Совсем не герои

      Открыл глаза. Он не в своей кровати и уж точно не в своей квартире. Спальня выполнена в классическом стиле, не модерн, как у него. Заснул одетый, нет, пальто, пиджак и ботинки он снял, но брюки, рубашка и носки всё так же на нём. А ещё проснулся укрытый тем куском одеяла, на котором не лежал, этого вполне хватало.       «И как я умудрился заснуть? — Лелуш приподнялся и потёр лоб, перейдя на переносицу, после зевнул. — Хотя, надо признать, это умиротворяет… тишина и карандаш так чирк-чирк…»       Встал с кровати и в одних носках подошёл к двери, из-за которой пробивались лучи света. Остановился и, заметив на том самом стуле, на котором сидел Элайджа, бумагу, решил, что сначала посмотрит рисунок. На бумаге изображён он сам — Кровавый император во всём своём великолепии. Он думал, что Тод будет рисовать портрет, но нет, в полный рост… в этом белоснежном императорском костюме, украшенном рубинами и изумрудами, с золотой вышивкой и длинным плащом на одно плечо. Человек на картине стоял на балконе, оперевшись руками на перила, и смотрел куда-то вдаль и вниз, туда, где и находился наблюдатель. Пока что это только набросок, но уже очень красивый. Несмотря на то, что Лелуш изображён не так уж и близко, его кисти рук, пальцы нарисованы придирчиво, детально. Лица у него пока что не было.       Ви Британия вздохнул, положил рисунок на всё тот же стул и вернулся к двери, где-то пару секунд колебался, стучаться или нет. Решил, что не стоит, просто вошёл. Сидевший за столом Элайджа корпел над алгеброй.       — Не думал, что ты откажешься от портрета.       Тод вздрогнул, Лелуш вошёл в комнату бесшумно. Он взглянул на ви Британию… как-то испуганно, потом резко отвернулся и вдохнул.       — Я-я… попробовал, но мне не понравилось. Может, позже выйдет. И вообще, это только набросок. Я хотел маслом потом… на холсте, — Тод кинул взгляд на ноги Лелуша, но взгляда не поднял, не желая показывать смущения.       — Сколько ты это делал? Уже довольно поздно, почти двенадцать… приехали мы сюда часов в шесть… А уроки, как я погляжу, — взглянул на огромную стопку учебников, — ты начал делать совсем недавно.       — Я не знаю, сколько делал, — Тод пожал плечами, — потерял ход времени. Ну, тут не так уж и много… только понять не могу, — печально уставился, — математика — это не моё, и с ГДЗ не спишешь — заставит же объяснять, почему так, — проворчал он.       — Что именно? — Лелуш встал за его спиной, нагнулся, оперевшись о стул и уже дыша Тоду в плечо. — Это? — он ткнул пальцем в строчку, ещё сильнее нагнувшись и прижавшись к Элайдже, помолчал. — Попробуй через вспомогательный угол.       — Хорошо…       Лелуш отошёл и рассмотрел книжный шкаф. На уровне глаз — учебники, на верхних полках — энциклопедии, ниже учебников расположилась развлекательная литература.       — Ты всё это прочитал?       — Почти, — Тод обернулся, отвлёкся от написания примера, — вон те слева, чёрные, — ткнул пальцем в нижний левый угол, — я купил недавно, ещё не читал, они из одной серии.       — Про что они? — взял первую книгу и прочитал описание. — Про судью?       — Да.       — Судья встречает бессмертную сущность. И, как оказывается, не только смертных терзают людские страсти, — просмотрел дальше, помолчал. — Так, значит, этому правильному судье предстоит решить, готов ли он переступить закон ради своей жизни, хочет ли он рая или ада, а этому бессмертному… то же самое? И бессмертный тоже судит, только после смерти… Как можно существовать с начала мира и не решить для себя такие фундаментальные вопросы? — хмыкнул. — Впрочем, я не могу судить, пока не прочту.       — Если хотите, то можете взять.       — Спасибо, — Лелуш улыбнулся и положил книгу на стол. — Я почитаю, обязательно. Ты знал, что у тебя очень удобная кровать?       — Хотите забрать? — Тод усмехнулся, ему вдруг стало… весело, очень весело.       — Если только с её наполнением, — Лелуш рассмеялся и потрепал парня по волосам, тот ещё сильнее покраснел. — Мне нужно уезжать.       Лицо Элайджи моментально… потухло. Он даже как-то сгорбился под действием этих слов. Тод часто закивал, горько сжал губы и нахмурился, уставившись в тетрадь.       — Нужно сделать домашнее, если я не хочу бросать… — замолчал, а Элайджа дёрнулся и внимательно, несколько растерянно всмотрелся в его глаза. — С другой стороны… — внимательно следит за реакцией парня, — от одного раза ничего не будет, так ведь?       Тод, не отрывая взгляда, медленно кивает и ждёт.       — Мне остаться?       Элайджа молчит, продолжая гипнотизировать взглядом, они очень долго смотрят друг другу в глаза, отрываются на краткие мгновения, чтобы вдоволь насмотреться на черты лица, но неизбежно попадают обратно в плен взглядов друг друга.       — Здесь? — Элайджа глотает, его губы такие сухие, ему кажется, что всё его тело под действием нахлынувшего на него жара — это пустыня, рассыпется от любого воздействия. Смотрит на господина так, будто он — это желанный глоток свежей, прохладной воды. То, что может стать связующим между песчинками, удержать вместе.       — В соседней комнате, — Лелуш едва шевелит губами, сжимает руку в кулак, царапает ногтями ладонь, пытаясь совладать с собой.       — В спальне?       — Да.       Тод кивает.       — Хорошо, — Лелуш разрывает зрительный контакт и, тяжело дыша, смотрит на тёмно-серые шторы. — Тогда мне нужна пижама.       Элайджа подорвался с места и пронёсся мимо него похлеще гонщика Формулы-1. А уже пару секунд спустя он, довольный как слон после купания, широко улыбаясь, протянул тёмно-зелёную шёлковую пижаму.       — Я такими темпами тебя обдеру как липку, — ви Британия и сам улыбнулся.       Элайджу это почему-то безумно рассмешило.       — Что ты смеёшься? Я, правда, скоро всё заберу: пижаму, кровать, — потянулся к одежде в руках Тода, но неожиданно схватил его за запястье и дёрнул на себя, чтобы довольно прошептать на ухо, — тебя…       Парень обомлел. Завис. Лелуш только обхватил его спину и прижал к себе.       — Всё будет моим.       Элайджа поднял взгляд и глупо захлопал глазами, тени от длинных ресниц то и дело меняли своё положение на его щеках. Лелуш довольно улыбался и откровенно разглядывал лицо Тода. Он очень долго не отпускал его, так долго, что Элайджа даже голову кое-как пристроил на его плече (что было не очень-то и удобно, учитывая фактическое отсутствие разницы в росте).       — Я, кстати, могу вертеться во сне, — зачем-то сказал Лелуш и отстранился.

***

      — И ты поверил им?       — Разве у меня был выбор? — Зеро обернулся и устало, с негодованием осмотрел Кодзуки, впрочем, она этого негодования не заметила — лицо закрыто шлемом-маской.       — Корнелия хочет убить Стаффорда.       Карен также не видела, как напрягся человек под маской и отвёл взгляд в сторону.       — Неужели этого Стаффорда нельзя привлечь на нашу сторону?       «У Стаффорда своя собственная сторона, Кодзуки. И это он привлекает всех на неё».       И, нужно признать, Сузаку эта сторона показалась уж слишком заманчивой.       — Когда-то и мы с тобой были заклятыми врагами, а теперь…       «Не обманывайся, Кодзуки», — мелькает в голове Куруруги.       Это Зеро на одной с ней стороне, это идея и символ с ней. Но тот, кто под маской, настоящий он — Куруруги Сузаку — нет. И с каждым днём Куруруги сильнее Зеро, сколько ещё его будет сдерживать эта маска? Куруруги Сузаку хочет жить, жить по-настоящему, но это невозможно, пока жив Зеро, пока он заперт в нём. В своём желании жить он почти безумен и готов идти до самого конца.       Зеро спокойно с Кодзуки — она его ближайший помощник.       Куруруги внутри трясёт от нестерпимого желания перерезать ей глотку. Она тоже, как и Зеро, душит его. Однажды он разорвёт Зеро изнутри. А потом, может быть, и её… Сузаку ощущал это желание с каждым днём всё отчётливее и отчётливее.       Две противоположности: Зеро и Куруруги, обязанность и желание — мечутся в теле и всё никак не могут одержать верх друг над другом. После слов Стаффорда эта борьба всё ощутимее.       Что чувствовал Лелуш, когда надевал эту маску? Его личные желания совпадали со смыслом жизни Зеро? Маска была просто прикрытием или Лелуш отверг желание? Или он так же сгорал от внутренней борьбы? Носить маску Зеро, когда ты по сути нечто противоположное, — безумие.       Одно радует абсолютно точно. Никто не видит этой борьбы. Он не показывает глаз, все видят только своё собственное отражение в зеркальной маске. Никто не видит, как зелёные глаза широко распахнуты в особо болезненные моменты этой борьбы, как он бегает взглядом по комнате, как отводит его от других, когда его воспринимают как Зеро. Никто не видит разгорающейся ненависти во взгляде, он тоже, только чувствует внутри себя пожарище… хотя иногда, в моменты особых раздумий, ему кажется, что он видит, как посреди тьмы всё горит. Интересно, те, кто боролся с гиассом Лелуша, чувствовали то же самое? Когда чужая воля борется с собственной. Никто не видит мокрые следы на подушках — они успевают высохнуть; никто не видит, как он тонет и горит одновременно, как просыпается ночью, неосознанно затыкая себе рот и мыча в ладонь.       Всё это обострилось в последнее время. И он знал почему. Есть, как минимум, два фактора. И императорский дворец Авалона, который ему всё больше и больше хотелось посетить, — это один из них.       — Не думаю, что в наших силах переубедить Стаффорда. Он у себя на уме, — отвечает предельно честно.       Зеро противится влиянию Винзенса, Сузаку же бежит за ним, видя в нём свой шанс. В конце концов, Куруруги ведь не так уж и плохо рядом с этим человеком.       И Куруруги Сузаку не позволит сделать что-то со своим шансом.       — Ты что-то хотела, Карен? — он заметил папку в руках Кодзуки.       — Да, заявление на отпуск. Я хочу нормально отметить праздники.       — И почему нельзя было передать это секретарю?       — И почему нельзя выучить его имя?       — Зачем? — Зеро отвернулся, кажется, даже не желая слушать ответ.

***

      — Что ты на них так пялишься, Эмили? — Соколовский скривился и взглянул на двух британцев у окна.       Она пристально, сощурившись, явно обдумывая что-то или пытаясь найти связующее для обрывков мыслей, вглядывалась в совершенно счастливого Элайджу, который с такой жгучей радостью и нежностью смотрел на ди Рейзела, как не каждая мать смотрит на своё чадо. А Кадис продолжал что-то увлечённо рассказывать Тоду, при этом активно жестикулируя. Периодически Элайджа хрюкал, да и сам Кадис посмеивался.       — Мне не нравится ди Рейзел.       — Тоже мне, — Сергей цокнул, — он никому не нравится, кроме Тода.       — Нет, дело не в этом. Что-то c ним не так.       Ди Рейзел не типичный сынок богатого папаши, нет, он очень умен, знает, куда и как давить, что сказать, когда можно поднять голову, а когда стоит промолчать. Кадис привык быть над всеми, ставить на своё место. Он вполне мог сочувствовать, ему не чужда эмпатия, но она выборочна, он вполне мог упиваться чьими-то страданиями. Ди Рейзелу была отвратительна слабость, было ли это влияние дворца, Кровавого императора, она не знала. Вокруг него то и дело клубилась аура властности, ещё и Тод приутих… А ещё ди Рейзел очень много говорил, о себе в том числе, но едва ли эти рассказы хоть как-то проясняли картину общего представления о человеке.       — Мы его развлечение… И те, кто были во дворце… он не останавливал не потому, что не мог, а потому что не хотел, ему нравилось, точно так же, как нравится причинять боль мне, как нравится провоцировать всех вас. Он преступник. Не такой, как большинство прихвостней Кровавого императора. Настоящий преступник, который знает, как себя вести, чтобы избежать наказания. Он смахивает на психопата.       — Эмили, мне кажется, тебе нельзя смотреть новости про эти убийства в Сибуи, они на тебя как-то странно влияют, — Соколовский рассмеялся. — Ну придумала же… я понимаю, что тебе ди Рейзел не нравится, но не нужно из него дьявола делать. Он не стал бы желать таких идиотских вещей, если бы был каким-то… ненормальным, — покрутил у виска.       — Скоро урок, я пойду повторю тему, — окончила разговор девушка.       Она честно пыталась внимательно слушать новую тему по геометрии, но отсутствие нормального сна (ночь была какой-то беспокойной: она вечно просыпалась и подолгу не могла заснуть) сказалось на её физическом состоянии, в итоге тему она прохлопала и просто боролась с желанием закрыть глаза.       Поборола. Разомкнула веки. Какой-то гул, переходящий в низкие переливы струн: медленные, тревожные. Какое-то светло-серое небо, серый асфальт вперемешку с серым песком. И вдали две фигуры, будто кружатся в танце.       «Тод? Ди Рейзел?»       Они оба в чёрном. Приближаются к ней, следуя ритму струн. Фигура Тода преображается, плывёт, с неё стекает чёрными сгустками какая-то слизь, стекает и открывает вид на белые одежды… Кровавого императора. Длинный белый плащ, тусклые переливы золота и драгоценных камней из-за странного освещения. Лелуш ви Британия величественен, богоподобен. И на удивление, Кадис Эстрама ди Рейзел рядом с ним в своём простом чёрном фраке и рубашке, с тонкой серебряной вышивкой не выглядит как-то ущербно. Они будто наравне. Даже рост один и тот же, ей кажется, что они смотрят друг другу в глаза. И с ужасом осознаёт, что, как ей кажется, они безумно похожи.       — Ты права, мы похожи, и ты даже не представляешь, насколько, — отдаётся эхом в воздухе, и она испуганно делает шаг назад. — Если бы я был им? А остальные… что бы вы делали? Что бы вы сделали? — вопрос повторяется.       Теперь плывёт фигура ди Рейзела… и на его месте, в таком же костюме — Тод.       — … мы похожи… — голос переходит в шелест, — не представляешь, насколько…       Они всё ближе, а она не может двигаться, жмурится.       — Рузенкрейц! — ей кажется, что она слышит рёв Кровавого императора.       Распахивает глаза и видит лицо Лелуша ви Британии, испуганно отскакивает назад, жмурится всего на мгновение, снова смотрит: над ней нависает ди Рейзел.       — Тебе кошмары на уроках снятся? Может, тебе походить к психотерапевту? Могу посоветовать одного…       — Ч-чт-то? — она не понимает сказанного им.       В голове только образы того, что было во сне. Эмили вглядывается в лицо ди Рейзела. Но тот резко отворачивается.       — Что ты на меня пялишься? Мне неприятно.       Рузенкрейц теряется от его фразы.       Он выпрямился, повернулся к ней боком, немного повернул голову в её сторону. Она откуда-то точно знала, что ди Рейзел недовольно сощурился, а глаза его забегали в поиске наиболее выгодного выхода, может быть, эта её уверенность вытекала из его поджатых губ, уголки которых старательно тянулись вверх по привычке или в нежелании раскрывать истинные чувства своего обладателя. В конце концов, полоска между губами стала ровной, а лицо — скорее всего — спокойным. Но она помнит напряжение ди Рейзела.       — Зачем ты меня разбудил? Что-то хотел?       — Напомнить, что ночуешь ты не в академии и тебе пора домой, Рузенкрейц, — удивительным образом злоба и равнодушие смешались в обращении. — До завтра. Элайджа, — злоба исчезла, но и тепла не прибавилось, — пойдём. Я голоден.       Лицо Тода было… холодным. Он мимолётно посмотрел на Эмили, взглядом выразив презрительное отношение к ней (здесь он едва заметно нахмурился и приподнял верхнюю губу, а зелёные глаза недобро сверкнули), но после вернул своё безразличие.       Ди Рейзел привычно посадил Тода в свой баснословно дорогой авто и увёз. Кадису многие завидовали, но вряд ли его это хоть как-то волновало. Эмили знает, что такие, как он, пользуются роскошью не из желания выпендриться или показать своё превосходство, а потому что они просто хотят это купить, им просто нравится.       «Ди Рейзел, похоже, не привык себя в чём-то ограничивать… Ограничение — это не про него…» — внезапно думает она и прогоняет непрошеную мысль.

***

      — И всё же, Элайджа, не останешься у меня? Домашнее у тебя сделано. Тетради с тобой.       Автомобиль летел по дороге, пока не застрял в пробке.       — На сколько?       — А на сколько ты хочешь?       — У меня нет с собой пижамы… — бормочет Тод, а Лелуш улыбается, лучшего ответа и не придумаешь.       — Я могу дать тебе свою, размер у нас одинаковый. Или тебе нужно больше, чем одна?       — Больше.       — В таком случае, мне нужно поговорить с твоим отцом, — Лелуш чувствовал, что разговор предстоит не из неприятных, судя по скривившемуся лицу Элайджи, тот тоже это чувствовал.

***

      — Валентайн! — закричал Алестеир, развязывая шарф и скидывая пальто. — ВА-ЛЕН-ТАЙН!       — Что? Что случилось? — хозяин поместья появился на лестнице. — Господи… — мужчина поспешно спустился и подхватил под руку друга, который, казалось, вот-вот потеряет сознание, — присядь. Марго, принеси ему воды, — повернулся ди Рейзел к служанке.       Девушка побежала исполнять приказания.       — У тебя такой вид, будто ты сына потерял…       — Я… — Тод поморщился и схватился за горло.       — Приляг.       Алестеир лёг на диван. Он смотрел как-то растерянно и даже напугано, бегая взглядом по потолку. Валентайн присел на корточки, пристально наблюдая за состоянием гостя. Стакан воды был уже у губ Тода, и тот пил.       — Мне кажется… я его потерял…       — Что?       — Он хочет переехать! — Тод, подскочив, схватил Валентайна за рубашку и затряс. — Понимаешь?.. — он бездумно уставился куда-то за мужчину. — Мой сын…       — К Лелушу?       Алестеир закрыл лицо ладонями и завыл.       — Ну что ты трагедию разводишь? Лелуш хоть сам знает?       Алестеир закивал:       — Это он мне… — опять завыл.       — Сдаётся мне, расстроен ты отнюдь не от того, что сын переезжает… Ты наконец-то принял настоящую мотивацию Элайджи? Алестеир? — ди Рейзел отвёл руки от лица и устало взглянул на расстроенную мину, впрочем, Тод очень быстро отвернулся.       — Как же… А… — он никак не мог собраться с мыслями. — Лелуш… он же… или?..       Валентайн не знал каким образом, но вполне понял, о чём говорил друг.       — Я уверен.       — А как же наследники рода?       — Алестеир, — герцог усмехнулся, — насколько я понял, он…

***

      Это случилось, спустя неделю после договора они играют в шахматы.       — Я буду белыми, — Эмили развернула доску.       — Не боишься проигрыша, Рузенкрейц? — гадко протянул Тод, опираясь о спинку стула ди Рейзела и нависнув над ним.       — Напротив, теперь я знаю, на что способен ди Рейзел, и буду куда осторожнее.       — Играем на желание? — всё же подал голос Кадис.       — Да.       — Какое?       — Ты снимешь очки.       — Ты не увидишь моих глаз.       — А мне и не нужно. Я хочу увидеть лицо. А глаза ты можешь закрыть, раз у тебя светобоязнь. Сам ведь говорил об этом.       Элайджа сжал челюсть и, недовольно сощурившись, посмотрел куда-то в сторону.       — А ты что выберешь? — Эмили напряглась.       — Ты расскажешь мне про день смерти твоей семьи, в частности про Готтвальда.       Эмили дёрнулась и задрожала, в горле ком, а в глазах — страх.       — Думаю, это равноценно. Мы оба не захотели бы добровольно делать подобное, — ди Рейзел улыбнулся.       «Что, думала, самая умная?» — хмыкнул Элайджа и тихо просмеялся.       — Хочешь поменять желания?       — Играем, — твёрдо решила девушка и походила пешкой.       «Да он её специально провоцирует… чтобы не могла сосредоточиться… — осознал Соколовский. — Но почему?.. Он ведь пожелал этого не просто так, не просто чтобы причинить боль победой… нет, ему нужна победа. Ему нельзя проигрывать, — понял русский. — Эти очки… это что-то важное… ОЧЕНЬ важное».       Ди Рейзел перестал улыбаться и ответил ходом своей пешки. Эмили походила ещё одной. И… Кадис отказал в ферзевом гамбите, походив е6. Девушка ответила конём на с3. Ди Рейзел хмыкнул и, недолго думая, также походил конём на f6.       — Я не проиграю тебе, слышишь?       — Как и я тебе. Ты в моём мире, Эмили, — он усмехнулся.       — В таком случае, я поставлю тебе мат в твоём же мире, — она схватила слона.       Её оппонент рассмеялся.       — Ты так боишься прошлого.       — Ты тоже чего-то боишься.       — Я тебя не хочу напугать, — чёрная пешка на с5, Эмили тут же съела другую чёрную на d5. — В мире осталось совсем мало вещей, способных… вывести меня из относительного спокойствия.       — Относительного?       — Я имею в виду страх.       — А бешенство?       — Это легко, но нужно потрудиться, чтобы понять, как.       Чёрный ферзь вышел на b6, а белый слон съел чёрного коня на f6.       — Соколовский, ты что-то хочешь от Элайджи? — внезапно спросил ди Рейзел. — Так отойдите и поговорите. Ты слишком громко думаешь.       — Пусть с зеркалом говорит, — Тод фыркнул и скривился.       — Это будет куда приятнее, чем с тобой, — согласился Сергей.       Соколовский отвлёкся, посмотрел куда-то в окно, затем на абсолютно равнодушного к партии Тода (он явно был уверен в победе своего… ну в общем, не важно), на своё отражение в чёрных стёклышках очков ди Рейзела, на ровную, прямую полоску его губ, абсолютное отсутствие хоть какой-то эмоции. Ди Рейзел явно думал ещё о чём-то своём. И только потом Сергей заметил, что позиции в партии уже поменялись: ферзи съедены, а белая ладья стояла на с1. Чёрная пешка походила на f6 и съела стоявшего там слона.       Элайджа всё-таки отошёл от стола, за которым играли, и подошёл к окну.       — О чём ты думаешь во время нашей партии? Явно ведь не об игре…       — Как думаешь, какого это упасть со скалы и утонуть в холодном океане?       — Больно? — Эмили вообще не поняла хода мыслей ди Рейзела.       — Да, — ди Рейзел закивал. — Ответ весьма очевиден… Я думаю о боли. Когда-то я испытал подобное. В переносном значении, разумеется. Больно первое время, а потом… ты, вдоволь нахлебавшись воды, перестаёшь быть.       Эмили отвлеклась от партии и напряжённо смотрела на Кадиса, пытаясь понять, про что он.       — А после… в сердце разряд, будто дефибриллятор… и ты просыпаешься в своей кровати, в белом месте. Воды в лёгких нет, а боль напрочь выжгла любое желание падать со скалы. И думаешь: «Зачем ты себя толкал к краю, идиот?» Вот о чём я думаю. Тебе нужно найти свой дефибриллятор, Эмили.       Повисла тишина. Эмили очень долго обдумывала слова ди Рейзела.       — У тебя такой есть?       — Да. Я ему многим обязан.       — И чем именно?       — Собой. Я обязан ему своей настоящей жизнью, без лжи. Он избавил меня от этой лжи, теперь я хотя бы не обманываюсь.       Эмили украдкой взглянула на Тода, а ди Рейзел усмехнулся и кивнул.       Элайджа всё прекрасно слышал, пусть и не выдал этого; он находился в какой-то растерянности, каждый раз, когда слышал подобное от своего… своего. Парень улыбнулся тепло, мечтательно, и даже привычный нездоровый огонь в его глазах приутих. Элайджа смотрел, как по серому асфальту важно и хаотично семенили серо-синие голуби. Пацаны из младших классов пробежали мимо птиц — и те взмыли в небо, в серое, местами беловатое, низкое, тяжёлое небо. Он прикрыл глаза.       — Тод, — услышал он Соколовского, чуть нахмурился и скривил губы, ну вот надо же такой момент испортить? — Я… я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить и…       Элайджа молчал, приняв равнодушный вид.       — Ди Рейзел… — Сергей перешёл на шёпот, — ты ведь… привязан к нему?       Элайджа открыл глаза, и во взгляде — какое-то счастливое страдание, страдание, которым упиваются испытывающие его. Элайджа смотрел с надломом.       — Да. Он был со мной в моменты всех моих мук.       Был действительно рядом или в мечтах, разуме, был тем, кто унимает боль, и тем, кто её распаляет, был лекарством и ядом.       — А мне казалось, что ты влюблён в императора… — ляпнул Сергей, не подумав, и только после осознал сказанное, сглотнул.       Элайджа выглядел… удивлённым. Взгляд его глаз переместился с лица парня снова на окно. Он улыбнулся, грустно и в общем-то по-доброму, ну или снисходительно, тут как посмотреть. Элайджа помотал головой.       — А кто утверждает обратное?       — Но ди Рейзел…       Тод пожал плечами.       — Так ты всё-таки… почему?       — Потому что у меня есть для этого повод. И как по мне, он куда более существенен, чем все остальные возможные.       — Ты нашёл что-то хорошее в этом человеке? — русский недоверчиво покосился на Тода.       — Смотря что ты называешь хорошим.       — Ну… может, сочувствие, пощадил кого, я не знаю, — парень нервно передёрнул плечами и неловко отвернулся.       — Я видел Его Величество во дворце всего пару раз. В первый он приказал казнить всю семью одного из министров, изрядно потешившись над ним. А во второй шёл в камеру, чтобы пытать пленника. Вряд ли тут было место сочувствию или пощаде.       — Тогда…       — Я не буду об этом говорить.       — Эмили сказала, что ди Рейзел проявляет психопатические наклонности… — Тод скривился на этих слова. — Или как-то так, я, честно, не разбираюсь в этом. Тебя тянет на плохих людей?       — Он не плохой, — Тод закатил глаза и отвернулся.       — Кто именно?       Элайджа промолчал. Он часто заморгал. Раз, два, три… Закрыл глаза и открыл снова.       Он во дворце Токио. В тронном зале. Пришёл сюда вместе с отцом — императору что-то потребовалось. Лелуш ви Британия сидит на троне… величественно и… и в этом чувствуется какая-то своя правильность. Он сидит на троне, а чуть ниже, перед самой первой ступенькой стоит на коленях какой-то министр.       — Ну, дорогой мой Георг, я же говорил тебе…       — Прошу! Я клянусь, я ничего из этого не совершал!       — Я верю фактам, а не пустым фразам… Ну хорошо, я слишком тебя ценю. Но кто-то же должен понести наказание… И ты должен понять всю серьёзность своего проступка, — он сделал жест страже и указал на стоявших в стороне членов семьи Геогра: жену и дочь. — В темницу их.       — Нет, пожалуйста! — министр вскочил с места, мгновенно подлетел к Лелушу на троне (тот даже вскочить не успел) и кинулся ему в ноги, обхватил голени руками и ткнулся лбом в колени. — Умоляю, не надо! — Геогр уже рыдал. — Я… я что угодно сделаю. Не трогайте их, прошу. Пытайте меня, убейте… не надо их… — взглянул исподлобья на Лелуша заплаканными глазами.       Император провёл рукой по каштановым волосам с редкой сединой, затем резко схватил министра за подбородок.       — Вставай. Пойдёшь со мной, — жестоко улыбнулся.       В этот момент у Элайджи внутри что-то оборвалось, оборвалось и зажило своей жизнью, трепетало, билось о кости, кожу, органы. И весь мир сузился до одного человека.       Он был так… восхитительно жесток… что Тод потерял всю свою волю. И император не скрывал этой тьмы внутри. Тод увидел в этом мраке частичку себя. Его разум внезапно пронзила мысль, что именно этот человек может понять его и не осудить, что он наконец может быть принятым абсолютно, что он нашёл того, от кого не нужно ничего скрывать, кто не осудит…       И ему захотелось убедиться в своих догадках, почувствовать это родство и это абсолютное счастье ещё раз. И в голову пришла идея…       От этого воспоминания… веет свежестью. Оно стало его первым глотком свежего воздуха в духоте этого мира.       — Разве есть разница? — Тод круто развернулся на каблуке и подошёл к ди Рейзелу и Рузенкрейц, игра которых уже грозилась перейти на стадию эндшпиля.       — Я думал, будет быстрее и проще, но ты удивительно уверенно и хорошо играешь, — хмыкнул Кадис. — Элайджа, — улыбнулся, — ты всё-таки вернулся ко мне, — протянул руку и схватил кисть парня, чтобы сжать её, — я успел соскучиться.       — Вы, кажется, выходите на ничью, — заметил Тод.       — Да, я знаю, — ди Рейзел кивнул и снова походил фигурой. — Ну, думаю, это не так уж и плохо. Наоборот, это лучший вариант.       — Ты не собирался выигрывать, — поняла Рузенкрейц. — Ты играл на ничью.       — Я не хочу, чтобы ты обрыдалась здесь. Ты ещё не готова рассказывать подобное. К тому же… я не психотерапевт.       — Спасибо, — она прикрыла глаза.       «Значит, не так уж тебе и важны эти очки, чтобы причинять такую боль из-за этого…» — заключила девушка.       — Элайджа, ты придумал, что бы мне приготовить?       — Ты умеешь готовить? — удивился Соколовский.       — Да. Я нахожу это… расслабляющим.       — Овощное рагу с мясом?       — Хорошо. А…       — Томатный суп.       Ди Рейзел хмыкнул, почесал кончик носа.       — Я думаю, партию можно заканчивать, — выдал Кадис. — Раз уж мы оба согласны на ничью.       Эмили кивнула и протянула ди Рейзелу руку, тот её пожал.       — Честно говоря, Кадис, — ей было в новинку называть его по имени, так непривычно… имя… неестественное, — я до сих пор не понимаю, как тебя ещё не убили с таким отвратным характером.       Тод буквально физически ощутил желание своего спутника «остроумно» ответить.       — О, как-нибудь поймёшь, — встал со стула. — Ну, а вообще… — улыбнулся и служил руки в замок впереди себя, — я же очаровашка, — секундная тишина и его звонкий смех. — Вас подвезти?       — Не стоит. Сами, — Эмили отвернулась. — До завтра.       Ди Рейзел и Тод ушли.       — О чём ты говорил с Тодом?       Парень долго молчал, погружённый в раздумья, пытаясь собраться с мыслями.       — Сергей?       Соколовский прикрыл глаза на вдохе, а затем открыл их на выдохе.       — Мы говорили о… — замолчал, недоуменно, нет, поражённо уставился на открытую дверь, — о ди Рейзеле…       — И?       Сергей грустно усмехнулся.       — Он был с ним в момент каждой муки. Вот здесь, — ткнул пальцем в разум. — И здесь, — указал на грудь. — И вокруг… — обнажил зубы и непонятно (то ли нервно, то ли грустно) растянул губы и печально посмотрел на Эмили.       Если бы я был им… что бы вы делали?

***

      — И ещё… — Зеро не договорил — его прервал звонок, незнакомый номер, ответил. — Да?       — Доброе утро, — знакомый голос с другого конца провода.       — Откуда мой номер у Вас? — отошёл от своего секретаря, в другой конец кабинет, после вовсе махнул мужчине — и тот вышел из комнаты.       — Знание — это моё оружие. Но в этот раз всё куда прозаичнее, а Вы просто невнимательный. Я вбил свой номер Вам в телефон и позвонил. Не заметили незнакомый номер в телефонной книжке? — Винзенс интересовался как бы промежду прочим.       — А почему не подписали?       — А Вы бы ответили?       — Умно, — Зеро хмыкнул. — Что это за шум?       — Я в опере. Я очень хотел побывать здесь вместе с Вами, но Вы уехали.       — Я думал, что скажете, что я Вас бросил.       — Ну это уже Ваше мнение, — в голосе насмешка. — Поэтому я подумал, что мог бы создать иллюзию Вашего присутствия здесь.       — И что за опера?       — «Фауст». Знаете такую?       — Где Мефистофель предлагает учёному вкусить жизнь в обмен на душу?       — Именно, — Стаффорд рассмеялся. — Вы можете сейчас снять маску? Мне не нравится этот голос.       — Вы… скучаете по мне? — Куруруги снял маску.       — Я честно жду Вас во дворце.       — А если я не приеду?       — Вы боитесь?       — Там я… не знаю, кто я.       — Не обманывайтесь. Здесь Вы знаете, кто Вы, но отвергаете это. Вы боитесь, что перестанете быть Зеро. Но Вы никогда им и не были.       — Вы делаете из меня кого-то другого… я это чувствую.       — Если бы Вы им не были, я бы не смог породить даже каплю этого чувства. Я пробуждаю Вас от комы, Вам пора проснуться, мне не хочется отключать Вас от аппарата жизнеобеспечения. Но мне придётся, если Вы не проснётесь.       — Вы так необычно прямолинейны. Я бы даже сказал, неестественно прямолинейны.       — Я не вижу смысла во вранье. В конце концов, отношения строятся на честности, а…       — От… ношения? — Куруруги, как наяву, ощутил руки Стаффорда на своих предплечьях, то, как он сильно его держит, прижимает спиной к себе, и его дыхание… ужасно жгучее, но опять непонятно, ледяное оно или же горячее.       — Я… — заминка, — я же сказал, что хотел бы, чтобы Вы стали моим первым другом. Особенным.       Сузаку молчал, слушая чей-то вой (ну или пение) на фоне.       — Разве Вы предназначены для подобного рода отношений?       — Вам? Да. И я бы хотел исполнить это предназначение… А может быть и так, что моё предназначение куда… интереснее.       — Насколько? — Куруруги не заметил, как перешёл на шёпот вслед за собеседником.       По его телу прошлись волны жара. Воспаляющие разум, кружащие голову желания. И он закрыл глаза.       — Я смогу ответить на этот вопрос, только когда ты будешь рядом, — отбросил приличия собеседник.       — Что за бездарный способ заставить меня заглотнуть наживку? — его возмущение и насмешка искусственны, потому что наживка сработала.       — Я жду тебя.       — Я боюсь того, что ты хочешь сделать из меня. Ты хочешь разрушить меня.       — Разрушение — это начало творения.       — Ты хочешь… создать меня… заново? — отшвырнул на пол плащ.       — Для этого мира — да. Но для меня ты уже создан. Я скорее… реставрирую, снимаю слои грязи, латаю трещины.       — Я для тебя — произведение искусства… — Сузаку выдохнул и прикрыл глаза.       — Ты его вершина. Вершина искусства по имени жизнь.       — Но ведь когда я потеряю свои трещины, останусь без единой пылинки… я потеряю ценность. Не будет никаких следов времени.       — Искусство оценивается не количеством прошедшего времени, а содержанием.       — Вчера я был в музее современного искусства Парижа… там была картина. Белый фон и… на ней красные следы, знаешь, как от акварели. Напоминало кровь, когда она растворяется в воде.       — Тебе понравилось?       — Да. Да… Мне показалось… что это я тону. Но, — пауза, — больно мне не было. Мне было хорошо. Это так смешно… другие подумали, что я мыслю в современном искусстве, а я, — нервно засмеялся, — представил чью-то смерть, а потом и свою. И теперь я сижу и думаю: «Так чьей же смерти я так жажду?» О чём ты думаешь?       Стаффорд помолчал, но ответил:       — О твоём вкусе.       — И… и какой я?       — Горький. А ещё язык вяжет, — вздохнул. — Но шоколад и хурма всё-таки сладкие.       — А ты на вкус, как сыр из холодильника.       — Вкусный?       — Морозилкой отдаёшь. Портит весь вкус.       — С сыра можно обрезать заветрившуюся часть, — предложение в голосе.       — Нужно только найти подходящий нож, — согласился Куруруги.       — И ты меня съешь?       — Я тебя бы в микроволновку запихнул, чтобы растаял… А затем съел бы. А то, что к тарелке прилипло, я бы ножом отскрёбывал.       — Я надеюсь, запил бы ты меня чёрным чаем, — Стаффорд заметно смягчил тон и повеселел.       — С сахаром. Тремя ложками.       — Разве это не помешало бы тебе чувствовать вкус сыра?       — Нет. Это бы его улучшило, как по мне.       — Мне не хватает сахара? — он снова тихо рассмеялся.       — И чая.       — Я обязательно приготовлю его к нашей следующей встрече. Будет у тебя и чай, и сахар, и сыр… — наступила тишина, но Винзенс вскоре её нарушил. — А когда ты приедешь? — вопрос, который обычно задают маленькие дети своим родителям, такой наивный и… честный.       — Нескоро. Не раньше, чем через месяц.       — Ясно… — Сузаку еле услышал шёпот Винзенса, он расстроен. — Знаешь, я завидую.       — Кому?       — Да почти всем. Уехать хоть на день из страны — это непозволительная роскошь для главы Тайной канцелярии.       — Так бросай работу, — Куруругу рассмеялся. — Думаю, многие были бы только за.       — Ещё чего. Не дождутся, — Стаффорд поддерживает весёлость собеседника. — Стоит только уехать из столицы, как против меня уже заговоры плетут. Если бы не этот факт… может быть, я бы и приехал, — он хмыкает. — Думаю, мне не стоит отвлекать народного героя от дел.       — Не называй меня так. Это звучит… оскорбительно.       — Хорошо, не буду. До встречи.       — Да… До встречи.       Сузаку сбрасывает и кладёт телефон на стол, еле добирается до кресла (ноги деревянные) и падает в него, пытаясь вдохнуть. Но сердце так быстро стучит, так сильно сжимается и разжимается, что бьёт по лёгким, этот удар отдаётся в трахею, оттуда — к пищеводу, достигает диафрагмы, желудка — и его тошнит. По виску катится капля пота, вся спина кажется мокрой, и его пробивает озноб.       Он знает, знает, на что согласился. Он добровольно согласился прийти в логово зверя, чтобы быть съеденным. От него оторвут куски плоти, старые, испорченные, гнилые ошмётки, снимут кожу. Оставят с одним обнажённым мясом, где-то даже будут видны кости. И он весь будет кровоточащей раной рядом со Стаффордом.       Он знает. И он согласен с таким развитие событий. Ему хочется.

***

      Готтвальд, Веллингтон и Миллер сидели на берегу пруда, находившегося на территории поместья Первого рыцаря.       — И что… Лелуш что-то сказал? — Джеремия закинул удочку.       — Не расстраиваться он ему сказал, — заржал Миллер, любуясь до сих пор не сошедшим фингалом на лице друга.       — Заткнись.       — Или что? Получишь второй фингал? — Грегори продолжал ржать с Вирджиля.       Даже Джеремия улыбнулся.       — Ах ты!.. — Веллингтон полез к Миллеру с кулаками.       — Потише, вы своими брачными играми рыбу спугнёте. Раз уж ничего не делаете, так хоть не мешайте.       — Я терплю такие слова только потому…       —… что ты руку об меня сломаешь, — закончил за Веллингтона Готтвальд.       Вирджиль фыркнул. Да уж… Джеремия именно что махина, он гораздо сильнее обычного человека, а встроенный в механическую (левую) руку клинок только добавлял опасности. Рука, кстати, была похожа на самую обычную (и как только учёные не извращаются!). Ещё и всё его тело напичкано какими-то имплантами (застрелить Джеремию было очень трудно, поэтому он всегда был готов, как танк, переть под шквалом пуль). Так что если бы он сейчас кинулся на Готтвальда, то его, как минимум, как мелкий, ничего не весящий камешек, бросили бы в пруд, и не факт, что вследствие удара Вирджиль не убился бы.       — А кто, кстати, фингал поставил?       — Тод, — Миллер улыбнулся.       — Алестеир? — Готтвальду было тяжело это представить.       — Да нет, сын его, Элайджа. Он ещё в военной академии Евробритании учился, закончил её, кстати.       — Я этого Тода… — Веллингтон перешёл на какой-то змеиный язык.       — Ой, да ладно тебе. Вряд ли ты до него достанешь — император не позволит, — Миллер отмахнулся. — Джеремия, а когда там у тебя свадьба?       — Ты хочешь набиться в гости? Я уже написал приглашения, собственно, по этому поводу и позвал вас двоих, — порылся в кармане и достал две карточки. — Двадцатого апреля. Не устраивайте драк.       — Ты что? — притворно поразился и оскорбился Миллер. — Мы же культурные люди, — улыбнулся, а в глазах прямо видно: гадость задумал, — да, Вирджиль? — ударил локтём в бок друга.       — Угу.       — Ну что ты дуешься? Нечего было лезть с кулаками, тем более к императору.       — О, клюёт, — заметил Джеремия и схватил удочку.       — Куда твоя мать увела Аню? Они уже два часа где-то лазят, уходили же на цветы посмотреть… — у Веллингтона в плане терпеливости всё было плохо.       — Да чёрт его знает. С мамы станется. Чего это тебя так волнует? — подсёк рыбу.       — Ты сказал, что обедать мы будем вместе. А я хочу есть.       — Рыбу ещё пожарить надо. Дойдут когда-нибудь, — Джеремия отмахнулся. — Гляньте какая, — схватил трепыхающуюся на воздухе рыбину, — хорошая…       — Ты уже ездил в Авалон посмотреть на наши найтмеры?       — Ммм… нет. Тебе подраться не терпится, Вирджиль?       — Я просто хочу посмотреть на свой найтмер, — Веллингтон фыркнул и отвернулся. — И, как мне кажется, ты куда заметнее, лучше бы туда поехал я и…       — Только ты со Стаффордом почти не общаешься в отличие от меня. И поэтому моё появление под предлогом приглашения на свадьбу не будет смотреться так подозрительно.       — Да ладно, Вирджиль же может к нему прибежать поныть насчёт виноградников, — рассмеялся Миллер.       — Не смешно! — Веллингтон полез с кулаками на Миллера, но тот схватил Вирджиля за руки и продолжал ржать.       — К тому же, кто меня не пустит? — продолжил Готтвальд. — Ты и сам прекрасно знаешь, что мало людей рискнут помешать мне пройти…       Миллер развернул Веллингтона к себе спиной и прижал.       — Да, они тебя и правда боятся, — хихикнул Грегори.       Веллингтон насупился и вдруг недобро улыбнулся.       — А всё-таки хорошо, что ты женишься, Джеремия. В смысле… ты же знаешь, какие там слухи ходили, да и сейчас ходят про тебя и Лелуша…       Лицо Готтвальда как-то… посерело. Очень недобро.       — Может, и тебе, Грегори, нужно себе жёнушку найти? — закинул голову назад и лукаво взглянул на лицо Миллера.       — Ах ты козлина, да я тебя! — параллельно Миллер всё сильнее нажимал на горло Веллингтона.       — А что… кха… тебе можно про… виноградники, кха!       Миллер отбросил его куда подальше и отвернулся.       — Вирджиль, это правда очень неприятно слышать… — Готтвальд скривился.       — Ну прости! Я ж не виноват, что у кого-то весна наступила осенью, и они всякой хуйни понапридумывали!       — О, Аня и госпожа Виктория, — заметил Миллер.

***

      Две девушки бегут по переулкам Сибуи, их сменяют широкие, но безлюдные, тёмные улицы, те — переулки. Надпочечники выделяют адреналин — и тот бьёт в мозг. Мозг забывает о том, что такое боль, что такое усталость. Он кричит: «Беги и плевать на всё!». А трое гонятся за ними. Они как совы, что гонятся за зайцами.       Только вот и у сов есть тот, кто может их сожрать. Орлы наткнутся на них случайно. Они любят щипать перья недругам.       Поворот, ещё и ещё. Выбросить к чертям мешающую сумку, швырнуть её назад в надежде, что это хоть как-то остановит преступников. Поблагодарить Бога, что всё-таки в ноябре купила не сапоги на высоком каблуке, а удобные ботинки… и ещё за то, что на физкультуру ходила. Судорожно искать наиболее удачный выход. Куда бежать?!       Эмили и Элла снова заворачивают за угол и бегут, не разбирая, куда. Это продолжается уже несколько минут, они бы ни за что не были способны на такой длительный спринт, если бы от этого не зависела их жизнь. Понимают, что уже тихо, никто не бежит. Смогли всё-таки… Улицу едва освещает фонарь где-то вдали.       — Кажется… — Брут опирается руками о колени, согнувшись, и жадно глотает воздух, всё тело горит, так мало кислорода в крови.       — Ага… — только и может выдавить из себя Рузенкрейц.       Слышатся душераздирающие вопли. Будто животное режут заживо. Они быстро и громко разносятся по пустынной улице. Ноги еле держат. А мозг так и кричит: «Что, опять адреналин нужен?!» Но они обе, как вкопанные стоят.       — Помогите! — из-за угла выбегает один из троих. — Не надо!       Выстрел. Убегающий будто спотыкается и заваливается на землю, хватаясь за ногу и крича от боли.       Вслед за этой тварью из-за того же угла выходит другая. Он одет во всё чёрное.       — Это он… — осознаёт Элла, — тот маньяк… Эмили… — всхлипывает.       Она не хочет так умирать. Вообще не хочет умирать.       А Рузенкрейц стоит, как вкопанная. Силуэт такой знакомый. Этот… маньяк, похоже, любит классическое чёрное пальто, чёрные кожаные перчатки… такая знакомая поступь, гордая спина…       — Ты что, вздумал забрать моего оппонента? Кто со мной будет в шахматы играть, ты что ли? — презрение и фырканье, знакомый голос, но… одновременно чужой.       Силуэт выходит из тени, разобрать лицо, выше губ тяжело, но она только и знает эту часть лица.       — Ди Рейзел?! — Эмили случайно выкрикивает его фамилию и закрывает рот руками, осознавая, что привлекла к себе внимание, и если до этого у них был шанс свалить отсюда, пока не поздно, или хотя бы спрятаться в тени, то теперь…       Она не знает, радуется ли его появлению.       «Ты всё-таки психопат…»       — Здравствуй, Эмили, — в голосе благодушие и даже радость, губы растягиваются в улыбке.       И он поворачивается. На лице нет очков. Лицо как оглушительный удар в гонг.

***

      — Учитель! — Соколовский буквально подбежал к Сато.       — А? У Вас что-то случилось? — классный руководитель обеспокоенно осмотрел юношу.       — А где Эмили? И Элла?       — Сегодня их не будет, мне пришло сообщение от них, — буднично обвёл взглядом почти пустой класс и зацепился за фигуру ди Рейзела.       Тот явно слышал их разговор. И улыбался. Криво улыбался. Это была жуткая улыбка. Эта улыбка бередит его душу. И он понимает: Эмили и Элла увидели то, чего не следовало. И один только бог знает, что там с ними на самом деле и кто писал сообщение.       Соколовский улавливает его встревоженный взгляд, смотрит на ди Рейзела. А тот продолжает выдерживать их взгляды, продолжает улыбаться, гордо выпрямив спину.