Про Феодосию

Феодосия вообще-то на первый взгляд какой-то очень «скверный городишко» типа Тамани, тоже город-порт, считай, проходной двор. Но мне, несмотря на всё, очень даже понравился. Я вообще люблю всё такое скверное. Та же самая Керчь, например! Её я ну просто обожаю — все эти разрухи-развалины, заброшенные территории и прочее. Керчь, кстати, даже посквернее Феодосии, наверное, будет. Но сейчас не о ней. В Феодосии я был раза три проездом и лишь однажды в самом городке, но и одного раза хватило ему, чтобы влюбить меня в себя! Ехать я туда не так чтоб очень уж сильно хотел, но пришлось в силу обстоятельств, и я смиренно отправился в путь. Запасшись своими тетрадкой и любимой ручкой, водой и терпением, сел вот так вот утром на автовокзале в Керчи в автобус и поехал. По московским меркам дорога совсем уж и не долгая (чуть больше полутора часов), хотя и выматывающая. Особенно, если по солнцепёку, в самую жару. Как представлю такое — страшно становится. Но я ехал в довольно прохладную погоду, так что не жалуюсь ни капли, спина только затекла сильно. В общем, автобус, в котором я был обречён просидеть — то есть проехать — был вполне комфортабельным: мягкие кресла, занавесочки, кондишн, — но было бы куда замечательнее, если бы по салону ходили стюардессы или проводницы (не знаю, как правильно стоило бы их называть) и разносили виски или коньяк, ну или хотя бы свежемолотый свежесваренный кофе. Но ладно, не будем о плохом. Зато я смог начеркать небольшой план-зародыш для будущего рассказа или, может быть, повести и даже по приезде домой через сутки удивился, насколько сносным он вышел. Я так увлёкся планом, что не заметил, как автобус заехал в Феодосию. Мы прибыли даже раньше времени, обозначенного на билете. Погода здесь была такая же замечательная, как в Керчи, но было самую малость теплее и облаков было меньше. Это меня немножко расстроило. Я был в льняных брюках, а не в шортах и боялся, что к концу дня солнце сварит меня в этом городе, как в котле — я-то специально попрохладнее погоду выбирал, не люблю я жару страшно. Я так увлёкся планом, что, только когда автобус остановился, заметил, что мои ноги превратились в совершенную миллионлетнюю окаменелость и сперва я не мог даже встать с места. Когда я наконец встал с места и быстренько покидал все свои манатки в мешок (не спрашивайте, почему я путешествую с мешком и как он выглядит), я покинул автобус с чувством настоящего путешественника. Почему? А потому, что я сразу побежал в туалетную комнату. Пришлось заплатить целых пятнадцать рублей. А для меня это как целое состояние! Ей-богу, обдиралово! Людям даже нужду не справить за бесплатно. Ужасно! Просто ужасно! Но это ладно. Вышел я, значит, с автовокзала, хлебнул воды, а минут через десять понял, что есть хочется так что аж под ложечкой сосёт! Но есть я не хотел. То есть как: желудок-то требовал, а я сам, мозг мой — не хотел. У меня так часто бывает. О! Вспомнил я кое-что! Я ж так и не поведал, зачем вообще поехал в этот «скверный городишко». Один широко известный в узких кругах художник, по совместительству, мой очень хороший товарищ, изъявил сильное желание встретиться и пригласил меня, как он всегда говорил, в свой город, культурно посидеть в одном замечательном заведении (а так он называл, по-простому говоря, пивнушки). Он-то, чёрт, знал, чем меня заманить! Ох уж эти творческие личности — такие алкоголики! Нет, вы про меня ничего слишком плохого не думайте, пожалуйста. Пить я люблю (хотя и не умею), но алкашом себя бы не назвал (да и никто бы не назвал) — пью я, в общем-то, редко. Что-то я отвлёкся малость. Так вот. До встречи оставалось ещё много (где-то с час) и я подумал, что неплохо было бы занять чем-то своё время и решил посетить картинную галерею Айвазовского. Тот самый товарищ, на встречу с которым я приехал, часто рассказывал, как он со своими друзьями-художниками хаживал в эту галерею, и я запомнил только, что она была на набережной города и что Айвазовский был очень славным моринистом. То, что галерея была у воды, меня очень радовало: я думал, что мне будет проще найти её. Думал: сейчас выйду на набережную первой попавшейся улицей и пойду прямо, прямо и ещё раз прямо, пока не наткнусь на нужное здание. Однако оказалось это немного не так. В общем, пошёл я, как и хотел, полагаясь на интуицию и никого ни о чём не спрашивая: от автовокзала прямо и направо прошёл около семисот метров по улице Федько и на первом светофоре свернул налево. Пока шёл, видел по обеим от себя сторонам улицы древних бабулек, торгующих в ларьках с различными туристическими безделушками-погремушками, надувными там матрасами, кругами, сумками с названием города и полуострова и прочей безвкусной ширпотребной дребеденью, которая меня никогда особо не привлекала. Видел бабулек, уже не таких древних, продававших туристические путёвки в другие города Крыма и достопримечательные места Краснодарского края. И, главное, продают-то эти бабульки-то (и те, и другие) всё втридорога! Вот она оборотная сторона курортного города (хвала Небесам, Керчь не курортная) — наживаются, как хотят, падлы! А на прилавках у первых — всё блестит-переливается, так и хочется остановиться да рассмотреть. Я себя одёргиваю каждый раз, когда такое желание проскальзывает. Самому противно потом становится от того, что я мог только подумать остановиться возле этих базаров! По одной такой ларьковой улице, медленно прохаживаясь, издалека разглядывая, но не останавливаясь, я дошёл до места, где в мою голову наконец пришла — слава Богу! — мысль о том, что иду я куда-то не туда (я тогда переходил какие-то железнодорожные пути). Не знаю даже, почему я вдруг так подумал, но это было правдой: идти надо совершенно в противоположную сторону, как потом выяснилось. После того как на меня снизошла сия гениальная идея, я прошёл ещё метров тридцать как будто в прострации, ноги меня сами несли, а я и не делал усилий, чтобы остановиться. Улица делала поворот налево и уходила куда-то вдаль. А потом мой взгляд внезапно упал на бистро (его я буду боготворить всю оставшуюся жизнь), и тогда уже я отчётливо понял, что есть хочет не только желудок и до встречи я не продержусь точно. Я вообще огромный любитель восточной кухни, всё, что хотите люблю: и шурпу, и манты, и чебуреки, и самсу, и шаурму и многое другое тоже люблю. Много всего из перечисленного я перепробовал в разных заведениях в разных городах, но тут либо я был очень и очень голоден, либо, действительно, самса, которую я взял всего-то за семьдесят рублей в какой-то забегаловке возле отеля «Золотой Лев», была неимоверно вкусна. Я потом ещё полпути до картинной галереи вспоминал её великолепный вкус и обливался слюнками, ей-богу! Искренне желаю каждому попробовать такую же вкусную самсу! Чтобы съесть самую вкусную самсу в жизни, я даже остановился. На этой улице бистро и отель были по левой (если стоять правым боком к морю) стороне, а по правой стороне, за забором, был пляж, усыпанный загорелыми и кое-где сметанными разбросанными в самых странных позах конечностями. Шум моря, крики детей, визги молодняка, пьяные возгласы взрослых — всё по лучшим традициям лучших пляжей. Я сел на бетонное основание забора, спокойно, никуда не торопясь доел самсу (было б их у меня две — съел бы и две, и три бы тоже съел). Потом сразу двинулся обратно к улице Федько, название которой единственное запомнилось мне. Кое-как я дошёл-таки до галереи Айвазовского. Однако не доходя её каких-то, может быть, семидесяти метров, я заприметил небольшой блошиный рынок со всякими старыми-древними-советскими прибамбасами типа значков, статуэток, монет, бус и прочего подобного. После музея я вернулся туда и приобрёл за сто рублей (немного дороговато, конечно, для маленького значочка, но мне уж очень он понравился) ну премилейший и даже вроде бы настоящий значок с Олимпиады 80. Я значки не коллекционирую на самом деле и вообще какое-либо коллекционирование, можно сказать, презираю, потому что это простым словом называется — барахлизм. Но значок был ну очень милый, в виде медвежонка, и я не удержался. А про галерею вот что. Картины были, естественно, краси-и-ивые, глаз не оторвать! С морем особенно, портреты у него так себе, хотя тоже красивые. Но цены они загнули, конечно, (триста пятьдесят рублей взрослый билет!) и людей в залах (причём, во всех) чересчур много, и всё какие-то странные: фотографируют каждую картину, сами фоткаются, видео снимают. А спрашивается: зачем? Зачем ты пришёл? Зачем глаза тебе? Ум? Память зрительная? Нет вот насладиться картиной, составить в голове впечатление, подойти к другой и так далее. Что за люди пошли! Ну это их дело, не моё, конечно, не понять мне этого. До встречи тогда оставалось минут двадцать, может, чуть поменьше, и я решил, уже пойти в условленное место, чтобы ждать уже там. Только я отошёл шагов на сто от галереи, как телефон в кармане вдруг звонил. Я не ожидал никаких звонков, тем более что забыл на какой громкости отрегулировал его до этого, и поэтому аж подпрыгнул от страха! Ну, достал я телефон, смотрю, товарищ мой звонит. Сказал он мне, что приходится перенести встречу на часа три, если не больше, образовались у него «неотложные дела». Ух и разозлился же я тогда! Если б заранее знал, что такое будет, приехал бы попозже! Если бы… Да что уж теперь это «если бы»! Конечно, делать было нечего. Пришлось смириться. Я пошёл в первый попавшийся магазин, чтобы смиряться было проще. Купил бутылку когда-то любимого пива (теперь я стараюсь его не пить) и, потихоньку попивая его, отправился куда-то вниз по улице. Шёл я, шёл. А куда? Зачем? Не мог же я так ещё три часа шастать без цели по городу. Я, когда пьяненький, чересчур уверенный и разговорчивый, потому и решил у первого встречного (наверняка, это был такой же турист, как и я) поинтересоваться, куда в этой Феодосии сходить-то можно. Мне посоветовали посетить галерею, в которой я уже был, Генуэзскую крепость, какие-то дома, церкви, мечеть Муфтий-Джами да сходить на пляж искупаться (ну, уж последнее никогда лишним не будет, соглашусь). Да уж, а местные знают не больше — может, даже и меньше — среднестатистического туриста. Я решил, что для начала интереснее всего будет Генуэзская крепость. С детства любил всякие старинные крепости смотреть, видимо, это тоже сыграло свою роль. Я спросил, как туда добраться, и мне объяснили. Правда, пол объяснения я моментально забыл, переспросил ещё раз, куда идти сначала, мне снова любезно объяснили, я, конечно, мало что понял, но, поблагодарив, пошёл. Каким-то магическим образом я оказался на набережной или около неё. Даже не заметил, как дошёл и сколько времени потратил. В общем, чтобы попасть на саму набережную нужно было снова перейти через железную дорогу. Там, у воды, было много всякой всячины: очередные ларьки с сувенирами, велосипеды и велорикши напрокат, кафешки-рестораны, какая-то ротонда, в которой столпились и фотографировались отдыхающие. Это всё вызывало у меня отвращение, туда я не хотел — не люблю всю эту суматоху. Я оглянулся вокруг в поисках кого-нибудь, чтобы опять спросить как дойти до крепости. Как ни странно — я и сам удивился — людей почему-то рядом было мало, пришлось подойти к одной милой даме. Она доходчиво объяснила мне, даже понятнее, чем все предыдущие люди. По набережной мне нужно было идти бесконечно прямо, вдоль галереи Айвазовского, мимо железнодорожного вокзала и памятника Ленину, до морского порта и дальше держаться левой стороны по улице, идущей в горку. Я не был готов к подъёмам (хотя этот был почти не крутой), и у меня быстро заболели ноги. Совсем уж я расклеился, как старикан какой! Но дойти дошёл Дома вдоль улицы ничем особенным не выделялись, их даже можно назвать невзрачными: маленькие неухоженные дворики и домики сами тоже небольшие, двухэтажные, серые, местами с потрескавшимися стенами. Крепость эта Генуэзская, как я потом дома посмотрел, четырнадцатого века, находится на Карантинном холме, над Феодосийский заливом. Сохранилась не очень: довольно длинная крепостная стена на возвышенности со стороны моря, маленький кусок стены с противоположной и три церкви внутри. Внутри крепости — деревушка. Стена вокруг настолько разрушена в некоторых местах из-за того, что по виду близлежащих сарайчиков я понял, что жители все камни уже давным-давно растаскали на постройку своих домиков. Кое-где дома даже выстроены прямо вровень со стеной крепости. Там, где я видел такой дом-сарайчик, рядом была часть высокой — шириной метра два-три — арки, которой удалось сохраниться вопреки войнам и набегам местных жителей и которую мне посчастливилось увидеть. Я забрался в одну из башен крепостной стены (тогда не знал, теперь знаю — она зовётся башней Криско). В ней были дыры от снарядов, диаметром сантиметров восемьдесят, а то и весь метр. Сквозь ту из дыр, что выходила не на море, виднелась одна из трёх древних церквей, сквозь вторую — совсем недавно, может быть, позапрошлой зимой затонувший, сев на мель, немецкий корабль «Берг». Спустившись вниз, я обошёл все три церкви. Первая мне понравилась более остальных (её я и рассматривал дольше остальных — те же просто мельком оглядел и дальше пошёл). Через зарешёченное окошко внутри первой церкви я разглядел какие-то надписи толи на арабском, толи на иврите — забыл. Кругом носились относительно небольшие кучки туристов, но они меня всё равно сильно раздражали. Голова немного побаливала от того, что я почти всё время пробыл на солнце, и, в общем, мне хотелось тишины и уединения. Так что я не стал подниматься туда, куда шли все, и пошёл вниз к воде. Я не знал, можно ли это, но, полагаясь на интуицию, шёл по узкой просёлочной дороге, по обеим сторонам которой тянулись гаражи-сараи. Вдруг передо мной из крохотного переулочка между ними вынырнул какой-то мужик, видимо, местный, потому что стрельнул в меня удивлённым взглядом, когда я спросил, смогу ли я подобраться к воде. Он ответил, что да, и в красках и многословно, но при этом довольно быстро (что, к слову, характерно для южан) объяснил, как именно. Так что, немного пройдя вперёд и спустившись вниз, я увидел открытые ворота и море за ними и ломанулся туда. Как и завещал тот мужик. Прямо напротив, у берега, в воде, распластавшись животами на бетонных плитах, наполовину покрытых склизким илом, ковырялись двое мальчишек лет двенадцати. Я им искренне позавидовал и двинулся к установленной на крупных камнях самодельной лавочке-доске, которую заприметил, сразу как впервые окинул территорию взглядом. Справа от места, где я вошёл располагались двухэтажные домики типа сарайчиков, помойка и уличный туалет. Слева было какое-то здание, похожее на древнее и на всю остальную, располагавшуюся на пригорке крепость. (На нём даже была табличка, как раз подтверждающая мою догадку, но я забыл, что именно там было.) За этим старым зданием можно было пройти к бетонной пристани. Но я туда не пошёл, побоялся, что меня палками — удочками, ха-ха — погонят оттуда рыбаки, не дав отдохнуть — на этой самой пристани стояли трое мужиков и расправляли рыболовные сети, промывая их и укладывая в одну из пришвартованных лодок. Ситуация, в общем, прямо картинная. Оказалось, это была какая-то рыбацкая станция. И проник я туда не очень законно… Но зато хорошо отдохнул, и вид оттуда, со скамеечки, очень уж чудный, море прямо голубое-преголубое, а кое-где даже и бирюзовое. Я такого в жизни не видел, вот честно! В Керчи оно, например, будто по-настоящему чёрное. От Генуэзской крепости я добирался спокойным, медленным шагом, всматриваясь в каждого прохожего и пытаясь заодно определить, местный человек или приезжий. Местных было, кажется, больше. Может быть, потому, что я шёл где-то вне туристической зоны. Может быть, потому, что их в Феодосии просто больше. Не сильно я задумывался об этом. Не уверен, так ли это, но у меня сложилось впечатление, будто все улицы города очень длинные, идут параллельно главной набережной и стекаются у автовокзала. Времени ещё оставалось достаточно, чтобы неспешно прибыть на место. Я знал, что городок хотя и протяжённый, но достаточно узкий. Решил, что заблудиться будет невозможно, и пошёл не так, как пришёл (через ж/д вокзал), а по-другому. Вскоре мой телефон вновь зазвонил, и я даже обрадовался. Зря однако, — товарищ сообщил, что его жена вернулась откуда-то там раньше времени и запрещает «видеться с мужиками». Я расстроился уж очень сильно. Даже разозлился — вот что! Хотелось рвать и метать. Захотелось перезвонить этому художничку и сказать ему, что он сраный подкаблучник. Набрал, но сбросил после второго гудка и отключил трубку к чёрту. Как мне тогда казалось, настроение было испорчено безвозвратно, так что я направился к автобусной остановке, чтобы добраться до автовокзала и поскорее уехать из этого города. Даже и сходить-то особо некуда. Долго я просидел там — ни одного автобуса, а маршрутки все не те (я у бабулек спрашивал). Когда валять дурака и глазеть по сторонам надоело, я достал тетрадь и ручку. Меня пёрло, грубо говоря. Ну, потому что возмущение от, фактически, обмана, подставы — как хотите! Через какое-то время — прошло, может быть, минут пятнадцать — ко мне подсел какой-то парень, несколько моложе меня. Я это краем глаза попытался это определить, не хотелось поднимать головы и отвлекаться — весь настрой мог сбить так, да и обращать на себя лишнее внимание мне не хотелось совершенно. Прошло ещё минут десять, мимо проехало уже три разных маршрутки, а он всё сидит. Нет, ну, я подумал, может, все не его были, вот он и ждёт какой-то редкий номер. А он всё сидит и сидит. Я чего-то думал-думал, думал-думал. И ведь что-то умное, кажется, придумал… А потом вдруг завис. И надолго завис… Всё пытался вспомнить, что же такое придумал, и, уставившись в дом напротив, стал грызть кончик ручки. А потом вдруг тот парень, что рядом сидел всё это время — я даже забыл уже сто раз про него, — зашевелился и заговорил: — А я тоже пишу. Я вздрогнул аж от неожиданности, повернулся к нему с тупым выражением на лице и смотрю, не вполне понимая, к чему он это сказал. Я кивнул — типа понял — и опять уставился в стену дома. Охренеть! Он, значит, следил за тем, как я пишу. Нахал! Никакой культуры! — Я Алекс, — говорит. Я сначала не въехал, с какого перепугу откровенно русский мужик с какой-то даже деревенской рожей представляется Алексом, но потом предположил, что звать его, видимо, на самом деле Алексей. Ну, или Александр. Тут хрен поймёшь этих любителей кликух всяких «крутых». Я на парня на этого посмотрел наконец по-нормальному, Он, действительно, был помоложе меня, хоть и не намного (лет на пять-шесть максимум). Он мне каким-то странноватым показался. Тем не менее я решил для вежливости тоже представиться, а то неловко становилось, мужик как будто сам с собой разговаривал. — Ты тут уже с час сидишь, — говорит. — Я думаю, сто процентов сейчас сядет на маршрутку и поедет куда. В центр, может быть, — смотрит на меня и улыбается. — А ты всё сидишь да сидишь. Я уже два раза свою пропустил, всё на тебя глядел. Замолчал Алекс этот, ждал, наверное, пока я что скажу. Но я молчал. В разговоре этом смысла я не видел. Да и действительно странный он какой-то, прости господи, смотрел на меня целый час. — Ты откуда? — спрашивает. — Керчь, — говорю. Решил соврать, потому что я оттуда же сегодня приехал. Ему знать, откуда я на самом деле, не нужно . — О! Дык у меня бабуля моя там живёт. Всё детство там провёл! Хороший город! Говор мне его таким же странным, как и он сам показался. Захотелось встать и уйти, но подсознание моё твердило, что оставаться пока ещё можно. Я и остался. Так слово за слово, и мы с ним оказались в какой-то дешёвой пивнушке, где разливали «живое» пиво и палёную алкашку. Мы сперва заказали по сто пятьдесят граммов коньяка. Я взял без закуски, денег потому что мне было жалко (их и так мало, а ещё на обратный билет). Быстро всё выпили, и я почти сразу запьянел. Я посмотрел в окно, у которого мы сидели, и не мог понять, почему дерево без конца шагает то вправо, то влево. Я и глазом не успел моргнуть, как Алекс уже заказал нам обоим ещё по столько же коньяка и по закуске. Позаботился обо мне, молодец какой. А болтали мы без остановки. Я никогда не подозревал, что способен так долго и заинтересованно разговаривать с кем-то посторонним. Даже когда мы уже вышли из пивнушки, мы не молчали, а пьяно, не контролируя ни языка, ни самой речи, вопили друг другу что-то. Моя голова как будто была не моей. Мне казалось, будто она вертится вокруг своей оси, хотелось лечь и уснуть, если честно. Я не помнил и до сих пор не помню, как мы добрались до пляжа, но на тот момент я был сильно благодарен Алексу за то, что он притащил меня к морю. После того как я окунулся в воду с головой, весь хмель как рукой сняло, а от головной боли оставалась только слабая, хотя и неприятная пульсация в висках. Только теперь я внезапно понял, что вот-вот уже совсем стемнеет и я похоже пропустил последний на сегодня автобус до Керчи. Достал телефон, включил, посмотрел на время, выключил и убрал. Автобус уехал три часа назад. Ночевать мне негде, денег нет. Я, конечно, мог позвонить художничку, но у него ж жёнушка дома. Не пустила б точно! Алексу я навязываться не хотел, да и, честно сказать, даже и мысли об этом не приходило в голову. И потом всё-таки маловато мы знакомы и, будь я им, не стал бы звать к себе. Я уже во всех красках представлял, как буду спать, как бомж или настоящий алкаш, под кустом на мягкой, как твёрдый ортопедический матрас, траве или на скамейке в каком-нибудь парке, когда Алекс, не вылезавший из воды уже с полчаса, а плавающий — я бы сказал, скребущий пузом дно — у берега, в самом мельком месте, где, если человек стоял, вода была чуть выше щиколотки, окликнул меня. — Слышь, а ты тут где-то гостинице? Или как? — помолчал пару секунд и продолжил, — Ты ж вроде говорил, вечером уезжаешь домой? Или эт я напридумывал? Я не успел сообразить, что ответить, как он уже снова заговорил: — Так ты ж свой автобус проворонил, дружище! — расстроенно стукнул себя ладонью по лбу и задумался почти на минуту. — Слушай, не в парке же под кустом тебе ночевать! Заночуешь у меня. На диване постелем тебе. А? Как? Я был ошарашен сим предложением, но отказаться не мог, страшно было остаться ночью в незнакомом городе, без крова над головой вдобавок. Как выяснилось, жил он на другом конце города, где-то в деревне. Причём, деревне такой прям — ух! Добирались мы туда минут тридцать на маршрутке и ещё пятнадцать-двадцать по переулочкам на своих двоих. Алекс сразу предупредил меня, что туалет на улице. Наверное, думал, что я рассчитывал на хоромы аравийского короля. Домик, в общем, походил на привычные этой местности и здешним обычаям дома. Он был довольно большой, я даже удивился, что никому неизвестный писатель может позволить себе такой, грубо говоря, домище, хотя и в захолустье. Однако, Алекс, как бы прочитав мои мысли, в тот же момент пояснил, что дом разделён пополам: в одной части живёт он, в другой — хозяйка, которой этот дом принадлежит и у которой он арендует комнаты. Войдя в коридор, я тут же почувствовал какой-то непривычный запах, он не был неприятным — просто странный. Коридор не был отделён от следующей комнаты ни стенкой, ни дверью. Гостиная — она же, как я понял, и спальня, и кухня — была довольно пуста, но в ней было всё необходимое таким, как он и я. Первым, что бросилось мне в глаза, была советская этажерка, стоявшая в левом углу комнаты и доверху заставленная книгами разной толщины, авторов больше половины которых я даже не знал. Правее от этажерки напротив деревянного окна — простой письменный стол из какого-то материала под дерево с таким же простым стулом. В левом углу стояла железная кровать, точь-в-точь такая, как в самых ужасных больничках. Со стороны стены, где был выход в коридор, находились все кухонные принадлежности — или как это ещё назвать? — типа небольшой столешницы, электро-плиты с двумя конфорками, маленького холодильничка, жалкого чайничка и прочей кухонной утвари. Раковины или хотя бы умывальника я нигде не заметил, и потом я нашёл его на улице, рядом с туалетом и душевой. Тёплое чувство ностальгии разлилось по всему моему телу. Я помнил, как начинал. И не то чтобы я сейчас живу намного лучше, но, вероятно, этот парень живёт даже получше, чем я тогда. У меня не было этажерки… Только сейчас я обратил внимание, что стало совсем уж темно, и вспомнил, зачем и почему я здесь. С благоговением я ещё раз оглядел всю комнату, но дивана, на котором мне обещал постелить мой новый приятель, я так и не увидел. Я немного разочарованно спросил его, где же я буду спать. Он мне ничего не ответил, а только подозвал рукой и отворил какую-то крохотную, такую же, как и всё в этой комнате, дверь. Я эту дверь ну совершенно не замечал. Мы попали в ещё одну комнату. В ней тоже странно пахло, она была побольше, и всё в ней было наставлено так, что, казалось, и яблоку упасть негде будет. Я не вполне понимал, где тут что и зачем мы вообще зашли сюда. — Это хозяйкина комната, — говорит. — Сегодня её нет, она в ночной смене — она у нас медсестра вот уже двадцать с чем-то там лет. Поэтому ты сможешь поспать на её диване. Я не понял — дивана я по-прежнему никакого не видел, как бы ни вглядывался. — Так а где ж диван-то? — спрашиваю. — Дык он во, — указывает на самую большую кучу в комнате. — Сейчас я его расчищу, и постелем тебе шо-нить. Алекс улыбался, как ненормальный, и продолжал смотреть на меня. Чтобы это прекратилось, я кивнул. Тогда он моментально — ей-богу, будто кто какую кнопку нажал — начал расшвыривать барахло с дивана в разные стороны. Я, мягко говоря, удивился, но потом быстро перестал обращать на это внимание. Всё же почему это я должен волноваться о том, будет ли чья-то хозяйка злиться погрому, если в комнате у неё и так погром? Когда Алекс расчистил диван и застелил его, я валился с ног, и всё, чего мне хотелось, было спать. Я уже мечтал, как сниму ботинки, лягу на этот диванчик, укроюсь одеяльцем, закрою свои глазёнки и усну мертвецким сном… А это придурок всё никак не уходил. Уселся на чистое бельё своей грязной задницей и сидит лыбится! А потом как давай мне чепуху какую-то затирать про какого-то Петрова, который купил тут себе двух свиней, и от него теперь разит свиньями постоянно. Ух, как мне хотелось тогда расквасить этому Алексу нос! Словами не передать! Но я был гость и притом очень воспитанный. В итоге я ему так и сказал: «Я очень устал, не мог бы ты выйти,» — и он сразу вышел. Ночка выдалась, я бы сказал, говёная. Я не мог уснуть часов до двух ночи. Мне время от времени казалось, будто по мне кто-то ползает. (Хотя, скорее всего, я себя накручивал.) В добавок к этому по комнате кто-то шастал, шуршал чуть ли не во всех углах сразу. Я решил, что это несколько — может, штуки три или четыре — кошек. И хотя я знал, что это точно кошки (так ходят только они), а не что-то другое, было неприятно. Утром я проснулся от того, что Алекс гремел у себя в комнате, как последняя сволочь. Мне не хотелось его видеть. Хотелось уйти просто так, по-тихому, незаметно. Вчера он показался мне довольно-таки приятным, несмотря на навязчивость, но сегодня я уже не в том настроении, чтобы с кем-то разговаривать. В особенности после того как вспомнил о товарище, который вчера конкретно меня кинул и которого теперь, наверное, не стоит мне называть товарищем. Я встал с дивана, нашёл под ним свой мешок и попытался найти другой выход на улицу, кроме как через комнату Алекса, но ничего не обнаружил. В общем, пересилить себя и всё-таки выйти к нему мне пришлось. Я очень хотел по-быстрому распрощаться и уйти. Голова болела так, словно в ней били куранты. — Доброе утречко! — говорит, заискивающе улыбаясь, продолжая копошиться в каких-то ящиках. — Утро, — мрачно отвечаю, двигаясь в сторону двери на улицу. В голове моей созрел один план, но вы его сейчас сами увидите. — Ты куда? — удивлённо, даже в какой-то мере, как мне показалось, озадаченно смотрит на меня. — Где, ты говоришь, туалет? Алекс с готовностью объяснил, как пройти к туалету, и, слава богу, не стал лично показывать маршрут и провожать меня туда. Иначе я не знаю, как бы тогда пришлось поступать. Я вышел из дома — который на самом деле стоит лучше называть избой, — тут же огляделся вокруг. Приметив в метре-двух от себя какой-то облупленный деревянный стол, плотно закрыл за собой дверь, тихо и осторожно взял этот стол и так же тихо приставил его к двери. Я застыл на месте, прислушиваясь, и, убедившись, что Алекс на улицу выходить вроде не собирается, сиганул к забору прямо по грядкам и кустам. Забор участка был цементный, метра полтора высотой, шире внизу, уже к верху (всё абсолютно типично для этой местности). Не пытаясь даже разобрать, где будет удобнее перелезть, я перепорхнул забор в первом попавшемся месте и выскочил прямиком на главную сельскую улицу. Людей на дороге — никого, чему я был крайне рад. Я, ни на минуту не останавливаясь, что было сил рванул куда-то вперёд, только бы скрыться как можно дальше, пока «мой новый друг» не обнаружил побег. Добежав до места, где главная улица пересекалась другой, я остановился подумать, куда идти дальше и заодно отдышаться. Людей почему-то по-прежнему не было, хотя, я думал, время уже не такое уж и раннее. Погони за мной не велось. Глупо было даже предполагать, что человек в здравом уме будет догонять такого неадеквата (как я уже потом это понял), как я. Тем не менее в ту секунду я испытал огромное облегчение, а потому сел на выступ забора одного из угловых участков. Сидел я недолго, но наконец начали появляться люди. Они удивлённо посматривали в мою сторону, видимо, не столько потому, что я был неместным, сколько потому, что видок у меня, наверное, тогда был ещё тот! Я спросил у одной дамы, как отсюда добраться до города, а та лишь испуганно покачала головой и засеменила прочь. Спросил тогда об этом же и о том, как от городского автовокзала попасть на междугородный, я у какого-то мужика, шедшего мимо. Он мне всё доходчиво объяснил (на какую маршрутку садиться и во сколько та приезжает), к тому же довёл до автобусной остановки, дождался со мной нужной мне маршрутки, пожелал удачи и был таков. Хороший мужик! До сих пор благодарен ему, ей-богу! Спустя буквально час после своего побега, я всё-таки достиг первой цели — междугороднего автовокзала. Входя в его здание и подходя к окошку кассы, я почувствовал, что голоден. Этот вопрос я отложил на потом. Купил билет на ближайший автобус до Керчи (который едет из Ялты и прибудет в Феодосию через тридцать минут) и тут же побежал в столовую за территорией автовокзала, поел-попил хорошечно на всего-то двести семнадцать рублей, закончив как раз за пять минут до моего автобуса. Сытый-довольный, я вернулся на автовокзал. Автобус опоздал на восемь минут, но настроение моё хуже от этого не стало ни на капельку (даже ни на капелюшечку). Сидя на скамейке, наблюдая, как приезжают и уезжают люди, я был так счастлив, что наконец попаду обратно, в свой любимый тихий и спокойный город. Ничто уже не волновало и не раздражало меня. Про своего «товарища» художничка я и думать забыл, зла я на него больше не держал. Про Алекса я минутами вспоминал с тревогой, будто боясь, что он настигнет меня здесь — очень не хотелось снова испытать его навязчивость. Я уже мечтал, как буду сидеть у себя в квартирке на балконе, наблюдать сверху за людьми, снующим внизу по тротуарам и тропинкам, и вдохновенно писать, писать, писать что-то новое, может быть, даже грандиозное…