тэйк ми ту чёрч

      безлюдный парк на окраине северного города с долгими зимними ночами и валяющимися на остановках бомжами, день воскресенья, перерастающий в вечер распутства и пьянства. только после исповеди, убежав от звона колоколов, прикрыв глаза, дабы спастись от неприятного ветра, федора ставит бутылку водки на землю, и, поднимая голову, про себя начинает молиться богу, уверяя его, что она непьющая. солнце выглядывает из-за туч лишь на минуту, а листья под ногами издают неприятный, по крайней мере для человека, который всю ночь пил, звук. скамья слегка скрипнула и через мгновение низкого роста девушка пытается спрятать бутылку от знакомого силуэта. — а на исповеди говорила, что бросила. — тихий голос практически смешивается с резким порывом ветра, но кудрявому антихристу удаётся его расслышать. удивлённые глаза смотрят на миловидного юношу с густыми ресницами, сидящего справа и невинно разглядывающего растущую напротив грушу. — святой отец, при всем уважении, может вам следовало бы прекратить меня преследовать? у меня все-таки есть личная жизнь и проблемы, которые сложно вылечить исповедью в храме. — голос вздрагивает на последнем слове и грустное лицо, освещённое светом фонаря, приобретает более бледный вид. не дослушивая до конца, нахмуренный парень уходит в сторону, противоположную дому другой. федора берёт почти пустую бутылку, глядит на измазанные мокрой травой колени джинсов и пару торчащих ниток из подола свитера, пытаясь направить их так, чтобы ни за что не зацепиться, и, испытывая жуткую головную боль, шагает домой.       вечерело. небольшая комната освещалась фонарями с улицы и небольшим огнём. удивительно молодой для своей работы священник сидел в одной футболке у камина, задумываясь над тем, зачем в такой маленькой, и так теплой комнате камин. на столе стояла статуэтка, подаренная старым знакомым, разглядеть издалека можно было лишь голову хомяка. иоан любил хомяков, но его родители покупали ему морских свинок, — это были первые его настоящие разочарования, и так он закалялся ими с детства, в младших классах ему отказывали девочки, в средних он уже о них совершенно не думал, поскольку был полностью поглощён учёбой, в старших он рисовал хомяков на уроках и слушал только учителя по истории, так как многое с ним их объединяло и он бесспорно чувствовал эту связь, а в остальных учителях разочаровывался с каждым днём все сильнее. листая альбом с какими-то рисунками и вдыхая запах взятых у матери благовоний, темноволосая, слегка худощавая фигура лежала на каком-то старом кресле, на часах время близилось к ночному, когда иоанн выключает будильник, надеясь на собственные силы, и засыпает.       утро. уставшая федора сидит за столом и дописывает домашнее задание по английскому, иногда смотря в окно и щурясь от яркого света. под ногами валялись упавшие со стола листы бумаги, наполненные тщетными попытками выучить правила. одного взгляда на часы было достаточно, чтобы отложить всё, и, застегнув заранее выглаженную рубашку и взяв худо собранный рюкзак, выйти из дому и сесть в незаполненную маршрутку до универа. шагая по ещё невысохшему асфальту, она смотрела на незнакомцев, рассматривая их лица, одежду, волосы, или даже пытаясь угадать что они думают и куда направляются. в висках моментами чувствовалось поднятие давления, скорее всего из-за перемен в погоде, и жутко хотелось спать. опираясь об стену спиной она глубоко вдыхает, ощущая неприятный запах табака, и, раскрывая глаза, ищет ими людей, находящихся поблизости и замечает сидящего на высоком бордюре знакомого и уже осточертевшего юношу, который отпускает ей грехи по пятницам, а сейчас сидит и курит, сильнее закутываясь в огромную кофту. эта картина вызывала не столько агрессии, сколько интереса, все мы люди, но увидеть человека такого рода занятий в такой ситуации, одетого и выглядещего как твой ровестник — не каждодневное событие. — это разве не грешно? — говорит по-детски улыбаясь, как будто только что узнав огромную тайну хочет всем о ней рассказать. у на секунду замершего молодого человека изменилось выражение лица, и вечно напряженные брови сейчас были сильно сведены на переносице, взгляд казался не таким спокойным, что было необычным для того, каким его видели в церкви. пару минут молчания и разглядывания чужого внешнего вида стёрли улыбку с лица младшей. и, когда эта немая трагикомедия в трёх актах закончилась, священник с грязными шнурками потушил сигарету о землю, и, задумчиво взглянув на грязь, спросил: — ты придешь на вечерню? — сейчас его лицо было уже более расслаблено, а в голосе слышны были нотки сожаления. — посмотрю по ситуации. я в универ хожу, помнишь? — растерянные глаза смотрят на усмехающегося юношу, который вспомнил об этом, видимо, только после её слов. — всегда был ужасен в определении и запоминании возраста или имён, по ощущениям достаточно относительные вещи. — пальцы водят круги по поверхности телефона, останавливаясь на секунду, чтобы заправить прядь волос за ухо. — думаю, мне пора. парень уходит. вновь хруст опавших листьев. спина напрягается под звуки моторов и трения колёс об асфальт, никому не нравится шум. стоящий на входе мраморный бюст явно стоит больше чем всё учебное заведение вместе с учениками. где-то в глубине здания красовалось такое же неподвижное произведение искусства, в виде девушки, долго залипающей на формулы на доске, скрежет от возни мела по ней заставляет минуты тянуться дольше. как только солнце начинает садиться, наступает время подбирать рюкзаки, выбегать из аудитории и скорее бежать по лестнице вниз, дабы не идти домой по темноте.

***

      — чёрт. — стоя на балконе своей квартиры, федора вспоминает про обещание "посмотреть по ситуации", надевает пальто и берёт обязательный атрибут каждой уважающей себя христианочки - платок. под звон колоколов она останавливается напротив церкви в каком-то всрато-советском стиле, с колоколами, покрашенными под золото и людьми, разодетыми под святых. садится на скамейку и просто ждёт, не хочет заходить, совесть мучает. спустя несколько вышедших из резных дверей человек, та слышит голос: — когда я спрашивал у вас придёте ли вы, я имел ввиду "зайдёте ли внутрь?" тоже. — его тон выдаёт саркастичность и отсутствие злости в этих словах; молодой человек в черной рубашке и колоратке подходит к обнявшей собственные колени и зарывшейся в свою шевелюру девушке. — может зайдешь на чай? — слова заставили федору вернуться в реальность, и, не скрывая своё удивление пытаться вникнуть в сказанное. — но вы же не похожи на маньяка, святой отец, как так? — изображая наивность она трёт правый глаз от сильной усталости и уже мысленно соглашается на самый глупый поступок в её жизни просто из-за нежелания идти домой.       ковёр в прихожей прекрасно сочетался с серостью старых домов, среди которых находился и этот. небольшую комнату со старыми обоями освещала новая, по виду, лампа, у окна стоял большой стол из какого-то светлого дерева, напрочь заваленный акварельными листами и обставленный ненужным, но интересным хламом. шторы были задёрнуты и выглядели так, что в дневное время скорее всего абсолютно не пропускали солнечный свет. — а где иконы? — самое остроумное, что пришло в голову. девушка зашла на кухню за парнем и принялась рассматривать кухонный сервиз, отводя на мгновение взгляд в сторону заваривающего чай юноши. — зачем они здесь? смотреть как я проливаю на простынь вино? как сплю нагишом? или может как мастурбирую под моцарта? — со смехом проговаривает священник, стоя над чашкой, в которую, по предварительному запросу, добавил две ложки сахара и помешивает. на столе, со стороны которого раздался смех, уже стояли чашки с зелёным чаем. взгляд исследовал всю комнату, останавливаясь то на орнаменте у занавесок, то на количестве чашек разной формы и размера, что смотрелось достаточно комично - создавалось впечатление, что живут в этом доме и большой человек, и маленький, и страдающий жаждой, и желающий сделать лишь один глоток. всё противоречило само себе: вещи, которыми обставлены комната и кухня, не соответствовали весящим на их стенах картинам, а мебели будто бы лет больше, чем всей вселенной. — ты сам тут живешь? — девушка смотрела на сидящего напротив юношу, чья верхняя пуговица рубашки была расстегнута дабы избавить от давления на горло, рукава закатаны и заставляют обращать внимание на нежные, на вид, руки с длинными ногтями и немного покрасневшей на морозе тыльной стороной ладони. — уже лет двадцать, я думаю. — юноша поднял голову и, увидев после своих слов широко раскрытые, удивлённые глаза, невольно рассмеялся. — да шучу я, всего лишь пятнадцать. — да иди ты к чёрту! — смех с нотками возмущённости рассеялся по кухне, и только через минуту были слышны капли дождя, разбивающиеся о водоотлив. за окном росло много деревьев, из-за которых можно было рассмотреть только пару звёзд на небе. — ты выглядишь даже моложе меня. — покажи мне священника без склонности к вампиризму. встав из-за стола, старший жестом пригласил девушку в комнату, где закрыл окно, которое случайно оставил открытым.       ручка бежит по строке, выпрыгивая за неё от слишком легких штрихов, выводя контуры букв, которые в итоге превратятся во что-то нелепое самым примечательным в этой комнате была стоящая посреди чуть прибранного бардака новая на вид кофеварка, выглядящая как дорогой экспонат в дешевом музее. определенно наравне с хомяками он любил только кофе.       — меня как-то звали к вам в универ проводить какие-то уроки... э... библейской истории, или чего-то такого. — парень сидел на уголовом диване и смотрел на картину по центру стены напротив, с изображёнными на ней чертами, танцующими вокруг котла. посреди комнаты стояла длинноволосая девушка, разглядывающая два плаката с абстрактными надписями, которые выглядели так, будто владелец дома украл их с какого-то завода, и использовались они, по всей видимости, чтобы поднять рабочий дух внутри, только вот глядя на них не особо воодушевляешься - уж больно депрессивно выглядят эти каракули в стиле брутализма. — какой-то странный из тебя священник, отец иоанн. — карие глаза смотрят на развально сидящего молодого человека. темные локоны спадали на лицо, а широкие плечи, по которым натягивалась ткань, вызывали чувство эстетического удовольствия, чего не скажешь о немного большой для мужчины груди - она вызывала много вопросов. — как тебя по паспорту-то звать, отче? — как будто на допросе спрашивает младшая, "было глупо не догадаться сразу". на секунду расслабившийся парень сейчас, практически незаметно для людского глаза, напрягся, выпрямившись: — иван, как ни странно, или тебе нужна фамилия? — сидит он на советском диване в стиле, по классике, такого же красного ковра и тянется за стоящей на столе чашкой с поплавским. — сними рубашку. — говорит она наиграно игривым тоном и смотрит глазами, полными заинтересованности. вдыхает приятно свежий, благодаря большому количеству стоящих на подоконнике растений, воздух, и чувствует себя опытным детективом, который попал прямо в цель. — если не хочешь идти домой, я постелю тебе на диване — лицо старшего в миг принимает серьезный вид. — эй, разве настоящие джентельмены не настаивают на том, чтобы дама спала на кровати? — считай, что оскорбила мою честь и я не могу позволить себе быть джентельменом. — садится на кровать и, наблюдая за горящим светом в соседских домах через окно, тянется за бутылкой, стоящей около кровати; — могу налить вина если хочешь, мой прадед любил виноделие, - рассказывал всем, что мы потомки виночерпиев королей, а суждено нам либо в барах работать, либо в церквях. — ну от такого предложения не смею отказываться. — со смехом протягивает руку, чтобы взять бокал с кровавого цвета напитком, предложенный ей. — то ли глупость, то ли отвага, кою мне не понять - пойти с незнакомым человеком к нему домой и пить его вино, а вдруг я его отравил, федора? — с неразумением смотрит на растерянную девушку. чувство вины перед собой заставляет отвести взгляд и задумчиво смотреть на бокал с жидкостью: отблеск отличался от темных капель на стенках, указывая на его возраст - так непривычно наблюдать в алкоголе что-то кроме способа успокоиться, как много можно увидеть, осознав своё безрассудство. — но... со временем жизни в отчаянии инстинкт самосохранения притупляется, не тебе ли это знать, работая с людьми, полными отчаяния и нужды в смысле жизни? — ясные глаза смотрят, пытаясь найти понимание в других. — не думаю, что отчаявшиеся пенсионерки из церкви ходят с незнакомыми мальчиками к ним домой, но плевать на это, как бы то ни было не обязательно пить вино как только пред- — так зачем ты тогда предлагал?! — с виноватой улыбкой перебивает она, вызывая смех у старшего. — так, всё. — улыбаясь иоанн встает чтобы достать из шкафа теплый плед и потушить свечи, стоящие в резном подсвечнике. — ложись спать. по соседским крышам пробегают коты, и всем своим видом и звуками, которые они издают, показывают, насколько они одиноки.

***

      потепление ничто иное как чудо для этой местности, она становится раем на земле для тех, чьим домом всю жизнь является стужа. дети выбегают из домов, а матери отпускают их, будто вместе с повышением температуры понизился градус опасности на улицах, никто не гарантирует этим людям безопасность, но редкое изменение погодных условий вызывает надежду. в скомканом виде лист с напечатанным текстом летит в корзину в углу комнаты. пальцы потрясывающейся руки аккуратно скользят по стопке тетрадей, ускоряясь после стука в дверь. женщина лет тридцати поднимает взгляд на висящее на стене ружьё.

***

— поразительный ты, ваня, я еще и проснулась живая, и ничего со мной ночью не произошло, мог бы убить уже и совершить жертвоприношение во славу церкви, - это было бы намного предсказуемей. — скрестив руки на груди, она наблюдает за метушащейся по всей комнате в процессе приготовления кофе, фигурой. девушка подходит чтобы взять с полки чашку для чая; — ты зачем в рубашке спал? а ваня сел и сидит, как ворона на жерди, скрючился весь и поджал ноги - смотрит на снежинки. его они завараживают тем насколько отчаяны даже в последнии свои минуты, перед тем как упасть.