Сумасшедший

Дым от костра поднимался сизым туманом к бордовому небу, горящему пожаром заката. И без того голубоватый дымок на фоне пылающего красными и золотыми красками неба становился чуть розоватым, он расстилался каким-то пологом, которое опьяняло и создавало ощущение призрачности, недействительности всего вокруг. Птицы молчали. Даже крикливые утки смиренно колыхались на тёмной, едва зеленоватой, покрытой ряской воде речушки, а некоторые и вовсе забились в заросли камыша, выглядывая оттуда одним глазом. Полевые мыши лениво свисали на своих хвостиках с гречишных и овсяных колосьев, а некоторые падали, и тогда они уже с тоненьким писком зарывались в свою нору. Травы, подстать мышам, нехотя раскачивались на иногда беспокоящим их таком же ленивом ветерке, который время от времени сдувал эту опьяняющую, розоватую гарь. Было тихо. Солдат в толстой шинели и с ружьём за спиной, спрятав лицо за поднятым воротником, теребил в руках губную гармонь. Холодало. Осень выдалась морозной, несмотря на мнимую тёплую приветливость пейзажей, источающих как бы согревающие цвета. Но если днём солнце ещё хоть немного грело, то уже вечером, а тем более и ночью, холод бил нещадно по рукам, лицу, а на утро всё было покрыто тонким слоем инея, в том числе и шинель, усы солдат. - Дубак… - медленно промямлил себе под нос один из бойцов, поёжившись возле костра и спрятав лицо в глубине шинели, как будто закрываясь от неблагоприятного для него окружающего мира, словно желая запереться в своём мирке. - Н-да уж… Вечера действительно холодные, - другой поднёс гармонь ко рту и слегка подул, разорвав осеннюю тишь слегка пронзительным, писклявым голоском инструмента. Наступило молчание, лишь иногда прерываемое моментной игрой гармони. - У тебя есть кто-то там? – солдат немного привысунул голову из-за воротника и сдвинул фуражку со лба. Его лицо было достаточно молодым и свежим, но на висках уже пробивалась лёгкая седина, а серые, мёртвые глаза медленно, неторопливо бегали по пылающим углям костра. - Там? Там-то? Это где ещё «там»? – буркнул с гармоникой. - Дома… Солдат с гармонью потупил глаза в землю, подёргав чёрный ус. - Был когда-то у меня и дом. И жена, кажись, была. - Кажись? Черноусый ничего не ответил, лишь упрятал гармонь во внутренний карман шинели и сложил руки в замок. И вновь наступила тишина. Где-то вдалеке раздалось тяжёлое, басистое пение. - Тишина над Рогожской заставою… - Ишь как горланит, чёрт… - просипел третий солдат у костра, молчавший всё это время. Вслед за песней последовал стрёкот пулемёта, грохот снарядов. Воздух наполнился морозной тяжестью. Луна уже почти что вытеснила солнце с небосклона, сияя белым диском над закуренной костром землёй. Песня смолкла, её сменили крики и выстрелы. Но это было далеко. Ночь. Звучали и русские, и совсем вблизи немцы горланили свои песни. - Alte kameraden auf dem Marsch durchs Land… - Собаки сутулые… Орут на своё нишмецком, как дьяволы нетёсаные… - просипел тот же третий молчаливый солдат. - Чай, немец близко… - удручённо пробурчал из шинели молодой. Черноусый опять промолчал, уставившись в пламя костра. Морозная луна высоко стояла в небе, бросая бледные блики на смёрзшуюся землю, которая даже каблуками сапог не дробилась, став буквально каменной. Однако, несмотря на, казалось бы, освежающий морозец, всё вокруг было каким-то потухшим, ненормальным, словно воспаляющим разум, вводящим его в едва заметное, смутное заблуждение. И самое страшное было в этой ненормальности то, что она так умело вписывалась в картину обыденного и мирского, что даже при самом скрупулёзном изыскании её было бы затруднительно отличить от нормального, словно она вшивала в себя картину нормы, становясь её неотъемлемой частью, частью этой новоявленной нормальности. Да и костёр этот… - Полная чума… - пробормотал молодой, ложась рядом с костром, укутавшись в шинель. - Давайте спать. Может, завтра лучше будет. - Нет, я не могу, товарищ командир, - тихо, почти неслышно сказал из-под шинели голос. - К Богу хочу. В монастырь. А не вот это всё. - К Богу ты всегда успеешь, - насмешливо ответил черноусый, попыхивая папироской. – Как на линию отправят, вмиг всех апостолов увидишь. - Во-во. И в монастырь идти не придётся, - вторил черноусому молчаливый. Мороз. - Говорят, в Петрограде волнения… - Да ну, врёшь? - Да чего ж тут врать-то? Известно дело, кого не спроси, всем война эта треклятая осточертела, да кайзер тамошний на пятки всё жмёт и жмёт. - А ты сам-то кого держишься? - Само собой революции, чего ж ещё? Черноусый слушал говор молодых, выкуривая уже третью папиросу. Однако, услышав про революцию, не сдержался. - Революции, говоришь, держишься? - А вы что разумеете, батька? – нахохлившись, спросил молодой, по-петушиному подбоченившись. Черноусый задумчиво поковырял толстой палкой тлеющие угли, даже не взглянув на говорящего, а затем молвил: - Вам, чертям, что ни революция, что ни контрреволюция, ни реформа, ни контрреформа, что ни партия, ни черта не изменится, - сухо сказав это, черноусый встал. – Свинье какое корыто ни всунь, не жрамши любому обрадуется. Так и с вами, дураками. Как свиньями в хлеву рылом в корыте с дерьмом ковырялись, так с рылом в дерьме и останетесь. Вас, убогих, только хозяевский сапог в зубах уму-разуму научит. Что, в принципе, вас и ждёт. Черноусый зашагал прочь, пока молодой переваривал эти ядовитые грубости в свой адрес. Морозило. Бледная, скучная луна освещала голую, тусклую землю, придавая серые оттенки всему, даже огню, который казался бледнее обычного. Воспалённость, ненормальность мира ощущалась в каждой тени дерева, в каждом шорохе. Всё вопило, кричало, стонало, и звучал этот оркестр ненормальности как-то протяжно, но не громко и не тихо. Как-то непонятно и неправильно, накапливая в себе, словно гной, эту сумасбродность происходящего. Да и сама луна уже была не белой, а жёлтой, как зубной налёт.