Любым

Ловино всегда был вредным. Он грубил Людвигу и показывал язык брату, никогда не слушал Антонио, не любил убираться и с удивительным упорством игнорировал заботливо оставленные записки с просьбами убраться или приготовить ужин; так что, возвращаясь домой, Антонио знал, что не найдет ни кастрюли на плите, ни пустого мусорного ведра. Он знал это очень хорошо и, очевидно, каждый раз надеялся на обратное. — Я думал, ты любишь меня любым, — сказал ему Ловино во время их последнего очень строгого разговора — по крайней мере, Антонио пытался говорить очень строго, но с Ловино это выходило далеко не всегда. И вновь такие слова застали его врасплох. — Это так, — ответил он после некоторой заминки и немедленно понял, что эта заминка была слишком длинной, она была необратимо длинной, невозвратно длинной, и лицо Ловино изменилось: он будто бы стремительно повзрослел; и хоть обычно Антонио всегда повторял, что Ловино не помешало бы немного зрелости, эти изменения почти напугали его, но он не придал им слишком большого значения. Тем вечером перед сном Ловино сказал ему: «Прости» — такое странное и спокойное и даже как будто ничуть не холодное, не похожее ни на что. Почему он это сказал и за что извинялся? Теперь Антонио очень хотел бы это узнать. Он собирался поговорить об этом следующим вечером. Это должен был быть спокойный, продуманный разговор. Антонио пытался сохранять это самое спокойствие, когда пришел с работы уставший, желавший горячего ужина и приятной компании. Компания Ловино не может быть приятной, сказал бы Людвиг, но Антонио, конечно, не мог с ним согласиться. Он знал то, чего многие другие не знали, но это знание так ничего ему и не принесло. А потом Ловино вышел из ванной комнаты, дрожащий, заплаканный и прижимавший ко рту обрывок салфетки, и второй раз за эти угрожающие дни пролепетал: «Прости», и это, конечно, было хуже, чем просто плохо. Он чем-то отравился или что-то разбил, вот что мельком подумал Антонио, и, как оказалось, первый вариант был гораздо ближе к истине. — Я не собирался, — сказал ему Ловино. — То есть собирался, но на самом деле нет. И Антонио ничего не понял — вернее, не успел осмыслить, но его руки сами собой проверили недра шкафчика, где когда-то давно было заброшено снотворное — и как только Ловино узнал о нем? — Ты все… от всего избавился? — губы Антонио онемели — стали такими же ватными, как подкашивающиеся ноги Ловино, который шатко кивнул: — Да, да, — он втянул носом воздух. — Честное слово. Он не только никогда не извинился, но и никогда не клялся прежде. Антонио взял его за локоть и повел к постели, чувствуя почти злую иронию — вести прилечь того, кто пытался выпить целую банку снотворного, но сейчас он и сам не отказался бы упасть на кровать без сил. — Я люблю тебя любым, — сказал он, когда Ловино забирался под одеяло. — Не знаю, что заставило тебя думать иначе. — Ведь разве это странно — ругаться на чужую неопрятность и лень, спорить и осаждать? Может ли это быть признаком нелюбви? — Я знаю, — голос Ловино был так необычайно тих, что узнать его можно было с большим трудом. — Просто иногда я забываю об этом. Ты здесь совсем ни при чем. Антонио не мог быть ни при чем. Он выбрал его и привел в свой дом, они жили теперь под одной крышей, и под этой самой крышей Ловино не был счастлив, вот и все. — Это была просто глупость, — шмыгнул носом Ловино. — Я не хотел, чтобы ты узнал. Просто ты пришел слишком рано. Чтобы поговорить. Он пришел пораньше, чтобы поговорить. — Я знаю, почему ты злишься, — у Ловино то и дело закрывались глаза — должно быть, часть снотворного все же подействовала и одновременно что-то осветила и раздвинула, потому что никогда раньше Ловино не говорил о подобном так откровенно. — Я правда… иногда очень хочу помочь тебе, но не могу… не получается, ничего не выходит. Так долго не могу подняться и заставить себя, и день вдруг на исходе, и ты возвращаешься, и это повторяется каждый раз. Они жили под одной крышей, и Антонио совсем ничего не знал. Он всегда думал, что любил Ловино, несмотря на его лень, и несдержанность, несмотря на тысячу других причин. Великий благодетель Антонио, настало самое время гордиться собой. Людвиг мог называть Ловино ленивым и неопрятным, Родерих — грубым и невоспитанным, Гилберт — просто несносным, и у них были на то причины, но Антонио — именно он не должен был думать так. — Я исправлюсь, — совсем уже сонно пообещал Ловино. Он всего лишь надеялся, что в этом доме его будут любить любым. Антонио подарил ему эту надежду. Он погладил Ловино по лбу, подушечкой большого пальца накрыл мягкое дрожащее веко. Антонио не был готов любить его любым — лишь потому, что таким видеть его больше не желал и собирался изменить это, обязательно изменить. — Ты не исправишься, — сказал он. — Ты поправишься. Когда Ловино окончательно уснул — к счастью, самым обычным, совсем не вечным сном, Антонио откинулся в кресле и посмотрел в темнеющее окно. Окно было запыленное, давным-давно не мытое, как и пол в комнате Ловино, как все предметы на его столе. Антонио прислушался к размеренному свистящему дыханию. Ему не нужны были чистота и горячий ужин, не нужны были вежливые слова и прочая ерунда; он сам разбалует его к неудовольствию Людвига и остальных, подарит ему все, что тот захочет, и ничего не попросит взамен, кроме одного — чтобы тот остался с ним.