама мысль, что тело его императора для каких-то непонятных дел (и не дай бог для глумления!) похитили, заставляла его звереть. И он, вцепившись в подушку, прожигал дыру в телевизоре, то и дело скалясь.       А хуже всего было то, что этот случай дарил надежду. Надежду на то, что император жив, что он всё-таки очнулся от вечного сна, презрев все законы мира.       Но реальная жизнь — это не сказка. Мертвые не воскресают. В реальной жизни нет справедливости, а добро похоронено под слоями грязи. В этом мире торжествуют злодеи, и это именно им везёт.       Только вот он совсем забыл, что он или император совсем не герои…