В моих легких букеты цветов

      Тихий, ритмичный стук по клавишам ноутбука раздавался в молчании глубокой ночи. Александр устало откинулся на спинку кресла, запрокидывая голову и проводя руками по лицу. Уже не первую ночь молодой человек проводит без сна, поднимая всю имеющуюся в интернете информацию, покупая на последние деньги официальные оцифрованные архивы. И все лишь из-за одного человека и его плохого состояния, причину которого никто не мог понять. Но на самом же деле, не мог понять только он. Только Гамильтон, потому что всем, кроме него, было очевидно, что происходит.       А произошло страшное и, возможно, непоправимое, если Алекс не поймет все вовремя… Не примет то, что чувствует…       Джон Лоуренс, его обожаемый лучший друг, соратник во всех конфликтах и партнер в преступлениях подхватил ханахаки. Выяснилось это не так давно: около недели назад, но ясно стало сразу — это происходит уже какое-то время, вот только это кудрявое чудо даже не собиралось говорить об этом друзьям. Лафайет сразу понял в чем дело и даже порывался поделиться этим с причиной недуга друга, но Лоуренс строго запретил это делать, ведь Александр должен сам это понять. Это нужно было Джону.       И Жильбер злился. Сильно. Он помнил, как упившийся в дрова Гамильтон болтал о том, что Лоуренс ему нравится сильно больше, чем положено друзьям, что Лоуренс такой потрясающий человек, что он удивляется, как у такого как он нет подружки, да там же очередь должна быть! В общем, говорил о Джоне добрых два часа и продолжал бы дальше, если бы не отключился.       Лафайет корил себя за то, что не рассказал Гамильтону потом об этом разговоре (тот совершенно не помнил, что наговорил под крепкими напитками), не рассказал о том, что у Лоуренса такая же «проблема», а если бы он все это сделал, то возможно последний бы не заходился кашлем, выпуская из себя листья водяной лилии. Признаться, француза это сначала сильно удивило, но, вспомнив болтовню Пегги о значении цветов, когда та их пересаживала, а Жильбер предложил ей помощь, понял, что в случае Джона это были самые очевидные цветы.

***

      Сидя в постели и вырисовывая на полях книги какие-то узоры, Лоуренс думал. Думал обо всем, что происходит и происходило с момента их встречи на адской попойке, именуемой вечеринкой, в первый год обучения здесь. Он вспоминал, как проговорил с Гамильтоном всю ночь, сидя в ванной, в то время как сам Алекс сидел на полу, оба пили какое-то отвратное пойло, но это было совершенно неважно, ведь попался такой интересный собеседник. Но ни один из них не знал имя другого, пока они не столкнулись на общей паре по истории Америки. И с этого дня понеслось: Александр оказался в компании Лоуренса, а далее и знакомые девушки этой троицы стали засматриваться на обладающего невероятным умом парня. И в один из таких дней Джон обнаружил первый лепесток.       С лепестком появились первые мысли о том, что его скоро ждет деревянный ящик в десятке футах под землей. Стало страшно. Страшно настолько, что он был готов броситься к Алексу и буквально умолять о помощи. Но это было первая и короткая мысль, сразу же прервавшаяся воспоминанием… беглой, смазанной картинкой, что вспыхнула в памяти: Гамильтон весь в помаде, растрепанный, полураздетый в компании двух старших Скайлер. Наутро вместо помады были алые укусы, явно Анжелики, и маленькие, едва заметные пятна засосов, явно Элайзы.       Лепестков стало больше, а Лоуренс отказался говорить о недуге Алексу, решив, что тот ему ничем помочь не сможет. Он придерживался этого мнения и тогда, когда Гамильтон узнал о ханахаки. А Александр теперь не спал ночами, будучи одержимым желанием сохранить другу его жизнь. Его очень раздражала пассивность и равнодушие Джона к его болезни, мысли о том, что его друг хочет умереть просто взрывали его и без этого кипящий мозг. Алекс просто не мог этого допустить. Всё его нутро противилось и отторгало возможность такого исхода дел. Мучило и истязало до панического страха, до слез и неконтролируемой злости и, как следствие, появления разных ссадин и синяков на теле от погрома комнаты, когда что-то не удавалось.       После очередного такого погрома, когда Алекс стоял, опираясь на стол, и пытался привести дыхание в норму, раздался осторожный, даже деликатный стук в дверь. Молодому человеку сразу стало ясно, что это девушка — никто из его друзей не стучал, кроме Лоуренса, они сразу вламывались. Но думать о том, что это был тот, кто заставил его забить на учебу от слова совершенно и погрузиться в изучение того, что совершенно не относится к его профилю? Ни за что. К тому же, Гамильтон знал… Он помнил, что еще вчера днем Джона забрали в больницу — лепестков становилось все больше и в скором времени, по прогнозам, должны были появиться бутоны, а это означало только одно: время тает на глазах, ускользает от него. Неужели… неужели он не успеет? Александр не мог в это поверить. Не хотел.       Стук повторился, но уже чуть громче. Парень раздраженно выдохнул и гневно рявкнул: — Кто там еще в двенадцать ночи?       Ответ последовал не сразу, видимо тон Алекса напугал незваного гостя или гостью. Тот уже хотел было выдохнуть, но дверь со скрипом открылась и на пороге показалась Пегги. При её виде всё внутри Александра просто рухнуло. Он словно знал, с чем она пришла, догадывался. Или так ему казалось. — Алекс, — начала младшая Скайлер, шморгая носом и стараясь сдержать дрожь в голосе, — Лаф не мог до тебя дозвониться и… В общем… Джону стало хуже… Бутоны растут слишком большие, — по щекам прекрасной девы вновь потекли ручейки слез. — Тебе стоит…       Гамильтон оперся о стол, чувствуя, как ноги начали подкашиваться. Время… катастрофически не хватало времени. Он сквозь пелену слышал дальнейшие слова Маргариты, больше акцентируя внимание на том, что теряет сознание. Так бы и произошло, если бы девушка не плеснула ему в лицо водой из стакана. Тот дернул головой, и его взгляд протрезвел. Скайлер взяла его за плечи и сильно сжала: — Алекс, послушай меня. И ты, и я прекрасно знаем о том, что Лоуренс тебе больше, чем друг. Как бы ты это не отрицал. В глубине ты знаешь это, — Гамильтон нахмурился, отводя голову в сторону. Но Пегги продолжала: — Просто прими это и не дай ему умереть. Ты единственный, кто может это сделать! — С чего ты взяла, что я причина его болезни? — он отпрянул от девушки, не веря глядя на нее. — Потому что у него нет никого ближе тебя. Ты видел огонек в его глазах и думал, что он там всегда, что это огонек жизни, но нет. Этот огонек появлялся из-за тебя, Александр. Ты заставлял Лоуренса вставать с кровати каждый день и идти покорять этот мир. Тот Лоуренс, которого ты знаешь… Он такой из-за тебя, — она улыбалась, ее голос уже не дрожал, но слезы продолжали течь без остановки. — Он тоже не хотел это принимать, но сделал это из-за тебя. Сделай то же, Александр. Ты же можешь. Ты же хочешь этого!       Александр еще с минуту колебался, когда Пегги замолчала, но после, представив себя стоящим у надгробной плиты могилы Джона и почувствовав сводящую боль в груди, он понял, что Скайлер права. И уже через мгновение Гамильтон несся по коридорам общежития на улицу, а после выжимал из машины Лоуренса — у которого однажды случайно стащил ключи, а потом забывал вернуть — все, что только возможно. В голове беспрерывным потоком возникали осознания. Алекс начинал понимать тупые шутки Лафа и Герка в сторону Джона, из-за которых он невероятно смущался, понимал, некоторые причины плохого настроения лучшего друга и почему оно так быстро пропадает, когда они начинают разговаривать о чем-то отвлеченном. Он понимал все и одновременно ничего. Абсолютно. Оставалось лишь надеяться на то, что он успеет, что потом Лоуренс сам ему все объяснит.       Всклоченного и растрепанного Александра в коридоре встретили перепуганные до смерти Лафайет и Маллиган. Жильбер только по одному взгляду новоприбывшего понял, что тот все знает. Сам, не сам, уже было не важно. Лоуренс был в тяжелом состоянии, оставалось только два варианта для развития событий: либо Джон потеряет все чувства, но выживет, либо… либо нет. Геркулес об этом сразу же и сказал Алексу. Но это был бы не Гамильтон, если бы он так просто сдался. Сказав, что поговорит с врачом, он спровадил друзей куда подальше, а сам проник в палату, помеченную, как «токсичную».       Лоуренс лежал на больничной койке, обвитый множеством проводов и трубочек, что помогали ему существовать, ведь жизнью это назвать очень сложно. Алекс ужаснулся тому, что увидел подле кровати друга: ведро, почти наполовину заполненное окровавленными бутонами кувшинок.       Сквозь дрему Джон услышал, как стукнула дверь, раздались торопливые шаги в его сторону. Он мог поклясться, что знает, кто пришел, даже не глядя. Но почему-то здравый смысл протестовал, стараясь уничтожить эту наивную мечтательность. Это война шла до того момента, пока прохладная бледная рука не оказалась закованной в чужие теплые, сухие и мозолистые от вечного письма и печатания. Следом, раздался слабый, чтобы не показывать дрожь, голос: — Господи, Джон, прошу… прости меня… Я… я был так слеп и глуп. Я… — его дыхание начало пропадать. Он запрокинул голову вверх, дабы сдержать слезы, но вышло у него плохо. — Я думал, что это просто дружеская привязанность. Ты знаешь, друзей у меня не было, так что мне сложно распознавать нюансы и… Черт возьми, Лоуренс, ты должен был мне сказать! — О чем? — раздался тихий вопрос. Больной слабо улыбался, едва сжимая в ответ чужие руки. — Обо всем! — раздался истерический смешок, смешанный с облегчением. — Черт, Лоуренс, как ты вообще можешь так халатно к себе относиться? — У меня ханахаки, Алекс. Какая разница, как я к себе отношусь? — И ты даже не думал о том, что это может уйти? Не думал о выздоровлении?       Джон только неопределенно на это хмыкнул, ведь он не думал об этом. Он мог об этом только мечтать. Но с любвеобильностью Гамильтона… думать о том, что подобная болезнь исчезнет навсегда было бы опрометчиво. И естественно, Джон об этом ничего не сказал. Он просто наслаждался последними днями своей жизни, еще где-то глубоко внутри надеясь, что они не будут последними, хотя это чувство было очень незначительным. Он потерял надежду после сестер Скайлер.       Гамильтону не нужно было быть тонким психологом, чтобы заметить безысходность, отчаяние, всепоглощающую печаль и одиночество в глазах друга. Это заставило сердце заскулить внутри, вызывая неконтролируемую дрожь. Вместе с этим в голове раздались последние слова Пегги: «Он не хотел это принимать, но сделал это из-за тебя. Сделай то же, Александр. Ты же можешь. Ты же хочешь этого». Секундная заминка, мгновенное решение без попытки обдумать. Алекс порывисто двинулся вперед, придвигаясь ближе к парню, и так же, отдавая бразды правления заглушаемым чувствам, прильнул к губам лучшего друга.       Поцелуй был короткий, но он буквально стал глотком воздуха для Лоуренса. Он отказывался верить в то, что сейчас произошло. Это казалось слишком нереальным для его жизни. По палате разнесся истерический смех, быстро переросший в рыдания. Алекс смутно понимал в чем дело, так что молча притянул… бывшего лучшего друга к себе, обнимая и успокаивающе гладя по спине и волосам. Он чувствовал, как Лоуренса трясет, как он цепляется мертвой хваткой за толстовку на спине. Вскоре он стал медленно покачиваться, что-то шепча на другом языке и целуя парня то в висок, то в щеку.       К счастью, приступ прошел довольно быстро. По меркам приступов. Лоуренс снова лежал на подушке, глядя в окно, за каким была непроглядная ночь, а Алекс прожигал взглядом пол, а единственным, что их выдавало были переплетенные пальцы рук.