На грани

Когда по Йокогаме начинают ползти слухи о появившемся из ниоткуда эспере, распространяющем на своих жертв смертельную заразу, Чуя своим хвалёным двадцать шестым чувством сразу ощущает грядущие неприятности. И, разумеется, оказывается прав. Анго, эта бесполезная министерская крыса, обращается за помощью в ВДА, как только дело начинает пахнуть жареным: шесть трупов за месяц - это не шутки. Вот только члены ВДА, едва не буквально роющие и вынюхивающие землю и каждую подворотню Йокогамы, ничего дельного найти не смогли. И вот тогда-то Директор ВДА и позвонил Мори, из-за чего в настоящем Чуя вынужден слоняться по таким грязным задворкам Йокогамы, по каким не слонялся даже будучи малолетним сопляком и членом «Агнцев». - И зачем я только во всё это ввязался? - едва слышно цедит себе под нос Чуя, сверля взглядом две бредущие впереди фигуры. Разумеется, никто не собирался оставлять людей Порта без присмотра - ещё сманят преступника на свою сторону, пообещав защиту в обмен на «пару услуг» - поэтому в настоящем Чуя вынужден работать вместе с Дазаем и мальчишкой-тигром. Правда, изначально Мори выразил надежду на исключительное воссоединение «Двойного Чёрного», но с этим вышла промашка. Дазай за прошедшие в разлуке годы стал ещё более ядовитым и острым на язык, а Чуя не то растерял закалку, не то поддался ностальгии и пустым надеждам. Он и сам не знает, как так получилось, но в какой-то момент Дазай довёл его так сильно, что Чуя выстрелил ему в голову. В глубине души он был ошарашен своей выходкой не меньше, чем растерявшийся Дазай, чудом увернувшийся от пули и мгновенно уронивший свою излюбленную маску клоуна, но сделанного не воротишь, и вот результат. Ацуши приставили к ним, чтобы в случае чего защитил своего более слабого в сравнении с Чуей наставника и просто сглаживал острые углы их общения. Но волнует Чую не то, что он лишился возможности находиться с Дазаем наедине - это даже радует его в глубине души - а то, что эти двое являются лёгкими мишенями. Против такого противника, как «чумной эспер», за глаза прозванного так в теневом мире Йокогамы, Дазай со своей «Исповедью» и ближней дистанцией боя бесполезен, как бесполезен и мальчишка-тигр со своими трясущимися поджилками, неумением сосредотачивать внимание и думать своей головой, а не надеяться на указания и помощь Дазая и остальных членов агентства. Не одного ранят, так второго, а Чуе что потом с ними делать? Ещё на него же и всех собак спустят: сгубил двух членов детективного агентства, подлая изворотливая сволочь, воспользовавшись ситуацией и обернув происходящее в пользу Портовой мафии. Правда в том, что Чуе не нужна смерть Дазая. Мальчишка-тигр, игрушка для битья Акутагавы, его нисколько не заботит, но вот Дазай... У них своя долгая, сложная и запутанная история. Чуя даже не знает, как назвать их отношения и можно ли вообще назвать как-то. В пятнадцать, когда только встретились, они терпеть друг друга не могли. В шестнадцать начали притираться и всё чаще работать в паре, но сближение проходило с трудом. В семнадцать у Дазая помимо обострения суицидальных порывов, видимо, проснулись гормоны. С той же частотой, с какой прыгал в реки, он увивался вокруг Чуи, пытаясь коснуться его плеч или волос, навалиться со спины всем своим весом под бормотание об удобных низкорослых подставках для шляп, а под конец так и вовсе начал лезть с поцелуями. Всё это продолжалось до того момента, как Дазаю стукнуло восемнадцать, а после случилась история с «Мимик», и он покинул организацию. Чуя отпраздновал это событие. Без шуток. «Chateau Petrus», классическая музыка, поздний вечер и тёплый ветер из приоткрытого окна, будто предвестник светлых перемен. Он полулежал на диване, мурлыкал в такт «Струнному квартету» Верди и не мог поверить, что его желание сбылось, и несносный напарник с целым букетом психических отклонений, как на взгляд Чуи, наконец-то исчез из его жизни. Не будет больше издевательств. Не будет больше унижений. Не будет больше причин для головной боли, нервного тика и приступов гнева, выжимающих из него все соки. Не будет раздражения, недосыпа из-за идиотских звонков от часто страдающего бессонницей Дазая и раздражающего мельтешения перед глазами. Не будет мерзких прозвищ, ядовитых насмешек и давления проклятой субординации, не позволяющей сломать Дазаю хребет; а ведь как порой хотелось это сделать. - Я свободен, - шептал Чуя в полумрак своей квартиры и тихо, пьяно, но искренне счастливо смеялся себе под нос. Вот только долго счастье не продлилось. Сначала на плечи навалились обязанности сбежавшего Дазая, а их, как оказалось, у него было немало. После пришло осознание, что под боком больше нет удобного деактиватора «Порчи», и от неё придётся отказаться. Следом на голову и без того заезженного Чуи свалился беспризорный Акутагава, которого нужно было тренировать и натаскивать. И чем дальше, тем больше, круче и масштабнее. В своё время Чуя завидовал Дазаю и его должности одного из Руководителей Исполнительного комитета и желал поскорее дослужиться до той же планки, но когда Мори одарил его этой милостью, Чуя впервые в жизни ощутил желание залезть в петлю. Бесконечная работа, океан работы, бездна работы, в которую он провалился с головой без шанса выбраться наружу - вот что его ждало. А как только он успел привыкнуть, влиться в нужное течение и найти свой ритм, на его голову свалилась другая беда. Одним тёплым летним вечером, а точнее, в канун дня рождения Дазая, Чуя отдыхал после работы в баре и, наблюдая за стрелками старых часов на барной стойке, близящихся к полуночи, вдруг осознал, что скучает. По наглой морде, ухмылкам, раздражающему растягиванию гласных и ядовитым шпилькам. По мельтешению перед глазами, по идиотским шуткам, по звонкам посреди ночи и даже по раздражению, которое вызывал у него Дазай. По их перепалкам, дракам, попыткам заставить Дазая работать, манипулированию друг другом и взаимному шантажу. И даже по неумелым влажным поцелуям, неловким и стыдным, хаотичным и непредсказуемым. Долгожданный покой в итоге обернулся застоем. Чуя начал постепенно осознавать, что без Дазая его жизнь не так полна и красочна, как в прошлом; что Дазай значил для него гораздо больше, чем он думал. Если первый год Чуя потратил на отдых от него, то второй провёл в воспоминаниях, размышлениях и анализе прошлого в попытках понять, а кем же на самом деле был для него Дазай. И не то чтобы Чуя признал свою неожиданно всплывшую влюблённость или что-то подобное. Нет. Просто они с Дазаем оказались идеально подходящими друг другу людьми: намертво притянувшимися противоположностями. Чуя не может сказать, что влюблён в том самом смысле, в каком это чувство обычно описывают в романах. Вероятно, так он никогда бы и не сумел полюбить, потому что его нутро тёмное, пропитанное кровью и пропахшее сладковатым душком гнилья. Но ради Дазая, у которого нутро точно такое же, Чуя ещё в шестнадцать был готов ломать кому угодно кости и вышибать мозги. Тогда он считал, это всё из-за того, что Дазай - напарник, коллега и непосредственное начальство. В настоящем он знает лучше: тянуть к Дазаю его начало уже тогда. Просто понял он свою привязанность и её природу слишком поздно. Уж точно позднее Дазая, который своими слюнявыми поцелуями наверняка пытался открыть ему глаза на происходящее, как всегда осознав всё первым и намного раньше. Чёртов гений. Лучше бы словами изъяснялся, а не поцелуями. Быть может, тогда до Чуи что-то бы и дошло. Да только сыграло бы это хоть какую-то роль? Чуя не знает наверняка, почему Дазай покинул мафию. Он не верит в исполнение чужой предсмертной воли, как не верит и в то, что Дазай не поделил что-то с Мори и вот так запросто ушёл. Нет, Дазай никогда бы не покинул Порт: свой дом, своё место, свой идеальный угол. Такие, как Дазай, не стремятся к свету, ненавидят его за обилие масок и лицемерия, находя успокоение лишь в подлинной грязной человеческой природе, не скрытой притворством. Быть может, это было какой-то проверкой? Но для кого? Для самого себя? Или же Дазай действительно решил ступить на стезю истинной добродетели? Выжил в той бойне с «Мимик» один из людей Порта, вот и поползли слухи о предсмертном разговоре преемника Босса и шестёрки из низов, которого тот называл своим другом. Да только Чуя и в этот расклад не верит. Что Дазай всегда ненавидел, так это пустую бесполезную добродетель. К чему он склоняется, так это к очистке совести. Ода действительно был дорог Дазаю - уж только чёрт знает наверняка, почему - да только спасти его шкуру Дазай не сумел. Быть может, поэтому и ушёл из мафии. Побегает на свободе, попритворяется невинной овечкой, которой есть дело до чьего-то спасения, а там, глядишь, наиграется, успокоится и вернётся в родные пенаты. На этой мысли Чуя в своё время остановился и ей же нашёл подтверждение, когда объявилась и была разнесена объединёнными силами Порта и ВДА Гильдия. Чуя помнит азарт Дазая и блеск в его глазах при виде крови на поле боя. Помнит дикие улыбки, нежно поглаживающие рукоять пистолета пальцы, и с каким трепетом Дазай оглаживал лезвие стащенного у Чуи ножа: будто прикасался к нежной коже давней, дорогой сердцу любовницы. - Как в старые добрые времена, да, Чуя? - счастливо вздохнул он тогда и начал наперебой предлагать тактики, которые можно применить против бойцов Гильдии. В настоящем же, когда началась вся эта история с «чумным эспером», Дазай и вовсе как с цепи сорвался. В начале возобновившегося партнёрства Чуя ощущал себя так, будто они вернулись в совместные далёкие шестнадцать, когда он агрился на каждое слово, а Дазай каждым словом пытался задеть. Осознанные чувства, привязанность и влечение мгновенно отошли на второй план. Да, наверное, Чуя просто растерял часть своей брони за пролетевшие годы, поэтому и сорвался; да так, что схватился за пистолет. Дазай, если задумываться, тоже переусердствовал и явно осознал это лишь в тот момент, когда чуть не поймал пулю своей головой. Наверное, так это и бывает, да? Когда сидящие на диете люди срываются, начиная пожирать всё подряд, а после захлёбываются блевотой и ненавистью к самим себе и своей слабости. Вот и «Двойной Чёрный» сорвался. - Эй, коротышка в шляпке, - оборачивается Дазай, сверкая раздражающей улыбкой. - Шевели своими крошечными ножками, а то так совсем отстанешь и потеряешься. Сжав зубы так, что послышался противный скрежет, Чуя зыркает на него из-под полей шляпы и вновь начинает сканировать цепким взглядом трущобные окрестности, куда их троих привела наводка одного из информаторов Акутагавы. Где-то тут видели разыскиваемого эспера, и если его лежбище в самом деле находится в одной из подворотен, лучше быть настороже и готовыми в любой момент отражать атаку. Уж точно не пустоголовой мумии и способному запутаться в собственных ногах хлюпику из агентства доверять это важное дело. К тому же, инстинкт Чуи нашёптывает об опасности, и он не смеет игнорировать этот знак. Слишком часто этот самый инстинкт спасал ему жизнь, чтобы пренебрегать чутьём на чужой территории, где они трое - незваные гости. На самом деле Чуя вообще не хотел ввязываться в эту историю, но пришлось. Может, «чумной эспер» и не боец сам по себе, но зараза у него сногсшибательная. Буквально. Чуя читал отчёты и сводки исследований. Неизвестная зараза поражает человека и за трое суток сводит жертву в могилу. Кто послабее здоровьем, умирает почти сразу. Кто посильнее, может продержаться на сутки больше, но таких было лишь двое, и оба всё равно сыграли в ящик. Жар, скачки давления, потеря сознания, приступы панических атак и постепенно заполняющая тело боль в мышцах и костях, рождающая агонию - вот симптомы действия болезни, которой «чумной эспер» заражает своих жертв. Прочитав пару раз отчёты, Чуя позволил себе рассмеяться. Неизвестные будто описали состояние его отходняков от «Порчи». Правда, став свидетелем конца одного из подчинённых Порта от этой заразы, смеяться перехотелось. Смерть от способности «чумного эспера» была медленной, мучительной и поистине ужасной. Чуя тогда не выдержал и всадил пулю в голову несчастного, обрывая его страдания. Остальные подчинённые, бойцы того отряда, пущенного по следу «чумного эспера», смотрели на него в тот момент с таким благоговением, что сделалось не по себе. Тогда Чуя и решил, что разберётся с этим эспером, чего бы ему это ни стоило. Потому что он знал, на своей шкуре не раз испытал то, через что прошёл каждый страдалец перед своей смертью, и никогда не желал никому ничего подобного. Чуя всегда берёг своих подчинённых, и мысль о том, что кто-то убивает их просто потому, что может, приводила его в ярость. Мелькнувшая впереди тень заставляет отмахнуться от воспоминаний, резко вскинуть голову и остановиться. И это всё, что Чуя успевает сделать, потому что местная шайка появляется абсолютно бесшумно, будто из ниоткуда. Они спрыгивают с крыш, разделяя его и обернувшихся на шум Дазая и Ацуши, и даже то, что Чуя реагирует мгновенно, никак не облегчает ситуацию. Он сносит своих противников одним махом, не обращая внимания на вопли боли, хруст ломаемых вырванной из какой-то халупы бетонной стеной костей и брызжущую во все стороны фонтаном кровь. Всё, на чём сосредотачивается его внимание, это лицо «чумного эспера», который выныривает под шумок из-за ближайшего угла и кидается на Ацуши. Мальчишка-тигр уворачивается от прямой атаки, но тем самым оставляет спину Дазая открытой, и будь это тренировка в Порту, Чуя избил бы его за подобный промах до кровавых соплей. Вот только это не тренировка. Это настоящая стычка, и Чуе приходится делать всё самому и поступать так, как совсем не хочется: выбора не остаётся. Осколок бетонной стены прилетает между лопаток Дазая и прилетает с такой силой, что того швыряет в сторону. Из-за внезапности Дазай не успевает избежать удара нескоординированного тела о ближайшую стену и ощутимо прикладывается головой о бетон, отчего перед его глазами наверняка вспыхивают звёзды. Ещё одно промедление тоже работает на руку «чумному эсперу». Он стреляет в дёрнувшегося было к нему Ацуши, которому приходится из-за этого отпрыгнуть в сторону, а сам подскакивает к Дазаю и почти касается его засветившейся рукой, когда Чуя просто налетает на него: тот самый выбор, который ему не понравился, но которого не получилось избежать. - Накахара-сан! - только и слышит Чуя панический вопль Ацуши перед тем, как его будто ошпаривает кипятком, стоит бледно-зелёному свету чужой способности охватить его тело с ног до головы секундной вспышкой. Отскочивший эспер мерзко скалится и уносится прочь в компании пятёрки выживших прихлебателей. Ацуши вместо того, чтобы мчаться за ними, подбегает к Чуе и принимается поднимать его с земли. В это же время в себя со стоном начинает приходить Дазай, наконец-то отошедший от крепкого удара, но с вероятностью в сто двадцать процентов заработавший сотрясение. И стоит только взгляду коньячно-карих глаз пересечься с дикими, потемневшими от разгорающейся внутри злобы синими, как они оба почти одновременно скалятся и подбираются, обмениваясь обоюдными волнами жгучей неприязни. - Ты что творишь? - цедит Дазай и с трудом, но поднимается на ноги. - Из-за тебя мы упустили его! - Правда? - в тон отвечает Чуя, отталкивая от себя руки Ацуши с такой силой, что того заносит в сторону, и подходит к Дазаю вплотную. - А может, мы упустили его, потому что вы оба нихрена не следили за обстановкой? Может, мы упустили его, потому что вы, два идиота, не можете даже прикрыть друг другу спину? Может, мы упустили его, потому что один строит из себя героя и клоуна, а второй родился без мозгов? Может, мы упустили его, потому что вместо того, чтобы преследовать цель, мелкое ничтожество запаниковало и распустило сопли? - А может, - обрывает гневное шипение Дазай, сверкая льдом потемневших глаз, - мы упустили его, потому что ты - дерьмовый Исполнитель? Что ты вообще умеешь, Чуя? Только разносить всё вокруг себя, ломать и уничтожать. Ты же дикий, только и знаешь, что бросаться на всех вокруг. Пораскинь ты мозгами, спеленал бы этого эспера в два счёта, но ты ведь не способен, верно? Только и умеешь, что действовать на эмоциях, как тявкающая шавка. Даже свой дар контролировать не способен. Так кто здесь на самом деле бесполезен? Чуя резко отшатывается, впиваясь в Дазая ненавидящим взглядом. Тот всегда умело давил на его болевые точки, но на этот раз затронул тему, затрагивать которую всегда было негласным табу. Они обсудили это лишь однажды. Когда впервые попробовали алкоголь, стащенный из запасов анэ-сан, и выпили его на голодные желудки, отчего обоих развело. Дазая тогда потянуло на философию и пространственные рассуждения о жизни и смерти, причинах и предназначениях, а Чуя выболтал, что боится «Порчи», потому что не умеет её контролировать. Он тогда вообще много лишнего на эту тему наговорил. И о том, как боится из-за «Порчи» использовать «Смутную печаль», и о том, как боится причинить своим людям вред своей же способностью. Как боится стать одержимым, слететь с катушек и начать убивать без разбора. Дазай тогда впервые не смеялся над ним и не язвил. Только придвинулся ближе, прижимаясь плечом к его плечу, и напомнил, что они теперь «Двойной Чёрный», и Чуе не нужно переживать о «Порче», потому что отныне это головная боль Дазая и его «Исповеди». И вот эти слова - будто пощёчина. Дазай ведь знает, как упорно Чуя тренировал своё тело и рефлексы. Как оттачивал мастерство в боях. Как познавал боевые искусства, учился в совершенстве владеть холодным и огнестрельным оружием. Как раз за разом расширял границы своей выносливости. Чуя не хотел быть безумным псом на привязи Порта, которого спускают на врагов, чтобы выплеснул на них своё бешенство. Он очень долго и очень упорно работал над собой, чтобы стать достойным членом Порта и эспером, способным справиться с любой задачей и без помощи своей настоящей сути. Дазай знает, как Чуя ненавидел свой страх и слабость перед «Порчей», и каких трудов ему стоило преодолеть их, перешагнуть, навсегда оставив позади. Дазай знает всё. Но посмел бросить эти слова ему в лицо. Не пощёчина даже. Плевок. - Что ж, ты прав, - криво улыбается Чуя, отступая и отводя взгляд; не видя, как в прояснившихся глазах Дазая мелькает осознание сказанного и жгучее желание извиниться, да только поздно. - Я - бесполезная шавка Порта, неспособная контролировать даже собственную способность, а вы с Накаджимой - неподражаемые детективы из агентства, которым я попортил всю работу, и которые упустили из-за меня цель. Именно так я и напишу в отчёте, который подам на стол Боссу с просьбой о том, чтобы меня отстранили от этого расследования. Заодно попрошу Мори-доно не посылать мне на смену Акутагаву. Он ведь, по твоему бесценному мнению, ещё ниже меня стоит, где-то на уровне грязи под ногами. Думаю, вы отлично справитесь с этим эспером и без поддержки «Расёмона». Удачи. Резко развернувшись на каблуках, Чуя направляется к ближайшему закоулку, но тут за его запястье хватаются тёплые, неприятно липкие от пота пальцы, а перед ним самим возникает виноватое лицо Ацуши с заломленными бровями и отпечатком зарождающейся если не истерики, то паники в глазах. - Вы не можете уйти, Накахара-сан, - частит он, всё сильнее сжимая его запястье. - Вы ведь... Вы ведь... «... прикрыли Дазая-сана собой и были заражены этим эспером», - так и остаётся непроизнесённым, потому что Чуя резко сгребает ворот чужой рубашки и притягивает Ацуши нос к носу к себе. - Тебе лучше закрыть свой рот. Слышишь меня, клубок шерсти? - цедит Чуя, почти удушая Ацуши его же одеждой. - Если ты ещё хоть раз откроешь его при мне, я вырву тебе язык. Предупреждать дважды не буду. Брезгливо оттолкнув от себя задыхающегося перепуганного Ацуши, Чуя возобновляет шаг вперёд и вскоре скрывается за ближайшим углом. Он пока не ощущает влияние подхваченной заразы, но знает, это ненадолго. С его закалённой выносливостью у него есть чуть больше суток, чтобы помочь Акутагаве с поисками новой информации по делу «чумного эспера» и придумать, как сообщить весьма и весьма безрадостную новость о своём состоянии Боссу. В желании спасти верного подчинённого и без пяти минут нового преемника, Мори пойдёт на многое, весь город на уши поставит, только стоит ли оно того? К тому же, Чуя не хочет, чтобы Мори знал о том, что он закрыл собой Дазая. Пусть Чуя сделал это из соображений выгоды - Дазай со своими ценными мозгами найдёт преступника явно быстрее, чем он - это не отменяет того факта, что свою роль сыграла и приличная доля личной привязанности. А это недопустимо. Пусть Мори не объявлял Дазая предателем официально, все знают, что тот является перебежчиком. Какие пойдут разговоры, если станет известно, что Руководитель Исполнительного комитета подставился под удар, прикрыв собой беглую крысу? Это недопустимо. От этого пятна на своей репутации Чуя будет долго отмываться; если вообще отмоется. К тому же, его поступок бросает тень на преданность Порту и Боссу. Что он за Исполнитель, если рискует своей жизнью ради... Не любовника и не любимого, и даже сам чёрт не знает, как вообще всё это назвать. - Как знал, что вляпаюсь в какое-нибудь дерьмо, - в нервах хлопает дверцей своей машины Чуя, заводя мотор и вдавливая педаль газа в пол. Так было всегда. Работал Чуя один, и всё проходило гладко. Стоило только отправиться на задание вместе с Дазаем, и все планы летели коту под хвост. По всей видимости, даже годы в разлуке не смогли смягчить эту карму. Стоило Чуе увидеть Дазая в первый раз спустя четыре года, и появилась Гильдия. Стоило увидеть его во второй раз, и пришлось использовать «Порчу». Встретились по заданию в настоящем, и вот результат. Чуя заражён болезнью, которая пожрёт его за трое суток и не подавится. И пусть он был готов к смерти едва не с самого своего рождения, это не меняет того факта, что у него были свои ожидания и свои стандарты. Чуя предпочёл бы погибнуть в бою, и неважно, за Порт или всю Йокогаму целиком; уйти красиво, возможно, в огне «Порчи», оставляя после себя лишь руины и пепел. «А сдохнешь ты, как собака», - нашёптывает ехидный голос в голове с интонациями Дазая. - «Скуля и хрипя, как бешеная шавка, коей ты и являешься по своей сути, и захлёбываясь собственной кровью». Раздражённо встряхнув головой, Чуя достаёт из бардачка пачку сигарет и закуривает, приоткрывая окно и разгоняясь ещё сильнее. Он всё сделал правильно, что бы придурок Дазай ни наговорил ему. Мозги Дазая - вот что нужно для того, чтобы отыскать «чумного эспера». Если бы Чуя не сбил Дазая, того бы пробили ножом под рёбра с летальным исходом. Если бы не закрыл собой, принимая удар способности на себя, заразили бы болезнью. Деактивировать чужую способность на месте Дазай в любом случае не успел бы: больно шустрый эспер в противники достался, к тому же, замотанный в тряпьё с ног до головы. Конечно, изловить эспера на месте мог бы Ацуши, да только сопляк не то перепугался, не то растерялся, не то просто затупил на ровном месте. Акутагава отзывался об его умственных способностях как об отсутствующих, и если поначалу Чуя думал, что это отзвуки личной неприязни, то в настоящем склонен согласиться. Мальчишка-тигр, судя по всему, совсем бедовый. Сам Чуя тоже не мог разорваться. У него было два варианта развития событий, и он предотвратил оба. Если бы не дезориентация и накатившая слабость от активации чужой способности, если бы не мельтешение Ацуши и начавший приходить в себя Дазай, он бы, возможно, и рванул вслед за эспером, но вряд ли бы догнал, изловил. Кому как не Чуе с его прошлым знать, как много тайных ходов и лазеек скрыто в трущобах. К ним умудрились подобраться незамеченными, и, Чуя уверен, уйти от него эти крысы тоже смогли бы. Информация и знание территории - сила. Противник в этот раз оказался сильнее, и с этим ничего не поделаешь. Хоть лопни от досады и злости, а ничего не изменится.

***

- Накахара-сан! Звонкий окрик неприятно бьёт по ушам. Обернувшись, Чуя видит спешащего к нему Ацуши и кривится. Акутагава за его спиной подбирается. Полы чёрного плаща завиваются вокруг его ног, растекаясь едва заметной тёмной дымкой «Расёмона», но атаковать он не спешит. Ацуши же не спешит тормозить. Только замирает на мгновение, впиваясь в Чую пристальным взглядом, бледнеет на глазах, а после вмиг оказывается рядом с заломленными бровями и виноватым выражением лица. Чуя вдруг задумывается о том, что вина - отвратительная штука. Она лишает здравого смысла, инстинкта самосохранения, а порой и собственной жизни, покоя, сна и надежд. В прошлом Накаджима Ацуши никогда бы не посмел приблизиться к территории штаба Порта. В прошлом он никогда бы не осмелился подойти к Чуе, увидев его на улице. Да что там в прошлом. Ещё неделю назад, до того, как Порт и ВДА решили вновь объединить свои силы, Ацуши побоялся бы дышать с ним одним воздухом. А сейчас стоит почти вплотную, сверлит дикого окраса глазищами и выглядит так, будто вот-вот разрыдается. Будто ему бесконечно жаль, что всё так получилось. Будто ему бесконечно жаль Чую. И последнего это очень злит. - Подавись своей жалостью, клубок шерсти, - бросает Чуя, отступая на шаг, увеличивая дистанцию, чтобы не приходилось смотреть снизу вверх. - Какого чёрта ты вообще здесь забыл? - Потому что вы заражены! - наступает на него Ацуши, не обращая внимания на скользнувшую между ним и Чуей тень «Расёмона». - Вы заражены, и это всё из-за меня! Потому что я не прикрыл Дазая-сана, и вы бросились спасать его и пострадали сами! А Дазай-сан вчера и слушать меня не пожелал! Как только вы ушли, он приказал мне вернуться в агентство и рассказать обо всём Куникиде-сану. Я думал, он вернётся поздним вечером или появится сегодня утром, но Дазай-сан так и не вернулся и не отвечает на звонки. Я не знаю, что мне делать! - И поэтому ты пришёл ко мне? - вскидывает брови Чуя и смотрит на Ацуши с ответной жалостью, только куда более глубокой. - Шкет, тебя по голове часто били, да? Я тебе не начальник, не наставник и не коллега. Если ты забыл, я из Порта и объединился с вашей шайкой лишь из-за приказа. Но так как наша работа не была продуктивной, Босс счёл за благо отстранить меня после поданного накануне отчёта. Закрыта лавочка, пацан. Сейчас мы - враги, и я могу прямо сейчас отдать Акутагаве приказ проверить, выживешь ли ты, если отделить твою голову от тела. - Если бы это помогло, я бы согласился! - пылко восклицает Ацуши, сжимая кулаки. - Я не хочу, чтобы вы умерли из-за моей ошибки, Накахара-сан! Я хочу помочь! Пожалуйста! Скажите, что сделать, и я сделаю! - Джинко... - раздражённо начинает Акутагава, но Чуя вскидывает руку, призывая его к молчанию. Повисшая тишина патокой вливается в его уши. Звон в голове немного стихает, и пусть мигрень и не думает исчезать, набирая силу с раннего утра вот уже больше девяти часов, Чуя всё равно ощущает лёгкую вспышку облегчения. Первые сутки ещё не прошли, а он уже ощущает симптомы. У него скачет давление, появилась слабость в теле и мучает непрекращающаяся головная боль, становящаяся всё сильнее. Звенит в ушах, пару раз шла кровь носом, а ещё в теле ощущается лёгкая потеря баланса, дезориентация в пространстве. Иногда Чую заносит на резких поворотах или разворотах, из-за чего картина мира вокруг смазывается пёстрой полосой, вызывающей тошноту, поэтому весь день в штабе он передвигался едва ли быстрее черепахи, лишь бы никто ничего не заметил. Правду Чуя рассказал только Акутагаве. За прошедшие годы они сблизились, став если не друзьями, то хорошими приятелями вне субординации. К тому же, Акутагава стал верным расторопным помощником, которому можно поручить абсолютно любое задание и не волноваться о результатах, потому что всё будет сделано в самом лучшем виде, какие бы ни были обстоятельства. Да и не был Акутагава никогда слепым или тупым. Стоило ему перехватить Чую в уборной с залитым кровью из носа подбородком и грязной руганью на смеси японского, итальянского и французского и уловить нелицеприятные упоминания Дазая, как он мгновенно связал все факты в одно целое. Миссия по поимке «чумного эспера» накануне, разбитое состояние никогда не болеющего начальства со знакомыми из отчётов симптомами и «гори ты в Аду, грёбаная мумия» всё сказали сами за себя. Чуя лишь добавил деталей, после которых пришлось почти силком удерживать Акутагаву на месте: тот был слишком решительно настроен идти потрошить среди бела дня так или иначе виноватых в состоянии Чуи бывшего наставника и нынешнего на полставки напарника. - У меня осталось двое с лишним суток. Возможно, трое суток в целом, если учесть особенности моего организма и закалку, - хрипло выдыхает Чуя, растирая усталое лицо ладонями и массируя холодными подушечками пальцев припухшие горячие веки. - Но последние сутки займёт моя миссия, так что остаётся примерно двое суток. За это время нам нужно нарыть как можно больше информации на «чумного эспера». Я буду собирать. Вы двое - проверять. Поодиночке или вместе - меня не волнует. Даже если не успеем изловить его до того, как болезнь сожрёт меня, наплевать. Главное - добыть информацию. - Это неправильно, - почти скулит Ацуши, переминаясь с ноги на ногу, беспокойно топчась на одном месте. - Так не должно быть. Мы должны рассказать правду. Дазай-сан должен узнать. - Крыса-перебежчик только порадуется, - обрывает раздражающий лепет Чуя и вскидывает на собравшегося было возразить Ацуши тяжёлый взгляд. - А тебе я, кажется, велел не трепать языком. Твоё обострённое чутьё наверняка позволяет чуять кровь, пропитавшую весь штаб и землю вокруг. Будешь трепаться зазря, Акутагава затащит тебя в пыточную и вырежет язык. И будет вырезать столько раз, сколько потребуется, чтобы ты больше не смог его отрастить. - Миссия? - подаёт голос Акутагава, оборачиваясь к Чуе и впиваясь в него пристальным взглядом. Чуя сначала притормаживает, не сразу понимая из-за стучащей в висках головной боли, что он имеет в виду, а после чертыхается и снова начинает растирать переносицу. Тяжело вздыхает, вскидывает подбородок и убирает ладони в карманы брюк. - Я не собираюсь подыхать, корчась от боли на больничной койке или у себя в постели, - цедит Чуя, морщась так, будто его тошнит от одной мысли об этом; что правда. - Босс пока не в курсе ситуации, поэтому мне удалось выбить миссию. Она для «Чёрных ящериц» и четырёх отрядов поддержки. Или для «Двойного Чёрного», тайком проникшего в сердце вражеского штаба. - Чуя-сан... - едва слышно выдыхает Акутагава. Ацуши явно не понимает, о чём речь, потому что не в курсе мафиозных легенд и тонкостей. Зато Акутагава всё прекрасно понимает и поджимает губы, разрываясь между желанием рассказать Мори всю правду о состоянии Чуи и безграничным восхищением стойкостью этого человека. Когда-то он равнялся на Дазая, но его курс давно сменил своё направление, и уже как несколько лет его примером для подражания является Чуя. Накахара Чуя - человек слова. Человек дела. Всегда смело идущий вперёд и встречающий трудности лицом к лицу. Всегда поднимающийся с колен и защищающий своих людей. Целеустремлённый, волевой, упёртый, готовый бороться до самого конца. Никогда не опускающий рук и готовый приободрять своих людей, протягивать им руку помощи. Жестокий, но справедливый. Беспощадный, но по-своему милосердный. Акутагава уже давно восхищается Чуей как начальником, как коллегой и как человеком. И смотреть на него в настоящем, знать о болезни, знать об её исходе и при этом видеть очередное проявление стойкости, решительности и преданности Порту и лично Мори-доно, быть свидетелем чужого желания умереть не напрасно, изменить само понятие «умереть из-за» на «умереть ради» - это для Акутагавы слишком. Для него это почти непостижимо. Чуе ведь всего лишь двадцать два года, но он такой... Он... Вытянувшись по струнке, Акутагава склоняется в глубоком поклоне. Это единственный жест с его стороны, которым он может выразить своё восхищение стоящим перед ним человеком. Никакие слова не передали бы его чувств, даже отличайся Акутагава красноречием. Поэтому он склоняет голову, склоняется сам, показывая таким образом своё почтение и безграничное уважение. - Я сделаю всё, что в моих силах, - обещает он, выпрямляясь и со всей серьёзностью глядя в глаза кивнувшего ему Чуи. - Я тоже! - подаёт голос Ацуши. Взглянув на него, Чуя только криво улыбается. В глазах Ацуши разгорелось пламя. Кажется, этот сопляк и в самом деле готов пожертвовать своей шкурой за чужую жизнь. И на всё это его толкает вина. Вина, вина, вина... Отвратительная всё-таки штука. Чуя тоже испытывает вину: перед Мори. За то, что обманул. За то, что собирается сделать. Выполнить последнюю миссию ценой своей жизни - звучит отлично. Сгореть в огне «Порчи» на поле боя - не хуже. Вот только Чую грызёт совесть за то, что подставился и теперь медленно тлеет внутри, дожидаясь того момента, когда болезнь вспыхнет пламенем. Потому что у Мори на всех своих людей есть долгоиграющие планы, и на плечах Чуи наверняка тоже лежит немало. А теперь он умрёт, планы Мори полетят к чертям, а боевая мощь Порта ослабнет. Если бы только Чуя мог поймать «чумного эспера». Словами не описать, с каким удовольствием он вытянул бы из этого ублюдка все жилы живьём. Но, вероятно, смерть этой помойной крысы он уже не увидит. Да и к чёрту. Принести бы только в последний раз пользу. В конце концов, у Порта есть Акутагава. Не равноценная, конечно, замена, но ещё пара-тройка лет, и цены ему точно не будет.

***

Дазай раздражён. Очень сильно раздражён. Так всегда происходит, когда что-то идёт не по плану, а не по плану в этот раз идёт многое. Ему бы минуту покоя, чтобы сесть и всё обдумать в тишине, не торопясь и ни на что не отвлекаясь, но проблемы сыплются на голову одна за другой. Наверное, это карма. Ответ вселенной на всё его лицемерие, притворство и ложь. И Дазай обязательно бы разобрался со всем этим комом, если бы его хоть ненадолго оставили в покое. Вот только когда это он получал то, что хотел? С глубокой юности Дазай постоянно терял то, что ему было интересно или дорого. Сначала на пути вставал Мори, не позволяя свести счёты с жизнью, а ведь у Дазая были весьма неплохие на тот момент шансы. Потом в его жизни появился Чуя. Дазай не сразу принял нового напарника и коллегу, не сразу притёрся с ним и сработался и уж точно не сразу осознал свою непонятно откуда взявшуюся влюблённость. Чуя всегда раздражал его до белого каления, доводил до нервного тика громкостью голоса и постепенно выводящимися, но периодически дающими о себе знать замашками из подворотен. Дазай не думал о любви в принципе и уж тем более не помышлял о любви к Чуе, но это произошло. Впрочем, любовь ли то была? Желание присвоить себе, всегда держать в зоне видимости, обращать на себя внимание и не подпускать никого чужого, замкнуть крошечный мирок только на них двоих. Дазай был больше охвачен одержимостью, что присуща маньякам, чем влюблён так, как об этом пишут в книгах, но мог ли он любить по-книжному со своей пустотой в душе, безразличием к людям и миру вокруг, с презрительным отношением к людским привязанностям в целом? И всё-таки поддался. Дважды. И потерял обоих. И Чую, к которому прикипел настолько, что позволил себе самоубийственные выходки в виде поцелуев, за что не раз платил сломанными рёбрами, и Оду, ставшего верным другом и наставником, этаким голосом совести: бесполезным, но интересным и забавным, необычным и смешным. Уходя из Порта, Дазай следовал предсмертному желанию Оды, но и тут ничего не вышло гладко. На сторону-то светлую перешёл, да что толку? Работа унылая, люди вокруг со своими тараканами, но тараканы эти банальны и скучны. К тому же, Дазая не интересовало спасение как таковое. Его душа всегда стремилась к уничтожению и самоуничтожению, к смерти во всех её проявлениях. Дазаю не было интересно протягивать руку тонущим, чтобы спасти. Ему было интересно наблюдать за агонией и за тем, как в глазах тонущих гаснет свет надежды, а после и искры жизни. Явно не это подразумевал Ода, когда просил его одуматься и очистить свои руки от запёкшейся на них невидимой крови. К тому же, по крови этой Дазай тоже отчаянно скучал, не раз и не два пожалев о том, что решился на уход. И стоило только мысли о возвращении проскользнуть в его голове, как она поселилась там навсегда. Дазай не раз и не два продумывал планы своего возращения и представлял разговор с Мори. Вот только сначала он решил немного развеяться, потом - хоть немного очистить совесть, поработав в агентстве, чтобы можно было появиться на могиле Оды и честно признаться, что попытался, да только не для прогнившей насквозь душонки подобная работа; а потом на Йокогаму свалилась Гильдия. С последней так вообще было много мороки. Новые стычки с Портом, необходимость комбинировать ради укрепления боевой мощи объединившихся Порта и ВДА Акутагаву и Ацуши и, наконец, долгожданная встреча лицом к лицу с Мори, пусть и во время встречи двух лидеров своих организаций. Удивительно, но Мори сам дал понять, что прежнее место Дазая ждёт не дождётся своего хозяина, да только и на этот раз ничего обдумать у Дазая не получилось. Потому что вслед за Гильдией - и двух месяцев не прошло - на Йокогаму свалился «чумной эспер», успевший за три месяца своего нахождения в городе устроить сумасшедший переполох. Телефон вновь разрывается трелью. Сбросив звонок от Ацуши, Дазай возвращается мыслями к недавней стычке с Чуей. Воссоединение с ним он тоже планировал. На этот раз Дазай собирался действовать решительно и пробить-таки твердолобость Чуи и донести до него свои чувства, любым способом. Казалось бы, четыре года в разлуке, и все чувства давным-давно должны были утихнуть, исчезнуть без следа, но нет. Может, на дно они и залегли, но стоило только вновь столкнуться с Чуей лицом к лицу, как это безумие тут же ожило и снова дало о себе знать. Они встретились на нулевом этаже Порта, и кандалы, тёмные переходы и пропитанные кровью полы с ржавыми сточными желобами и решётками не располагали к какой-либо задушевности или романтике, но это не имело значения. Пока Чуя пылал раздражением, сарказмом и превосходством, Дазай насмотреться на него не мог, не мог глаз от него отвести. И сам он тоже пылал, но только одним: жадностью и жаждой. Не то чтобы Чуя сильно изменился. Он остался таким же невысоким, каким был всегда, зато немного раздался в плечах, ещё сильнее закалил, как показала их короткая драка, своё тело и перепрыгнул ещё пару планок своих заоблачных физических показателей. Его волосы отросли, черты лица заострились, а в речах и жестах появилась ленивая манерность, но это всё ещё был Чуя. Такой, каким Дазай запомнил его: яркий, порывистый и эмоциональный. Рыжие волосы горели огнём в тусклом освещении, потемневшие до синевы глаза сверкали драгоценными камнями, а кожа белизной напоминала лунный свет. Не то чтобы Дазай был поэтом в душе, но Чуя всегда казался ему невероятно красивым, самым красивым, и с возрастом он стал только прекраснее. Дазай так сильно хочет - всегда хотел - его себе. Но он снова всё испортил. И кто его только за язык тянул? Надо же было ляпнуть весь этот бред про бесполезность и разбередить чужие раны. Чуя может сколько угодно выставлять, показывать всем вокруг свои шипы, но правда в том, что нутро у него нежное. Дазай всегда этим пользовался, играя на чужих комплексах, чтобы насладиться всем спектром чужих эмоций, но «Порча» всегда была отдельной темой. Её яростный огонь первое время нервировал даже холодного нутром, безразличного ко всему Дазая. Обнуляя Чую, он порой ощущал себя так, будто чужая способность готова перекинуться на него и сжечь дотла - такое дикое пламя жгло Чую изнутри, когда он отпускал на волю свою истинную силу. Когда Чуя, пусть и под действием алкоголя, но рассказал ему о том, что опасается «Порчи», что ненавидит тот факт, что не умеет её контролировать, Дазай впервые в жизни ощутил нечто сродни счастью, простому человеческому счастью. Потому что Чуя неожиданно приоткрыл для него дверь своей души, выказал своё доверие, рассказав о страхах, которые считал постыдными. Дазай никогда не ждал этого от Чуи, но этот жест неожиданно согрел его и побудил сделать ответный шаг. Дазай пообещал, что всегда будет рядом, чтобы погасить «Порчу», если та вдруг выйдет из-под контроля. И он держал своё слово. Может, поэтому в итоге и увяз в Чуе по уши. Когда души сплетаются между собой в единое целое, неважно, светлые и чистые или прогнившие насквозь, пропитанные кровью и смертью, невозможно остаться безразличным. Дазай и не остался. Вот только проблема в том, что Чуя никогда не отвечал ему взаимностью. Хотя, нет, это не совсем так. Возможно, у них появился бы шанс расставить все точки над «i», если бы Дазай не покинул Порт. Тогда, в восемнадцать, Чуя только-только начал принимать его поцелуи, перестав отталкивать и пытаться сломать конечности или отбить рёбра. И кто бы знал, как Дазай был счастлив. Ему всегда нравилось целовать Чую. Он попробовал из интереса, в погоне за новыми ощущениями, а свелось всё к тому, что поцелуи с Чуей стали ещё одной разновидностью тайной зависимости. Вот только Дазай сам перечеркнул всё это в прошлом. Сделал он это и в настоящем. Пожалуй, всё дело в банальной неудовлетворённости, которая копилась внутри него всё это время и нашла выход, как только появился значимый повод. Слишком много проблем, слишком много отложенных важных решений и слишком много надоевших масок, от которых хочется избавиться, которые опостылели за время работы в агентстве. Дазай хочет обратно в Порт. Туда, где нет нужды притворяться. Туда, где не нужно постоянно скрывать свои мотивы. Туда, где не нужно прятать безразличие или желание всадить кому-нибудь в глотку нож. Туда, где не нужно скрывать и прятать самого себя, выслушивать на этой почве истерики и упрёки, чего Дазай успел натерпеться с Куникидой. Одно только дело «Лазурного посланника» чего стоило. Ещё и Тагучи погиб, а ведь мальчишке было всего четырнадцать лет, и какой талант оказался зарыт вместе с ним в землю. Окажись он под крылом Дазая в Порту, уж Дазай бы нашёл ему достойное применение. Всё это копилось, копилось, копилось и в итоге оказалось выплеснуто на самого неподходящего для этого человека. На человека, едва ли имеющего ко всему этому хоть какое-то отношение. Но как же Дазая взбесила выходка Чуи. Удар в спину - это то, чего он никогда от него не ждал, как не ждал и упрёков в халатности и безалаберности. Чуе ли не знать, как ответственно Дазай всегда подходит к работе? Да, в прошлом он мог учудить что-нибудь от скуки во время боя или немного развлечься, рискуя своей жизнью из любви к адреналину, заставляющему чувствовать себя живым, но Дазай никогда не ослаблял бдительность, если дело было действительно серьёзное. А дело «чумного эспера» оказалось серьёзнее некуда. А может, всё дело в этом «потому что один строит из себя героя и клоуна». Это насмешливо-ядовитое «герой» прозвучало от Чуи настоящим оскорблением, задевшим за живое. Дазай понимает, что Чуя едва ли знает обо всём, что произошло во время уничтожения «Мимик». Знает он и о том, что его дружбу с Одой в своё время могли понять немногие; в мафии так вообще никто. Но это не меняет того факта, что осознание смерти Оды далось Дазаю тяжело. Для него это была потеря близкого человека, и Дазаю не нужно было, чтобы кто-то его понимал - ему было безразлично мнение людей вокруг - но Чуя был единственным, в ком Дазай был уверен. Он знал, что даже если Чуя не поймёт, то просто примет, не станет осуждать. И, вероятно, изначально так и было, но Чуя решил ударить по больному, может, намеренно, а может, и нет, и Дазай ответил - инстинктивно, даже не осознавая этого. Лишь когда Чуя отшатнулся, и на его лице заиграли желваки, Дазай осознал, в чём принизил, обвинил, и кого. Только забирать свои слова назад было поздно. А теперь в коллекции Дазая новая головная боль. Мало ему всех этих проблем, общих и личных, так ещё и «чумной эспер» ускользнул. Пусть речь Дазая и выглядела, как попытка защитить себя и Ацуши, он не пытался перевести стрелки и слова Чуи об Ацуши прекрасно услышал. Поэтому он и не хотел брать Ацуши на это задание; знал, что тот полезен только в схватках не на жизнь, а на смерть, когда живущий в нём тигр, не желающий погибать из-за простодушного и наивного, порой инфантильного на грани глупости хозяина, вырывается наружу и громит всё вокруг или захлёстывает инстинктами Ацуши, побуждая действовать и решительно. Но Куникида настоял на своём, когда узнал - и откуда только? - о том, что Чуя чуть не пристрелил Дазая из-за длинного языка последнего, надавил готовностью поднять этот вопрос в кабинете Фукудзавы, и выбора не осталось. - Прости, Ацуши-кун, боюсь, наговорю тебе лишнего, если отвечу, - выдыхает Дазай, сбрасывая очередной звонок от своего непутёвого - можно уже вернуть Акутагаву обратно? - подопечного. Тишина и покой. Чистое небо над крышей высотки на окраине Йокогамы. Треплющий волосы и умиротворяюще скользящий по лицу лёгкой лаской ветер. Идеальный вечер и идеальная погода, идеальное место и идеальное настроение для того, чтобы шагнуть с края крыши и полететь в сладкие объятия смерти; но не в этот раз. К сожалению, и здесь Дазая поджидает преграда. Он не может умереть - ему ещё нужно найти «чумного эспера», переговорить с Мори, вернуться на своё законное место в Портовую мафию и добиться расположения одного вспыльчивого злобного рыжего чихуахуа. Да, умирать совершенно некогда.

***

Вопреки всем расчётам и надеждам ломать Чую начинает намного раньше, чем он этого ожидал. Головные боли стали тише, незаметнее, однако им на смену пришла ломота в костях и мышцах и постоянный, редкими проблесками спадающий жар. Поднявшись в относительно сносном состоянии, которое можно было бы списать на простуду в случае расспросов, Чуя собирался отправиться в штаб, но его накрыло на подходе к коридору прихожей, и он лишь чудом, не иначе, смог доползти до ковра в гостиной, на котором и потерял сознание. Когда Чуя приходит в себя, то сразу же жалеет об этом. Подводящее тело - непривычно, но терпимо, но разум... Разум застилает багровая пелена. Чуя не знает, сколько времени, какое у него состояние, где его телефон и обыскался его уже Акутагава или с момента потери сознания прошло не больше пяти минут. Мир вокруг размытый и неясный, окрашен в алые разводы, и Чуя с трудом, но понимает, что у него по щекам стекают кровавые из-за полопавшихся сосудов слёзы, которые он совсем не в силах контролировать. Это не слёзы боли, несмотря на то, что Чуя ощущает её, и не слёзы страха, потому что Чуя не боится. Это просто слёзы, одна из жидкостей организма, которая стекает по его щеками и, как ему кажется, испаряется прямо с пылающей кожи. Горячка. Бред. Очередные скачки давления. Чуе кажется, что он не двигается, но боль в пальцах от удара о ножку кофейного столика даёт понять, что на деле его тело извивается ужом. Только Чуя уже себе не хозяин. Ему больно. Ему холодно внутри и обжигающе жарко снаружи. Ему кажется, он вымок насквозь. В первый и последний раз такое ощущение у него было с температурой под сорок, когда он был ещё сопляком, подобранным «Агнцами». Юан пыталась укрыть его стёганым одеялом, а Чуя только и делал, что отпихивал кажущуюся невероятно тяжёлой ткань и просил дать ему полотенце. Ему казалось, пот течёт по его ладоням и спине, по лицу и шее. На самом деле он был так сильно обезвожен, что в него вливали воду силком. В какой-то момент Чуя умудряется перевернуться на спину и даже осознаёт это. Правда, на мгновение выдохнув от облегчения, ведь грудную клетку наконец-то перестало неприятно сдавливать из-за позы эмбриона, в которую он невольно скрутился, Чуя почти сразу замирает в ужасе. Ему кажется, что перед ним только что что-то пролетело. От этого кровь стынет в жилах, хотя и без того кажется, что внутри всё промёрзло до основания. Чуя пытается проморгаться, пытается хоть что-то разглядеть, но голова тяжёлая, зрение отказывает, а мозги не хотят выполнять свою работу, плавятся внутри черепа, превращаясь в вязкое желе. - Нет, - рвётся сиплый выдох из едва-едва приоткрытых сухих губ. Едва слышный в реальности, внутри сознания он звенит воплем. От мысли, что это только что пролетел мимо кофейный столик, захватывает паника. «Смутная печаль» вышла из-под контроля и растекается от тела Чуи во все стороны? А если... Что, если..! С трудом, но повернув голову, Чуя пытается рассмотреть свои руки. Он не видит узоров «Порчи», но это нисколько не успокаивает. Насколько его подводит зрение? Насколько он вообще в сознании? Летят мимо секунды или часы? И как скоро «Порча» на самом деле вырвется на свободу? Конечно, Чуя изрядно потрудился, устанавливая барьеры в собственном сознании, с болью и кровью вбивая в себя каждое слово кодовой фразы активации, но в своём нынешнем состоянии он себе не хозяин. «Даже свой дар контролировать не способен. Так кто здесь на самом деле бесполезен?» - пробивается сквозь гул крови в ушах эхо голоса Дазая. Вспыхнувшая внутри злость явно лишняя, если верить громкому треску чего-то сломавшегося, но Чуе наплевать. Он не бесполезный. Он не слабый. Просто есть обстоятельства, при которых нет выбора. Есть обстоятельства, из которых нет выхода. Есть проблемы, которые не разрешить, от которых никуда не деться. Есть природа, истинная суть человека, которую как ни заглушай, а она всё равно существует. И кто в таком случае на самом деле слабый: Чуя, который всё это время подавлял хищную тьму в груди, способную пожрать весь мир, или Дазай, который сбежал, поджав хвост и спрятав свою суть за маской? «Я хотя бы не вру самому себе», - думает Чуя, сцепляя зубы до боли в челюсти. - «Я хотя бы не отворачиваюсь от самого себя и не строю из себя того, кем не являюсь. Я своей сути не стыжусь и не скрываю её. Я знаю, кто я есть, и борюсь с этим, чтобы жить и чтобы жили люди вокруг меня. Я использую свою суть на благо. На благо себе, Порту и людям под моей защитой. А ты, Дазай? На что способен ты, грязный подлый перебежчик? Одни только громкие слова». На лбу вдруг ощущается прохлада, и Чуя стонет от облегчения. В реальности с губ срывается ещё один хриплый сип, но это неважно, потому что эта прохлада так приятна, так сладка, так желанна. Растекаясь по лбу и переносице, она окутывает виски и проскальзывает по скулам, задерживается на щеках и касается губ, а после льётся в них, но не призрачная, а жидкая, и это блаженство. Даже в голове немного проясняется, и сквозь гул в ушах Чуя слышит шуршание, скрежет, удары стекла о стекло и стук чьих-то коленей о пол. Прохлада тем временем стекает на шею, и становится легче дышать, когда чужие пальцы снимают чокер, кажущийся в горячке удавкой, петлёй, что затягивается всё туже и туже. - Потерпите ещё немного, Чуя-сан... Повернув голову, Чуя наконец-то начинает различать картину мира вокруг себя. Что ж, кофейный столик действительно разбит о стену. Сдвинуты диван и кресла. Осколки декоративной вазы валяются возле ведущей в коридор арки. Интересно, грохот, который Чуя услышал: это был влетевший в стену столик, или Акутагава выбил входную дверь? Впрочем, неважно. Куда больше Чую заботит шприц с мутной желтоватой жидкостью в зубах Акутагавы и приятно холодные пальцы, затягивающие жгут на его правой руке. Рукав рубашки закатан, пиджака нет на своём месте. Чуя не помнит, когда Акутагава успел стащить с него всё лишнее, но ощущает острую благодарность. В его забытье одежда давила бетонной плитой. - Вы не хотите знать, что это, - перехватив шприц пальцами и взглянув в блёклые голубые глаза с полопавшимися капиллярами, негромко, но чётко говорит Акутагава и выпускает немного препарата, прогоняя воздух из иглы. - Я достал это незаконным путём, и действие не растянется надолго, но это единственное, что я могу сделать для вас. Игла проникает под кожу, шприц постепенно пустеет, и... Да, Чуя чувствует это. По венам начинает растекаться холод. Но это не тот холод, который морозил его изнутри, заставляя жалко скулить в бреду и обхватывать себя руками в попытке согреться, тогда как тело терзал температурный жар. Нет, эта прохлада такая же мягкая и нежная, как холодная ладонь Акутагавы на лбу. Как влившаяся в рот вода, смывшая вкус крови из разодранного горла. Эта прохлада - тень деревьев и ветер в жаркий летний день. Расползаясь по телу, она усмиряет пробивающее грудную клетку сердце, усмиряет головную боль и превращает желе в голове обратно в мозг. Считанные минуты, и Чуя снова может видеть, слышать и контролировать своё тело. Сознание и ясность мышления возвращаются за секунды. - И всё-таки, что это? - с интересом смотрит на шприц Чуя и позволяет поднять себя на ноги. - Экспериментальная сыворотка, - нехотя признаётся Акутагава. - Я прослеживал поставки химикатов в подпольные лаборатории исследовательских центров, спонсируемых Мори-доно через «Mori Corporation». На основе этой сыворотки собирались разрабатывать какое-то лекарство, но опыты не удались. У этой сыворотки... Очень много побочных эффектов. Но она способна поставить человека на ноги даже в критическом состоянии, и... - И ты её стащил, - усмехается Чуя, впервые отмечая во взгляде Акутагавы тень стыда. - Влез в базу, прочитал засекреченные отчёты и стащил из лаборатории образец, зная, что мне на эти побочные эффекты вроде отказавших почек уже через считанные часы будет абсолютно наплевать. Умно. - Я не знал, что ещё сделать, - поджимает губы Акутагава. - Вы не позволили рассказать Мори-доно правду. Официально от Министерства не поступало никакой информации о том, что они нашли, как можно притормозить болезнь «чумного эспера». Толковой информации у нас на него так и не появилось. Ваше состояние слишком нестабильно. Когда я пробился к вам, у вас здесь вся мебель висела в воздухе. - Да, я заметил, - вздыхает Чуя, бросая взгляд на обломки столика. - Вы запустили им в мою голову, когда я приблизился, - поясняет Акутагава. Кажется, он не видит в этом ничего удивительного, а вот Чуя едва удерживает маску спокойствия на лице. Он не помнит, как активировал «Смутную печаль», и не помнит, чтобы пытался защитить своё тело. Инстинкт самосохранения? Инстинкт убийцы? Случайность? Чёрт его знает. Хорошо, что дальше попытки прибить столиком не зашло. Такими темпами Чуя мог разнести всю квартиру, повредить опорные стены, и жилая высотка начала бы осыпаться карточным домиком. Вот шума-то было бы. А уж если бы на волю вырвалась «Порча»... - Сколько действует эта штука? - размяв ноги, Чуя встряхивается всем телом и кривится от затаившейся в глубине ломоты в костях; подбирает свои вещи и направляется в ванную, чтобы умыться. - Пять часов. Я взял шесть ампул на случай, если какие-то разобьются, - отчитывается Акутагава, следуя за ним и замирая сторожем на пороге. - Этого должно хватить до того момента, как вы отправитесь на свою миссию по зачистке и... Чуя-сан, я прошу вас позволить мне поехать с вами. Остановившись возле раковины, Чуя оборачивается и смотрит на Акутагаву. Он уже собирается отказать, но перехватывает напряжённый взгляд серых глаз и поджимает губы. Акутагава выглядит виноватым, хотя ни в чём не виноват. Обычно такой непрошибаемый и безэмоциональный, избегающий привязанностей и людского общества, он выглядит бродячим псом, что впервые за долгое время доверился кому-то после предыдущего предательства, а теперь его вновь собираются оставить, и он совсем не знает, что делать. Чуя невольно испытывает угрызения совести, хотя, по сути, тоже ни в чём не виноват. Просто так получилось, так легли карты, и ничего с этим не поделаешь. - Эй, Акутагава, - зовёт он, отворачиваясь и включая холодную воду. - Хочу сказать тебе одну вещь. Не подумай, что я уже прощаюсь, но потом могу не успеть, так что. Хочу, чтобы ты запомнил на всю жизнь. Неважно, сколько крови на твоих руках и какое чудовище живёт внутри тебя. Главное - оставаться человеком. - Как вы? - едва слышно спрашивает Акутагава, сжимая пальцы в кулаки и смотря из-под нахмуренных бровей всё тем же потерянным псом. Чуя на мгновение замирает, прекратив отмывать лицо от кровавых разводов и липкой плёнки пота. Из уголка его губ тонкой струйкой стекает кровь из прокушенной изнутри щеки. Смыв её и ещё раз ополоснув лицо, Чуя выпрямляется, вытирается полотенцем и первым делом возвращает на своё законное место чокер, скрывающий его лабораторный код, отпечатанный на загривке. Накинув на плечи пиджак, он окидывает цепким взглядом своё потрёпанное отражение и разворачивается, покидая ванную. Проходя мимо Акутагавы, он слегка задевает его плечо своим и криво улыбается. - Тебе нужно поменьше лазать по засекреченным архивам Порта, - роняет он и заворачивает в коридор прихожей, направляясь к выходу. - Но ты прав. Как я. - Я постараюсь, Чуя-сан, - летит в его спину шелестящий шёпот. Чуя только кивает, покидая квартиру и вслушиваясь в шаги следующего за ним Акутагавы. Другого ответа он и не ждал.

***

Ацуши бежит по городу со всей скоростью, на которую только способен. Отчаявшись найти Дазая, дозвониться до него, он совершенно случайно учуял знакомый запах в толпе и тут же понёсся вперёд, сшибая всех на своём пути и не обращая внимания на крики и ругань, несущиеся ему в спину. Нить запаха уводит его всё дальше от оживлённой части города, и Ацуши как никогда рад тому, что в нём живёт сильный выносливый зверь, питающий силой и придающий скорости своему непутёвому хозяину. Сказать, что Ацуши не мог спокойно спать эти двое суток с момента заражения Чуи, значит не сказать ничего. Его постоянно грызла совесть, а воображение без перерыва рисовало всё новые и новые жуткие картины чужой смерти. Когда подошли к концу первые сутки и потянулись вторые, Ацуши ещё держался. Он не мог найти и дозвониться до Дазая, но зато слышал в телефоне хриплый голос Чуи и следовал его инструкциям и указаниям о проверке информации: иногда вместе с Акутагавой, а иногда и отдельно от него, что хоть немного успокаивало совесть. Но накануне вечером Чуя отдал последние указания и больше не отвечает на звонки. Ацуши помнит, что у него есть какая-то важная миссия от Порта, но какая работа может быть в таком состоянии? К тому же, он отлично помнит реакцию Акутагавы на это известие. Тот не испугался, нет, но было что-то такое в его реакции, что навело Ацуши на мысль о том, что миссия, на которую Чуя должен отбыть этим днём, не самая простая и лёгкая даже для здорового эспера, что уж говорить о пожираемом болезнью и лихорадкой. Поэтому Ацуши так рад, что наконец-то смог напасть на след Дазая. Разумеется, ни Чуя, ни Акутагава не будут его слушать. Чуя обозначил свою позицию ещё в тот день, когда выследивший его возле штаба Порта Ацуши подбежал и вывалил на него часть своих мук совести. Он явно согласился на помощь Ацуши не ради самого себя, а ради дела в целом, и это настолько же восхищает Ацуши, насколько пугает. Люди Порта, члены мафии, явно готовы умереть в любой момент. Как вообще можно жить при таком раскладе и наслаждаться жизнью? Ты не можешь построить никаких планов. Ты не можешь толком ни о чём помечтать. Всю твою жизнь в любой момент может перечеркнуть один приказ, одна шальная пуля, один нож между рёбер, и всё: был человек, и не стало. Ацуши всегда боялся смерти. Ещё в детстве он испытал много боли и пролил много слёз. Он привык к тому, что ему нет места на земле, среди других людей; искренне верил, что бесполезен и никчёмен, ни на что не годен. Поэтому изначально и не хотел работать в ВДА. Ответственность за людские жизни и принятие решений, которые могут обернуться бедой для других - всё это не для него. Ацуши не способен позаботиться о самом себе, что уж говорить о других. Но его обманом - большое спасибо, Дазай-сан, вот уж удружили - втянули на эту работу, и теперь у него нет пути назад. Конечно, Ацуши понимает, что его способность сильна и опасна, и что никто его просто так не отпустил бы. Поэтому он и нашёл своеобразную отдушину в том, что спасение людских жизней как будто придаёт ценности ему самому, его собственной жизни. Он вершит благое дело, и нужно ли ему больше? Проблема в том, что Ацуши не любит боль, не любит кровь и терпеть не может жестокость. Боец ближнего боя - шутка судьбы, не иначе, потому что Ацуши с радостью бы лечил, прикрывал, спасал чужие жизни любым другим способом, но только не уничтожая врагов самолично. Ему всё это не нравится. Ацуши всё ещё боится своего зверя, боится последствий, боится стать чудовищем, каким его всегда называл директор приюта; боится, что кто-то умрёт из-за него, и боится умереть сам, потому что так сильно хочет жить. Он не хочет брать ответственность за свои действия и действий никаких предпринимать тоже не хочет. Но никого это не волнует. Единственные разы, когда Ацуши легко давалась его работа, это когда Дазай отдавал ему приказы, и когда приказы в деле с «чумным эспером» начал отдавать Чуя. Чёткие инструкции, координация, слежка за каждым шагом и предотвращение неприятностей: Ацуши готов быть исполнителем, но не готов быть командиром, даже самому себе. Вот только внутри у него бесценный зверь, и Ацуши - боец ближнего боя. Это его личное проклятие, и никуда от него не деться. Забежав в очередную подворотню, Ацуши задействует способность тигра и начинает ловко взбираться наверх, к крыше. Часы в его голове тикают, тикают, тикают. Их звук мерещится ему всегда и везде с тех пор, как устало выглядящий Чуя тяжело вздохнул и согласился взять Ацуши в помощники и отдавать ему приказы. Он ведь сказал Дазаю правду тогда. Во всём, что произошло, виноват только Ацуши. Со своим обострённым слухом, отвлекаясь на Дазая, он и не думал вслушиваться в окружающую их троих тишину. Не зная работы в связке за исключением одного-единственного парного боя с Акутагавой, он даже мысли не допускал о том, что ему могут доверить защищать свою спину, что это вообще само собой разумеется при определённых обстоятельствах, в которых они трое в итоге и оказались. Ацуши видел всё, что произошло. Он знает, что у Чуи не было иного выбора, кроме как подставиться самому. Он даже понимает, почему Чуя так поступил: «сила» могла слечь, заменённая кем-то другим, но «ум» должен был оставаться острым и работать, чтобы найти новые зацепки и информацию. Поэтому Чуя спас Дазая, прикрыв собой. Он понадеялся на то, что тот найдёт и обезвредит преступника. Но правда в том, что если бы Ацуши не избежал удара, а принял его на себя, если бы он не оставил спину Дазая без защиты, Чуя в настоящем был бы абсолютно здоров, а «чумной эспер» пойман. Но Ацуши забыл о том, что его тигр неуязвим. Он не использовал свою способность. Он инстинктивно увернулся от удара, забывая обо всём ради собственной безопасности. Он поступил эгоистично, и пусть тому найдутся тысячи оправданий, слова никому не нужны, когда на кону оказалась чужая жизнь. «Вы не умрёте, Накахара-сан», - только и бьётся в голове Ацуши, когда он вылетает на крышу. - «Не из-за меня. Только не из-за меня!». Пожелтевшие от эмоционального напряжения глаза мгновенно выхватывают лежащую на прогретой солнцем крыше фигуру в светлом плаще. И стоит только приблизиться и увидеть полное умиротворение на лице дремлющего Дазая, как в груди вспыхивает злость. Никогда ещё Ацуши ни на кого так не злился, кроме самого себя. Но при виде беззаботного Дазая, игнорирующего вторые сутки его звонки, нежащегося на солнце, тогда как где-то там Чуя умирает мучительной растянувшейся смертью, сдержаться не получается. И пусть Дазай мгновенно открывает глаза, заслышав приближающиеся шаги, пусть от пристального взгляда коньячно-карих глаз тигр внутри топорщит шерсть на загривке, ощущая опасность, исходящую от этого человека, Ацуши всё равно не останавливается. Подходит вплотную к поднявшемуся на ноги Дазаю и замахивается для удара; рычит низко и угрожающе, когда его запястье перехватывают цепкие пальцы и сжимают с такой силой, что становится больно. - Что это ты задумал, Ацуши-кун? - улыбается Дазай, нависая над ним. Вот только от улыбки этой веет могильным холодом. Она совсем не касается потемневших глаз, вызвавших у Ацуши неожиданную ассоциацию с запёкшейся кровью. Впрочем, Ацуши уже давно заметил, что с его наставником что-то не так. Изначально Дазай казался ему добродушным весельчаком, но чем дольше они находились рядом, тем больше он убеждался: это всего лишь игра. Когда во время стычки с Гильдией на сцену вышла Портовая мафия, стало понятно, почему Ацуши постепенно перестало покидать ощущение, что Дазай опасен. Ещё бы не был опасен член Исполкома Порта. Многое разом встало на свои места в тот момент, когда Ацуши понял, что чужая доброжелательность - всего лишь маска. Но в глубине души он продолжал верить, что в Дазае всё-таки есть хоть что-то хорошее, хоть что-то благородное. Неужели он всё это время заблуждался и верил, надеялся на то, чего нет? - Это вы что задумали, Дазай-сан! - не сдерживает он голоса, игнорируя вспыхнувшие прозрачно-голубые ленты «Исповеди». - Я звонил вам всё это время! Я искал вас по всему городу! Я ждал, когда вы вернётесь в агентство, а вы просто исчезли! - А зачем мне возвращаться? - продолжает улыбаться Дазай, склоняя голову к плечу. - Если бы я вернулся, это принесло бы только головную боль. Куникида-кун никогда не умел сдерживать голос. Но что толку от его криков? Эспера мы упустили. Никакой информации за исключением тех координат у нас не было и до сих пор нет. Все мои информаторы молчат. Зачем лишний раз дёргаться, если можно спокойно сесть и всё обдумать? К тому же, после того, что устроил Чуя, наша цель точно заляжет на дно. На тебя, уж прости, Ацуши-кун, я с самого начала не рассчитывал. План был совсем в другом. Чуя должен был послужить элементом неожиданности и поймать эспера в клетку, а в итоге... - А в итоге он спас вас! - обрывает его Ацуши и отталкивает от себя, несдержанно всплёскивая руками. - Поэтому я и пытался дозвониться до вас! Потому что я оставил вашу спину открытой, и если бы Накахара-сан не отбросил вас в сторону, вас бы убили! Тогда эспер решил использовать на вас свою способность и сбежать, но Накахара-сан закрыл вас собой! - О чём это ты говоришь, Ацуши-кун? Наконец-то улыбка Дазая разбивается сотней осколков и опадает с его лица, но Ацуши это нисколько не помогает. Потому что пусть Дазай теперь и знает правду, уже слишком поздно, а брошенное ранее «все информаторы молчат» будто стало последним гвоздём в крышку гроба Чуи. - О том, что Накахара-сан был заражён «чумным эспером» вместо вас! - нервно расхаживает по крыше Ацуши, не обращая внимания на то, что его зверь вновь рвётся наружу, отражаясь жёлтыми радужками глаз и появившимся хлещущим по бокам хвостом. - Он запретил говорить об этом, но я хотел! Я хотел, а вы не дали мне и слова сказать и исчезли! Мне пришлось отправиться в Порт, потому что я никому не мог рассказать о том, что там произошло! А Накахара-сан сказал, что наше сотрудничество закончено, и чтобы я убирался куда подальше, пока Акутагава не оторвал мне голову. Мне пришлось едва не на коленях умолять его позволить помочь, и только после этого Накахара-сан согласился! Но это ничего не дало. Всё это время мы с Акутагавой проверяли получаемую Накахарой-саном информацию и ничего не нашли! А сегодня Накахара-сан собирался отправиться на какую-то миссию! А это ведь третьи сутки! Он умрёт, если мы ничего не сделаем! - Миссия? - вплотную подбирается к Ацуши Дазай и цепко хватает его за плечи, встряхивая. - Что ещё за миссия, Ацуши-кун? - Я не знаю, - почти скулит Ацуши, в ужасе от осознания всего происходящего. - Я ничего не понял. Накахара-сан сказал Акутагаве, что эта миссия для «Чёрных ящериц» и нескольких отрядов поддержки или для «Двойного Чёрного». Впервые в жизни Ацуши видит, как в глазах Дазая мелькают страх и загнанность. От этого его почти накрывает истерикой, ведь если даже Дазай - Дазай! - не знает, что делать, что может Ацуши? Но сорваться окончательно ему не даёт громкая мелодия входящего звонка, полившаяся из кармана плаща Дазая. Когда Дазай резким движением достаёт раскладушку и открывает, при взгляде на экран его лицо неуловимо меняется. Он отпускает Ацуши и принимает звонок. И когда по его губам скользит опасная улыбка, сердце Ацуши едва не пробивает грудную клетку от волнения. Он впервые за прошедшие часы, полные страха и отчаяния, ощущает ростки робкой надежды.

***

Огонь. Всё вокруг горит, пылает, рушится. Вокруг слышатся вопли, крики, судорожные переговоры и приказы. Вокруг слышатся выстрелы, звуки агонии, грохот рушащейся базы и беспрестанные взрывы. Гравитоны разносят всё вокруг в щепки, ломают на осколки, истирают в пыль, поглощая и уничтожая её без следа. С громким хохотом Чуя крушит всё вокруг, ощущая, как разделяется его сознание. Одна часть, та, которую затопило безграничной силой «Порчи», беснуется в сладкой агонии хаоса, боли, тьмы и крови. Вторая часть, та, что принадлежит сознанию самого Чуи, его человеческой части, сидит, сжавшись в клубок, во тьме, и ощущает только безразличие к происходящему вовне и боль, боль, боль, бесконечную боль. К тому времени, как Акутагава привёз его к нужной базе в пригороде Йокогамы, отделённой от города пустынной промзоной, сыворотка уже не помогала. Боль и агония рвали тело изнутри и снаружи. Сознание терзала рвущаяся на волю, почуявшая слабость носителя «Порча», а сам Чуя ощущал себя бесполезным куском отборной отбивной, по которой прошлись всеми молотками и прессами, какие только смогли найти. Он зря надеялся на свою выносливость. Зря надеялся оттянуть свой конец, питая надежды на сыворотку и тот факт, что первые двое суток прошли не так тяжело, как он рассчитывал. К тому моменту, когда Акутагава накачал его последней дозой сыворотки, запихнул в машину и повёз на точку миссии, Чуя уже начал терять себя. Говорят, находящиеся на грани люди могут чувствовать приближение смерти. Со своим обострённым чутьём Чуя почти видел старуху с косой своими собственными, подёрнутыми пеленой бреда глазами. Она касалась его костлявыми пальцами, и в ушах начинало звенеть. Касалась, и из носа лила кровь. Касалась, и кости скручивало болью такой силы, будто ноги и руки просверливали дрелью. Чуя сорвал голос от воплей, хотя первое время и держался; искусал себе все щёки изнутри и чуть не отгрыз язык. Чуя разодрал себе всё горло в кровь в момент приступа удушья. Чуя рухнул в бездну своего воспалённого горячкой сознания, захлёбываясь пролитой кровью, утягиваемый на дно сгнившими руками трупов десятков и сотен людей, которых отправил на тот свет. К тому времени, как Акутагава вытащил его из машины, удерживая и руками, и «Расёмоном», все мысли Чуи были только о зависти. О зависти к тому подчинённому, которого он пристрелил будто бешеного пса, лишая страданий и даря покой. Он бы тоже не отказался от пули в висок, но эта мысль так и не приобрела особой остроты, потому что даже на грани жизни и смерти Чуя был упрям как баран. Может, не зря ему в своё время не так уж и плохо жилось среди «Агнцев». Чуя не собирался подыхать как бешеный пёс. Он не собирался сдаваться. Он не собирался скулить и просить Акутагаву о снисхождении. К чертям идут и смерть, и агония, и «чумной эспер». Чуя умрёт по чужой воле, но умрёт так, как хочет сам. И теперь, оставленный Акутагавой в самом сердце штаба вражеской группировки, он крушит всё вокруг, захлёбываясь одновременно экстазом и жгучей болью. Его тело не выдерживает. Его сознание давно подёрнуто бредом. Чуя уже как десяток минут не он сам, а Арахабаки, захвативший сосуд и отбросивший его человеческую суть в сторону, в самый дальний, мрачный и пыльный угол. И кто бы знал, как Чуя сожалеет о том, что всё так повернулось. О том, что так и не осмелился рассказать правду Мори и попрощаться с ним, попросить прощения за то, что подвёл. О том, что не смог нормально попрощаться и с Акутагавой, поблагодарить его за всё, что тот сделал для него в последние часы жизни; за то, что оставался рядом до самого конца. Ещё больше Чуя сожалеет о том, что не смог попрощаться с Дазаем - что в прошлом, что в настоящем. Давно пора было привыкнуть к тому, что Дазай - эгоистичная заносчивая задница. Этот придурок много чего наговорил Чуе, а он даже не разбил ему лицо за все необоснованные упрёки и оскорбления; не успел обвинить в том, что если Чуя и не видел дальше собственного носа, то Дазай ничем не лучше: тупоголовый кретин, засунувший язык себе в задницу вместо того, чтобы нормально объясниться. Дазай был слишком крут и независим для признания своих чувств, а виноват в итоге Чуя, над которым тот всё время издевался и подшучивал, и довериться которому вне миссий было равносильно самоубийству? Вот уж к чёрту. Чувствуя накатывающую слабость и как мутнеет сознание, чувствуя боль в отбитых коленях упавшего на них тела, чувствуя хлынувшую из горла и носа кровь разодранных в клочья лёгких и острую нехватку воздуха, Чуя одновременно бьётся в агонии и с безразличием ожидает развязки. Он не зря прожил свою жизнь. Он прожил жизнь так, как хотел. Он прожил счастливую и полную жизнь. У него не осталось неоконченных дел. У него нет поводов сожалеть о том, что всё закончится так; за исключением вины перед Мори и мелких эгоистичных желаний. Вроде желания ещё хоть раз почувствовать дурацкий слюнявый неумелый поцелуй придурка Дазая, свои чувства к которому Чуя осознал слишком поздно. Да и к чёрту всё это. Зато, возможно, после смерти Чуя станет легендой Портовой мафии. Когда-то, лет в шестнадцать или семнадцать, он мелочно завидовал Дазаю, про которого слагали целые сказания среди мафиози и Порта, и вне его. Может, теперь и о Чуе сложат такие. Расскажут о Руководителе Исполнительного комитета, который до последнего был верен Порту и смог преодолеть обстоятельства непреодолимой силы, даже на грани смерти оставаясь верным подчинённым и погибшим в бою за благо организации, хотя должен был подохнуть как собака, загнувшись из-за дара какой-то помойной крысы-эспера. Красивая - достойная - смерть, о которой Чуя всегда и мечтал. «Что ж», - думает он, проваливаясь во тьму и не ощущая уже ни боли, ни холода, ни жара, ни бесконечной агонии, терзающих его тело и разум. - «Видимо, предсмертные желания и последняя воля действительно имеют свойство сбываться».

***

- Вы его не заслуживаете. Обернувшись на негромкий хриплый голос, Дазай видит Акутагаву. Тот неторопливо проходит в комнату отдыха в штабе Порта и встаёт по другую сторону от дивана, на котором лежит бессознательный Чуя. Грязный, залитый кровью, с бетонным крошевом в волосах, в изодранной одежде, больше похожей на лохмотья, но живой. Окинув его цепким взглядом и едва слышно облегчённо выдохнув, Акутагава поднимает ледяной взгляд серых глаз на криво улыбнувшегося ему Дазая. - Когда я вводил ему последнюю дозу сыворотки, он начал звать вас в бреду. Я никогда не понимал вашей связи, и пусть пользоваться беспомощным состоянием Чуи-сана было низко, я всё равно спросил, зачем он закрыл вас собой. На что Чуя-сан в момент проблеска сознания ответил, что уже видел, как работает способность «чумного эспера», и не мог позволить ему заразить вас. Потому что вы всегда терпеть не могли боль и желали уйти из жизни безболезненно и спокойно, по своей воле и выбору, а болезнь способности пожирает человека заживо, сводя с ума болью и агонией. - И что, смог ты понять нашу связь? - интересуется Дазай, привычно скрывая эмоции за безразличием. - Нет, - помедлив, честно отвечает Акутагава. - Нет, я не смог понять вашу связь. Но зато я понял другое. Понял, что какая бы связь между вами ни существовала, вы не заслуживаете Чую-сана. - Там Ацуши-кун в коридоре в ступоре сидит, весь залитый кровью, - бросает Дазай, поднимая на него пустой взгляд. - Было бы весьма учтиво с твоей стороны показать ему душевые и предоставить сменную одежду. - Я не нанимался джинко в няньки, - кривится Акутагава. - Но если бы не он, я бы не успел спасти Чую, - парирует Дазай. - Его спасли не вы. Его спас Мори-доно, - подбирается Акутагава. - Хватит, - звучит властный женский голос. Появившаяся Коё одним своим присутствием начинает давить на обоих. Склонив голову в знак уважения, Акутагава ещё раз осматривает Чую, будто тот не находится в глубокой бессознательности уже как третий час без всяких изменений, а после покидает комнату отдыха, плотно закрыв за собой дверь. Дазай особо не реагирует на Коё; только окидывает цепким взглядом, пытаясь понять её настроение, а после садится на край дивана и берёт Чую за руку, поглаживая костяшки тёплых пальцев, размазывая по ним крошево запёкшейся крови. Коё же обходит диван и встаёт на место Акутагавы. Потянувшись к Чуе, она убирает с его лица колтуны, в которые превратились вьющиеся пряди волос, и легко целует его в лоб; с нежностью, которая нашлась бы только у родной старшей сестры, и безграничной заботой. - Босс считает, Чуя родился под счастливой звездой, - роняет она и поднимает прохладный взгляд на Дазая. - Он очень ждёт тебя в своём кабинете для приватного разговора. - Я не уйду отсюда, пока Чуя не придёт в сознание, - не менее прохладно отвечает Дазай. Коё только поджимает губы и качает головой. Дазай же прижимается к запястью Чуи губами и прикрывает глаза, пытаясь прочувствовать его пульс. Бьётся. Бьётся сердце в груди. Вновь целы лёгкие. Исчезли без следа все раны и язвы, и разрывы, и лопнувшие клапаны кровеносной системы. И благодарить за это стоит Йосано. Наверное, Мори-сан прав, и Чуя действительно родился под счастливой звездой; и именно она находилась в определённой фазе или положении относительно солнца, потому что долгая история, растянувшаяся из-за неуловимости «чумного эспера», в итоге разрешилась буквально за несколько часов. Началось всё со звонка информатора, сообщившего Дазаю радостную весть: крыса снова нашлась. Следом за информатором Дазаю позвонил Акутагава. Не скрывая своей неприязни, он холодно сообщил, что через полчаса отправляется с Чуей на миссию, с которой тот никогда не вернётся. Без лишних расспросов Акутагава сам отчитался, как в далёком прошлом, будучи подчинённым Дазая, о состоянии Чуи, о сыворотке, о течении болезни и собственном анализе относительно оставшегося Чуе времени. Акутагава был тем, кто рассказал Дазаю о плане Чуи уйти в огне «Порчи» и слил координаты точки зачистки. Следом неожиданное рвение проявил Ацуши, который своим тигриным слухом подслушал весь разговор. Зная, что Дазай со своей «Исповедью» должен быть рядом с Чуей, он вызвался отправиться ловить «чумного эспера», без лишней паники, пререканий и сомнений согласившись работать с «Чёрными ящерицами». И он выполнил свою задачу. Приказ был изловить или уничтожить на месте, и что ж, Ацуши справился и даже больше. По отчёту Хироцу, он просто разорвал «чумного эспера» на куски. Поэтому и сидит на корточках в коридоре штаба Порта залитый кровью с головы до ног. И, похоже, его это нисколько не волнует. Находясь в эмоциональном ступоре, он реагирует только на упоминание имени Чуи, а в остальное время сверлит пустым взглядом стену напротив. Дазай надеется, Акутагаве хватит ума затолкать его отмываться силком, если потребуется, а после влить в него чего покрепче или хотя бы погорячее, чтобы быстрее отпустило. Когда же все обязанности были распределены, Дазай разделился с Ацуши и помчался к стоянке такси, по пути набирая давно стёртый из записной книжки, но выученный наизусть номер Мори. Тот был удивлён его звонком, но умело скрыл эмоции и насмешливо поинтересовался, неужели Дазай наконец-то одумался и решил вернуться. Наверное, велико было его удивление, когда Дазай бросил короткое «вы правы, Мори-сан, но я звоню не поэтому», но стоило только начать докладывать о ситуации с «чумным эспером» и Чуей, как Мори мгновенно превратился в Босса. Он быстро проанализировал ситуацию, а после приказал Дазаю ехать в агентство за Йосано, насчёт помощи от которой лично договорится с Фукудзавой, а после отправляться на точку миссии. Успели они с Йосано чудом, не иначе. Получилось бы быстрее, если бы она не бросила решительное «нет» и Дазаю, и стоящему рядом с ним Фукудзаве, когда был поднят вопрос о помощи. В штабе ВДА тогда повисла такая тишина, что у Дазая зазвенело в ушах. Он предполагал, что такой расклад возможен. У Йосано с Мори была своя тёмная история из прошлого, и он прекрасно знал, что она с лёгкостью позволит человеку - особенно мафиози - умереть, лишь бы не оказывать Мори никаких услуг. Она имела на это право. Фукудзава не мог принудить её использовать способность. Дазай же не был уверен, как она отреагирует на шантаж в присутствии остальных членов ВДА. Он готов был пойти по головам, если придётся. Ради Чуи он готов был силком притащить Йосано в нужное место и любыми способами и средствами заставить её применить способность. Но этого не потребовалось. Рампо, что всё это время наблюдал за происходящим из своего угла, шурша упаковкой конфет, спрыгнул со своего стула и подошёл к Дазаю. Какое-то время он пристально смотрел на него, будто душу читал, а после обернулся к Йосано и легко похлопал её по плечу. - Помоги, - прохрустел он очередной конфетой. - Это важно для него. Так будет правильно. И Йосано, пусть и скривилась, но пошла собирать сумку с нужными инструментами. Только зря время потратили - инструменты им не пригодились. К тому моменту, как они затормозили рядом с машиной Акутагавы, с пустотой в глазах наблюдающего за полыхающим штабом врагов Порта, из которого уже давно не доносилось ни выстрелов, ни воплей, ни грохота, лежащий на капоте откопанный «Расёмоном» из-под бетонных обломков Чуя напоминал кусок мяса. Его кости были переломаны. Его внутренние органы были смяты, разорваны, сожжены. Что не уничтожила болезнь «чумного эспера», что не выжгла «Порча», то ещё раньше уничтожила экспериментальная сыворотка. Чудом, не иначе, его сердце - бесценное, золотое, выносливое сердце - сделало последний удар ровно в тот момент, когда ладонь Йосано опустилась на изломанную грудную клетку, чтобы схватить почти соскользнувшую за грань жизнь Чуи и выдернуть её на поверхность. А после был только яркий свет рождаемого чуда: совсем другого, нового. Свет возвращающейся жизни. Встряхнув головой, Дазай поднимает взгляд на Коё, желая спросить, что Мори думает о выходке Чуи и его утаивании правды, но её не оказывается рядом. Проморгавшись, Дазай окидывает взглядом пустую комнату отдыха и бросает взгляд на часы. Уже прошло почти полчаса, а он и не заметил. Ни течения времени, ни ухода Коё, ни того, кто и когда принёс и оставил на кофейном столике чистое полотенце, графин с водой и пару стаканов. Зато Дазай остро чувствует тот момент, когда пальцы в его руке слегка дёргаются. Мгновенно нависнув над чужим телом, он пристально всматривается в лицо Чуи и задерживает дыхание. Вот брови приходят в движение, сдвигаясь к переносице. Вот губы приоткрываются, выпуская сиплый выдох. Вот золотисто-рыжие ресницы начинают дрожать. Вот глазные яблоки под веками приходят в движение, и... Ещё секунда, и Дазай видит голубую радужку. Видит направленный на себя затуманенный, ещё не совсем осмысленный взгляд. И будто прорывает плотину, которую он до этого момента не замечал, старался не замечать. Все шлюзы открываются разом, с головой затапливает облегчением, и Дазай подаётся вперёд. Накрыв чужое тело своим, прижавшись грудью к груди - с бесценным бьющимся сердцем внутри - он сгребает охнувшего Чую в крепкие объятия и целует. В лоб, в переносицу, в брови, в висок, в скулы и щёки, в нос и подбородок. Притирается к сухим губам своими, вылизывает их, трётся лбом о мягкую щёку и на границе сознания понимает, что шепчет, бормочет что-то совершенно несвязное. И только когда на лопатки опускается тяжесть знакомых до последнего шрама и мозоли ладоней, только когда очередной поцелуй в губы отрезвляет болью от сжавшихся на нижней губе зубов, Дазай отстраняется и вновь заглядывает Чуе в глаза. Тот всё ещё осоловело моргает и явно чувствует себя не в своей тарелке, но это не мешает ему криво ухмыльнуться. - Я всё ещё слышу шелест тьмы Арахабаки в сознании, а ты снова облизываешь моё лицо, - хрипло выдыхает Чуя, неловко приподнимаясь на локте и окидывая взглядом пустую комнату. - Ад существует? Дазай смеётся. Сначала негромко, едва слышно, а после расходится всё сильнее. Кажется, это первый эмоциональный срыв за всю его жизнь, и Дазай бесконечно рад, что его причиной является Чуя, который окончательно приходит в себя, но не отталкивает, а с мученическим вздохом и коротким «какой же ты идиот, Дазай» притягивает его к себе, затаскивая на диван и позволяя улечься к себе под бок. Который обнимает, зарывается пальцами в его кудри на затылке, как когда-то давно, и понимает всё как обычно без слов, только взглянув на него. Который роняет усталое «не думай, что я вот так запросто прощу тебя и всё забуду», но позволяет снова поцеловать себя и даже начинает отвечать, так же смазано и неловко, неумело. Который, конечно же, сразу понимает, почему остался жив, кто приложил к этому руку и почему Дазай в настоящем обвивается вокруг него осьминогом, льнёт под бок и щенком выпрашивает ласку. «И кто теперь чей пёс?» - мысленно усмехается Чуя, но уже без прежнего яда и раздражения, и почти ласково поглаживает его по загривку. «Самые лучшие поцелуи в моей жизни», - думает Дазай, вжимаясь лицом в его шею. И наконец-то позволяет себе расслабиться. Потому что за дверями успевший бесшумно сунуть любопытный нос в комнату отдыха Ацуши ревёт от облегчения из-за того, что Чуя наконец-то пришёл в себя, и Акутагава едва заметно расслабляет плечи, чтобы тут же с недовольным лицом впихнуть в руки «ты такая тряпка, джинко» носовой платок. Потому что Коё, решившая всё-таки проявить терпимость по отношению к Дазаю и вернувшаяся с чайным подносом, вручает его в итоге в руки Акутагавы и удаляется, чтобы обрадовать последними новостями наворачивающего в своём кабинете круги переживающего Мори. Потому что вся эта история с «чумным эспером» наконец-то закончилась, как закончилась и беспросветная, пустая, бессмысленная жизнь Дазая. Потому что Чуя его не оттолкнул. Потому что Чуя его принял. И пусть будет сложно, пусть не будет всё гладко, пусть впереди ждёт тяжёлый разговор с Мори и сложности возвращения в мафию, пусть доверие Чуи ещё нужно будет заслужить, как и его открытую взаимность, согласие быть вместе не только как напарники и коллеги, но и как пара, всё это неважно, второстепенно. «Главное», - думает Дазай, крепко обнимая Чую, - «что всё наконец-то закончилось». «Главное», - думает он, ощущая крепкие объятия Чуи в ответ, - «что с этого момента всё только начинается».

|End|