Перепутье, диссонанс и деревянные гитары

      — Господи, да когда же ты заткнёшься… — шипит неустанно, нервно прижимает броскую шёлковую подушку к лицу и трясётся от накрывшего стыда и злобы.       Глаза зажмурены до появления в гуще тьмы разноцветных фейерверков. Разомкнёшь — и камнем канешь в тошнотворную реальность. Та же пастельно-розовая комната, добротно начищенное зеркало в пол, горячие щёки (точно чьи-то, не свои), выход на балкон. И те же волнующие сердце дребезжания струн. Неизменные, чистые. Говорящие поразборчивей папиных знакомых-дипломатов и нудных профессоров консерватории.       А он стоит. То горланит что попало, то вдруг замолкнет на минуту, выбив из Киллуа настороженный вздох, и продолжает снова, с запалом. Будто дыхание новое открылось. И перебивается только на редкие смешки и неосторожные, еле заметные сбивания с ритма. Но всё поёт и поёт, будучи странно уверенным, что однажды добьётся желаемого.       И если под желаемым подразумевалась вылитая на голову вода из кувшина, то он был полнейшим психом.       Пускай и Золдик знает, что это его не берёт.       Она была объективно слишком хороша, чтобы останавливаться после нескольких неудачных попыток, но всё же любому терпению приходит конец. Агрессивные (и не очень) просьбы замолчать бесполезны. Выброшенные плюшевые игрушки попадают куда угодно: в грязь, песок, траву, но только не в главного нарушителя порядка. Угрозы вызвать полицию вызывают только заинтересованный свист и хохот. А игнорирование и вовсе делает ситуацию лишь хуже. Остаются родители и строгие братья, которые пару раз действительно припугнули незатейливого музыканта. Но кто же знал, что вычислить, когда Киллуа остаётся дома одна, не было такой уж сложной задачей.       Ему, по всей видимости, жутко нравилось действовать на нервы. Смущать, пробивать на смех и злить-злить-злить. Чтобы приходилось думать, как потом смотреть в глаза явно не глухим соседям и как расценивать неопределённые текста песен, сочинённых на ходу. Мурчал о любви, путешествиях, солнце. Непутёвые сюжеты никогда не походили друг на друга, были как-то неуклюже вырваны из контекста и всё равно всегда обращались к ней одной. Посвящённые исключительно Киллуа и никому иному. Словно в каждой строчке спрятан загадочный, таинственный смысл. Шифр и одна большая метафора, которую понять может только девушка с серебряными волосами. Как дань, нескромный подарок. Бесценное торжество чувств и вместе с тем самое бесполезное, что только можно было придумать.       Девочки со школы завистливо вздыхали. И Киллуа это нравилось. Она смачивала губы и горделиво продолжала наматывать пряди на палец, фыркать и разрываться от самодовольствия, клокочущего под сердцем. Звучало как бесконечная, зависшая во временной петле жалоба и сопливое нытьё, скука смертная и вместе с тем вдохновляющая романтика. Потому что при непрерывном, каждодневном рассказе то голос дрогнет (не) случайно, то рот в смазливой улыбке растянется. И песню она каждую отчего-то наизусть помнит. И балкон она подозрительно никогда не закрывает, а только напыщенно матерится и проклинает его, так влюблённо смотрящего на неё под окном.       Ей было стыдно это слушать и никогда не стыдно запугивать. И он так насмешливо не воспринимал её всерьёз. Не потому, что сумасшедший преследователь и герой-любовник, а потому что знает, что Золдик просто боится признать, как тепло на душе от неопределённого внимания. Как она любит пение «а капелла», как любит мелодрамы и серенады из сказок о принцах и принцессах. Для него она — воплощение нежности. Твёрдый горький шоколад, внутри которого клубнично-малиновая начинка, ласкающая нёбо и от которой глаза блаженно закатываются. Он это понял, ещё когда она смотрела на него в центре города, как завороженная. Заглатывала сложенные в осмысленную вереницу слова, как наживку, пока он рифмованно и мелодично рассказывал сладкую историю своим бархатным голосом. И улыбался, смотрел глаза в глаза, проводил пальцами по медным струнам, разрывал воздух ребром ладони над ладами цвета маслин. Стучал ногой в такт и ударял по резонатору, а после завершения песни ковырялся с грифом и колками, подкручивая их, где следовало, пока Киллуа врастала ногами в землю перед ним и перед распахнутым чехлом для гитары. Не могла и шагу ступить, всё смотрела на него с приоткрытым ртом, как будто никогда в своей жизни на свежий воздух не выходила и с уличными музыкантами не встречалась. А потом, как загипнотизированная, вываливала ему половину содержимого своего кошелька и уносилась прочь, точно и не было её здесь никогда. Убегала. Сглатывая слюну, развевая белый плащ на ветру и ни за что не оборачиваясь.       — Прости же воздух, прости покой… — заголосили трепетно-ласково, растягивая гласные, как липкую жвачку. — Прости меня ты, пусть я другой… Не поплыву я… сквозь море фраз… Прошу ответь мне, скажи хоть раз…       Подушка сползает на живот. Киллуа размыкает пышные ресницы, рвано выдыхая.       — Я всё не верил, но надо мной… коснувшись неба, помчит дугой…       Она сдавленно хмыкает, садясь в кровати и отмечая жуткую бессмысленность текста.       — …твоя обида и грусть твоя… но ты как грубость… и ты-       

«моя»?

      Фраза резко обрывается и Золдик невольно переметает взгляд в сторону балкона. Гитара замолкла и слов больше не слышно. Ни криков, ни смеха. Ничего. Занавес рухнул, не предупредив актёров. Лавочка прикрылась, концерт закончился.       Что случилось?       Киллуа подождала минуту. Ещё одну. Непривычная тишина начала сдавливать виски, обгладывать кости. Что-то затрещало внутри. Она прочистила горло и в немом напряжении осмотрела свои длинные ногти. Слоятся. Один и вовсе скоро сломается. Грудь сдавило нечто тяжелое. Ей стало не по себе.       Босые ступни нетерпеливо шлёпнули по полу, опускаясь и минуя ворсовый ковёр. Лямки ночнушки были поправлены одним движением, и вот она уже стоит, вжимаясь спиной в стену рядом с выходом на балкон и осторожно выглядывает, как непойманная преступница. Выискивает, напрягает зрение, но в темноте, навалившейся на частный дом предпринимателей Золдиков, ни зги не видать.       — Чёрт, — бурчит она, сдавшись и выходя из прикрытия и, скрестив руки на груди, ступает на прохладную плитку. Худые ноги пробила дрожь.       Ночной ветер дыхнул в остывшее от недавнего румянца лицо и будто лизнул волнистые волосы, легонько смахнув чёлку со лба. Пусто. По каменной дорожке скользят маленькие листья. А небо густо-чёрное. Беззвёздное и всепоглощающее.       Золдик с тяжёлым вздохом опустилась на стул и облокотилась на ледяные перила. Цветочные клумбы стали бельмом, фонари — раздражающими лампами, светящими будто прямо в глаз. Пальцы ног поджались, пока Киллуа закрыла глаза, ощущая щекочущую слабость в собственном теле. Чувство, что она виновата в чём-то, не отпускало, хоть и было таким глупым и высосанным из пальца. Наверное, ей просто не хотелось оставаться один на один с собой. Родители в командировке, Иллуми на сутках, Миллуки живет отдельно, Каллуто у друга, Аллука в интернате. И только она здесь. Наедине с вгрызающейся в глотку неопределённостью и фортепиано, глядящим прямо в душу, просверливающим спину сверлом с победитовой наплавкой. Скоро экзамен.       Её уставшие пальцы болят. Каждый вечер ей необходимо тренироваться, играть и играть, совершенствоваться и взваливать на себя нереальное. Когда она смотрит на этот инструмент, ей хочется блевать своими органами. Но родители настаивают, ведь бабка в третьем колене была великой музыкантшей, значит и Киллуа должна.       — Пальчики у тебя великолепные, — всё щебечет Кикио над ухом. — Длинные, музыкальные! Грех не играть.       Грех. Золдик и сама любит музыку. Трогательную, повелевающую, лечащую как будто. Но ей всегда больше нравились гитары. Или гитаристы. Не разберёшь.       Новый порыв ветра взлохматил пряди.       И всё же возвращалась она на ту площадь каждый день. Вылавливала среди прочих того самого и стояла удалённо, безучастно наблюдая, сунув руки в карманы куртки. Потом нерешительно подходила всё ближе. И понимала, что он тоже её искал блуждающим взглядом. Киллуа казалось, что он всегда тут был. И что понимает он её без лишних разговоров. Он мог петь о древесной коре и конопатых деревенщинах, о фантастических ураганах и кислотных дождях, о бабушкиных блинах и солёных слезах, и Золдик находила себя в каждом слове. Наверное, она чувствовала связь с ним. Такую прозрачную, необъяснимую, как в волшебных историях с родственными душами. Потому что слушает и видит словно наяву, как сама эти строчки выводит карандашом и отдаётся сиплому говору фантазии. Он пел то, о чём Золдик хотела петь. И смеялся так, как она хотела смеяться. Он был её диссонансом, разрушителем привычной гармонии в жизни. И стал перепутьем, когда Киллуа показалось, что она хочет отказаться от всего, что было (или не было) дорого.       Когда он впервые провожал её до дома, догнав на перекрёстке, она поклялась, что это был последний раз. Когда он успокаивал её после очередного нервного срыва, она подумала, что можно дать себе слабину. И вот она ругается на него, пока он поёт ей серенады, но потом остаётся на балконе и глупо улыбается, слушая и не замечая, как начинает подпевать.       — Давай обратимся в пе́пел… — не то поёт, не то шепчет Золдик, царапая ногтём перила. — …давай обратимся в сля́коть…       Почему-то захотелось плакать.       — Я всё же, должно быть, сбре́дил…       — Я, мама, должно быть, спя́тил… — подхватывают снизу, после чего слышатся робкий перебор струн и пропускание целого куплета. Киллуа охает и подскакивает, свешиваясь вниз и стараясь выхватить из темноты знакомые огоньки глаз.       — Гон?       Он заливисто смеётся, одним хлопком заставляет гитару смолкнуть и машет ей с лавки прямо под балконом.       — Так и знал, что ты рано или поздно выйдешь, — мягко заключает он, склонив голову вбок.       — Придурок, — обиженно и несколько смущённо фыркает она и отходит назад. — Внизу открыто, если что, — вбрасывает напоследок, прежде чем ретироваться в собственную комнату и наглухо закрыть балконную дверь.

***

      — Сделать что?       — Да ладно тебе, давай попробуем.       — Ты спятил? Я не собираюсь-       — Чего тебе стоит? Ну Киллу…       — Да ты издеваешься…       Смуглая рука огладила верхнюю деку гитары.       — Киллуа, не упрямься.       — Я сказала «нет».       — Один раз. Ради меня. Пожалуйста, — он взметнул карамельные радужки прямо на неё, вглядываясь и будто моля о снисхождении Снежной Королевы.       Та нахмурилась.       — Я знаю, как тебе это не нравится и… как тебе нелегко. Но если честно, я… — он немного замялся.       Золдик вопросительно вскинула тонкую бровь.       — Я давно мечтаю сыграть что-нибудь с тобой.       Мерзавец. Сердце волнительно ухнуло и Киллуа зависла, вперившись в бежевый плед. Он терпеливо ждал её ответа, монотонно стуча по корпусу и прикусив губу. Стрелка часов медленно перевалила за час ночи. Ей хотелось гаркнуть на него как следует, потянуть с силой за курносый нос, дать смачный щелбан, но она не умеет отказывать, как бы не старалась. Особенно когда дело касалось кого-то с именем Гон Фрикс.       — Ладно, — со стороны восторженно ахнули. — Только недолго.       — Я не займу много времени, — светясь от радости и усевшись удобнее, пролепетал он, приготовившись. — Что будем играть?       — Кажется, это я у тебя должна спрашивать, ты так не находишь?       — Значит, «Краски», — решил за двоих он, усмехнувшись.       — Не хочу.       — О, — парень задумался. — Тогда что?       Киллуа что-то недовольно проворчала, плюхнувшись за фортепиано.       — Слушай, я ведь тебя не заставляю… — аккуратно подбирая слова, сообщил Гон.       — Я в курсе, — отрезала Киллуа, тем самым заткнув гитариста.       Наступило неловкое молчание.       — Играем «Обрывки полночи».       Фрикс хихикнул, улыбнулся и кивнул ей, прокашлявшись. Текст песни сам собой возник перед прикрывшимися глазами, когда он склонился над инструментом. Руки, будто пробуя, коснулись струн. Зажали аккорд, сделали перебор, ещё один.       Музыка поплыла несильным течением. Построила собственный замысел и замок из подушек, погрузила в одну маленькую жизнь анонима из песенника, чьи композиции никогда и никто не услышит по радио. Киллуа застыла с вознесёнными руками над клавишами, буравя их, а необутая стопа неспешно надавила на педаль. Она сглотнула и, когда Гон дошёл до нужного места, вступила с поддержкой, несмело подхватила, сыграв сначала одну ноту, потом соседнюю. И обрывисто выдохнула, утонула в мелодии, уже не дожидаясь аккомпанемента и рассказывая свою историю поверх существующей. Вкладывая в это всю свою боль и горечь, когда ты не играешь для чего-то конкретного, а выворачиваешь душу наизнанку для мира, для Бога, для спрятанного солнца. Для Гона и, должно быть, собственного успокоения.       — Плыви, обдуй их жаром… те звёзды, корабли…       — Коснись огнём, пожарник… светило облюби…       — Не будь так злобен, парень…       — Не поджигай моря…       — Попробуй их представить…       — Попробуй…       — …для меня, — мелодично протянули они вместе, переглянувшись и заулыбавшись.       Какое-то время они сидели в приятном молчании, слушая не то биение своих сердец, не то тикающие часы над рабочим столом Киллуа.       — Тебе лучше? — всё же спросил Гон, подперев щеку рукой и нарушив идиллию.       Золдик развернулась к нему на кожаном сидении, заправляя волосы за ухо и искрясь от чего-то неясного.       Фрикс понял её без слов.       — Хочешь сыграть ещё что-нибудь?       — Да, пожалуй, — игривый смешок.       — До срыва голоса?       — До срыва голоса.