Joyeux Noël, Zach.

      Шуршание бумаги. Свист ветра.       Как же он устал.       Каждый божий день, с утра до глубокого вечера. Включенный телефон, всегда на связи. Один на улице, всегда один. Ходит, заглядывает в лица случайных прохожих. Всегда один.       Так надеется однажды увидеть в проходящем мимо человеке знакомые черты, даже воспоминания о которых сейчас заставляют слезы медленно скатываться по щеке, заползать иногда по губе в рот и отдаваться солью на языке.       Зак редко плачет. Но в последние две с лишним недели – каждый божий день.       Звонки, звонки, звонки. На той стороне всегда тишина, гробовая, мертвая. Нет этого нежного тона, который каждый чертов раз пробирал парня до мурашек, который спасал каждый раз, когда липкие руки темноты и страха заползали в его внутренности через нос, сжимали сильно-сильно, настолько, что все попытки дышать глубоко и ровно не спасали совсем, что руки пробирала дрожь, что всего его заполняло чувство отвращения к самому себе. Хотелось расцарапать кожу, выцарапать глаза, покрыть маленькими ранками губы, чтобы кровь маленькими ручейками текла вниз, лишь бы всего этого не ощущать больше никогда. Никакого больше хриплого «доброе утро», такого неразборчивого и бесконечно милого. Маленькие разговоры глубокой ночью и поздним утром делали его мир малость лучше, малость счастливее. Когда теплые руки ободряюще гладили по волосам, когда поцелуи-бабочки покрывали лицо, оставаясь пятнышками румянца и долгой памятью.       А теперь только глухая тишина по ту сторону.       Холодный ветер с не то дождем, не то снегом только усиливался с каждой минутой. Вызванные воспоминания снова вызывают слезы, они смешиваются с водой с неба. Как же банально, ужасно банально. Вся его жизнь – чертово клише из какого-нибудь слабого на сюжет ужастика.       Куртка быстро намокает, пропитывается водой. Холод ощущается кожей на шее, заставляя втягивать голову и ускорять шаги. Хотя зачем, если он все равно никуда не идет. Ему некуда спешить, не к кому торопиться. Даже Винсент, и тот уже не ждет.       Дрожащими руками он сильнее сжимает объявления о пропаже. Контур лица плывет, цвета смешиваются в одно большое, грязное пятно. Зеленые глаза светились счастьем, светились всей той любовью, которой он делился с миром, делился с Заком. А сейчас они плывут на этом жалком подобии фотографии на газетной бумаге с крайне плохими чернилами.       Так четко в голове появляется воспоминания о их совместных посиделках. Их троицы, A6D, Бэда и Скеппи. Только они трое, видеоигры и бесконечное количество бутылок газировки в холодильнике. И длинная, длинная ночь. Которую, кстати, не всем было по силам перенести, биологические часы друга из далекой Франции, например, уже к трем дали понять, что хватит с него веселья, и мирное сопение парня разнеслось эхом по тихой комнате, пока остальные были на кухне. Его перенесли в спальню, запустили очередную игру и сидели тихо в обнимку, периодически шепча друг другу подколы. Так мило краснел от каждого, даже самого неудачного подката. Помнит, как он бурчал на направленную на него камеру, как в зеленых глазах начинали плясать огоньки фиолетовой гирлянды, и как света, вроде, и не так много, но Дэррил словно светился. Весь светился, изнутри, каждой своей клеточкой, от кончика чуть вздернутого в небо носа до пальцев с почти прозрачной кожей, настолько белой она казалась на фоне собственной, темноватой. Зак потерялся во тьме в какой-то момент, устал от попыток «разобраться в себе», пустых, бесконечных и выматывающих до самого дна всех имеющихся сил. Так устал быть на пределе каждый чертов день, устал пытаться не сорваться на окружающих.       Его личный, маленький светлячок пропал. Пропал, и больше не то что ему, да никому в этом мире свет не дарит. А свет нужен, свет нужен как никогда до этого.       Тьма сгущается.        – Скеппи!       Тяжелая рука ложится на плечо – знает он это ощущение, хорошо знает. Только у одного человека столь сильная хватка, давящая на все тело сразу. Ахмеду даже просто дышать с ним было тяжело, хотя Хало когда-то говорил, что этот парень не так плох. Парень, носящий чертову яркую зеленую толстовку, которую видно еще с того конца улочки, парень, своим насмешливым взглядом прожигающий дыру в Скеппи. Быть точнее – в том, что от Скеппи осталось.       – Куда ж ты пропал, дружище! Не виделись так давно, где ты был?       – Не важно. Это… это не так важно. – рука сама сжимает листовки, словно старается спрятать любимые черты от чужих глаз. Да, только он теперь может на него смотреть. Остальные – песчинки. Что сделали так называемые друзья чтобы найти этот источник любви ко всему живому и абсолютного добра, о каком пишут в сказках для детишек?       Ничего. Никто ничего не делает.       – Чел, там все за тебя волнуются. Ты же знаешь, что можешь не скрывать то, что чувствуешь? Все готовы помочь. – только на словах так все красиво, разумеется.       – Я в норме.       – Он вернется. Обязательно вернется, веришь?       Клэй наклоняется – теперь они со Скеппи на одной высоте. Раньше бы парень нашел такое поведение крайне унизительным в свою сторону, но сейчас ему слишком плевать на такие мелочи жизни. Слишком плевать на себя самого. Блевать тянет, когда их взгляды пересекаются. Зак давит в себе это иррациональное желание вырвать его глаза из глазниц, заставить Дрима с этой насмешливой улыбкой корчится от боли, лежать на холодном асфальте и медленно, медленно умирать от болевого шока, потому что его зеленые глаза ни-ког-да не станут столь же прекрасными, как его, сколько бы Джордж ими ни восхищался. Вырвать, раздавить – никто в мире не заслуживает глаз цвета мяты летом, кроме него.       – Мне плевать.       Мнется. Конечно, весь этот спектакль поставлен лишь благодаря моральным принципам парня напротив. Пытается строить тут из себя хорошего человека, пытается быть понимающим и добрым, только это злит сильнее. Притворство, которым пропитан этот разговор, эта толстовка, этот воздух - вот, что бесит по-настоящему. Никому нет никакого дела. Никому. И никогда.       – Сегодня рождество, помнишь? – он продолжает после маленькой паузы, но Зак мог поклясться, что слышал, с каким же усилием крутились мысли в белокурой голове, – Тайный Санта? Это была, знаешь, его идея.       Черт возьми, мог бы обойтись и без этих знаний.       – И там остался только твой подарок. Рождество.       Прекрасная пора. Замечательная. Они каждое рождество вдвоем встречали. Вообще-то втроем, но последнее Винсент предпочел провести в гордом одиночестве. И пусть.       Как же много он помнит.       – Ради всего святого, Скеппи!       Его руки сердито бьют по собственным бокам в порыве негодования – мокрый снег неприятно скользит по коже под слоем теплого свитера. Ручной вязки, между прочим.       Зак бросил вязать после того, как пропал Дэррил.       – Что такое? – голос немного ломается, такой насмешливый, но пропитанный бесконечным теплом.       – Ты, ходячий маффин! Не делай так никогда больше!       Пытался отряхнутся минутой ранее, но это так же бесполезно, как и пытаться вразумить своего друга. Скеппи все же смеется – такой забавный, когда злится. Некоторые люди в гневе ужасны, способны на что угодно. Таких стоит боятся. Бэд безобиден, весь и полностью. Даже находясь в состоянии абсолютной злобы не то что ударить, даже дурного слова в адрес обидчика сказать не решиться. Невинен, в каком-то смысле.       Он не ел маффины уже давно.       Снова издает этот странный звук, вызывая только новые приступы смеха. Парень даже обхватывает себя за живот, чуть наклоняясь к земле. Тут же слышит, как об асфальт стукаются картонные коробки. Его счастье, что в подарках не было ничего хрупкого, а то оно определенно бы разбилось. Еще секунда, и тело окружает холод. Не тот, который ощущается морозным воздухом, который залезает даже в самые маленькие щели, который заставляет кожу покрываться мурашками, а мокрый холод. Который ты ощущаешь, когда глупый одноклассник закидывает зимой за шиворот рубашки снега, и он потом еще растекается мерзко водой по всему телу, оставляя пятна на ткани. Иными словами, оказался Зак поваленным в снег любимой тушей сверху, придавленный, без возможности встать.       – Эй! Холодно вообще-то!       – Ох, правда? Меньше будешь снежками кидаться!       Они лежат в снегу. Скеппи, крепко обхватив Дэррила за талию одной рукой и поправляя ему очки другой. Бэд, ладонями в перчатках без пальцев держащий парня за щеки. Так близко, что на стекле в оправе видно капельки, которые остаются от теплого дыхания Зака. Хочется провести по ним пальцем, но друг же потом бурчать будет о том что “да разводы остаются, что ж ты делаешь-то!”.       – Мокро.       – Неужели?       – Не смешно. И вообще-то, - Бэд становится еще ближе, уже опасно близко. Они один раз уже коснулись губ друг друга по неосторожности, а все потому, что старший, и, должно было бы быть, мудрейший из них элементарно не рассчитал расстояния. Подумал, что его достаточно. Оказалось нет. Не то чтобы Скеппи не понравилось или что-то такое, вовсе нет, ему даже понравилось, но, во-первых, они не геи и даже не бисексуалы, а во-вторых, они все-таки друзья. Друзья не целуются. Парни между собой тем более, – Это не моя вина, что мы оба сейчас лежим здесь, Скеппи! Если бы ты был так любезен и перестал бы засовывать мне снег под свитер, то и мы бы сейчас не мокли!       – Единственное, что мне нравится из происходящего сейчас, - его голова еще на миллиметр ближе, он чувствует губами снежинку, которая только упала с неба. Совсем кроха, единственная, словно бы случайно выпала, - это то, как близко ты находишься.       – Не неси чепухи.       – Что ты, друг мой. Говорю от всего сердца. Зак немного прикрывает глаза, когда ощущает рваное дыхание Дэррила прямо у своего же носа. Приятно, такой контраст с окружающей прохладой. Рука на щеке сжимается еще сильнее, внаглую просто притягивая к себе. Подумать только, какие же у него холодные губы…       – Открывай уже, Зак!       Глаза широко распахнулись - никакого холодного снега под ветровкой, никаких маленьких, едва заметных снежинок, никакого Дэррила и никакого привкуса граната от его увлажняющей гигиенической помады. Ничего из тех волшебных воспоминаний, которые окружали сладкой негой, которые давали сил жить, давали смысл всему происходящему, которые позволяли слезам быстро высыхать, а сердцу бится так сильно-сильно, теша надежду на “долго и счастливо”.       Теперь вокруг душащая жара, от которой немного таят льдинки по ту сторону окна, куча народу и все они смотрят в упор на него. Некоторые - с тоской и сожалением. Некоторые - с радостью о встрече и тем самым духом рождества. Редко кто смотрел на него равнодушным взглядом, все пытались ободрить, всучить ему в руки никому не нужное сочувствие.       На коленях - красно-зеленая коробка с очень яркой крышкой и большим таким бантом. Бэд любил красный.       Тайный Санта. Глупость какая. Ни один из тех, кто сидит здесь, не может достать то, что он так отчаянно желает. Не может дать ему знак, не может передать весточку от любимого.       Тайный Санта.       Это была, знаешь, его идея.       Просто из уважения к Дэррилу. Открыть чертов подарок, сделать вид, что бесконечно счастлив и признателен, и пропасть еще на какое-то время. День, неделю, месяц, год. Вообще не имеет значения. Пока он не вернется, не появляться бы на улицах никогда. Пальцы ловко поддевают крышку, стягивая ее с коробки и тут же роняя. В глухой тишине этот звук был подобен грому, как обычно пишут в классической литературе. Сейчас же всем было плевать, по большому счету. Плевать на содержимое.       А там было, на что посмотреть.       Зак зажимает рот руками и кричит, кричит до тех пор, пока легкие не начинают болеть, пока горло не начинает саднить и пока уголки рта не просят его хотя бы на минуту ослабить натяжение. Но что он вообще может поделать, если угасла последняя надежда?       Шарф.       Его шарф. В котором он был в день пропажи.       И очки. Те самые, на которых Скеппи, пока Бэд не видел, выводил малюсенькие узоры ватными палочками. Лежали в коробке, со сколом с краю, поверх шарфа, шарфа, покрытого каплями потемневшей от времени крови. Такими размашистыми, словно бы кто пронзил бедную жертву как раз в области шеи, заставляя кровь плескаться, как из порванного шланга. Или что еще похуже. Зак не хочет об этом думать. Зак не хочет думать вообще.       Он не может думать, когда мир вокруг затягивается плотной черной пеленой.

Надеюсь, тебе нравится подарок. Это последнее, что я могу сделать для тебя. Счастливого Рождества, Зак.