Я же немец

Я всю жизнь прожил как гражданин Германии, видел то, какой стала моя страна, слушал рассказы отца о войне. Некогда великая страна была уничтожена, но память о былом величии продолжала греть людям душу, все с замиранием в сердце ждали, когда появится человек, способный повести за собой народ. Дождались. Герой войны награжденный железным крестом, из простой семьи, понимающий проблемы обычного немца, а его речь. Стоило этому человеку заговорить, как забывались все проблемы Германии, люди снова могли гордиться собой. Он дал людям то, чего они желали. Народ был им очарован, да что таить, в начале и я был в их числе. Искренне веря в благие намеренья и возвышенность идей, которые мне и моим соотечественникам старательно пытались привить со страниц газет, мною было принято единственное, как казалось на тот момент, верное решение: отозваться на призыв в армию вермахта. В голове был ворох мыслей и рассуждений: почему столько парней скрываются от службы, почему столько протестующих? Разве они не могут понять, еще немного и Германия возродится. Мысли были подобны нити, но как бы она не вилась, ответ был один — «Канцлер прав. Это не немцы, они не хотят светлого будущего для Германии, в отличии от меня.» Перед глазами были картины будущего: успешный офицер, герой на грудь которого вешают высшие награды, а народ встречает глазами полными восхищения и благодарности. Погруженный в свои грезы я открыл последнюю дверь, на пути к моей судьбе. Дальше все воспоминания будто в тумане: натянутая улыбка гауптмана, множество бумаг и просьба подождать. Улыбка на его лице стала перерастать сначала в удивление, а затем в гримасу сильнейшего отвращения, будто перед ним стоит не рядовой солдат, а мешок с отходами. Явно борясь с собой гауптман выдавил из себя пару слов -“жди здесь.» и скрылся за дверью. Все что я услышал было звуками прокручивания круга телефонного аппарата, это звуки ознаменовали конец моей жизни. За мной пришли быстро. Я все еще ждал ответа, когда в дверях появились двое солдат в черной форме, я хотел отдать им честь, но для них это было лишним: удар прикладом винтовки в живот, толчок на пол, а затем вид тяжелого кожаного сапога перед глазами. Очнулся я уже в камере, слыша лишь одно слово «еврей». Тогда я думал, что это была ошибка, я всю жизнь был гражданином Германии, как мой отец и моя мать, вероятно я просто не понравился гауптману, сейчас все встанет на свои места, я выйду, а его ждет трибунал. Прошел день. Вероятно нам дали еду. Точно я утверждать не могу. В то время, когда люди из камеры на против получили более — менее нормальный паек, нам дали кашицу, хотя намного больше она походила на клей для обоев, да и тот ужасного качества. Думаю мне стоит отказаться от еды, а то выйду, а проблемы с желудком останутся со мной. Вчера ночью за мной пришли, я уж думал, что они идут принести извинения и выпустить меня, но надежды вновь рухнули. Удар, провал, пробуждение в новом месте. Новым местом оказался ржавый железный вагон — сырой и с отвратительным запахом. Счет времени я потерял, окон в вагоне не было, но уверен, что время выдачи еды было пропущено уже множество раз. Появились те, кто не выдержал. Первой была пожилая женщина. Она много спала, но в этот раз так и не проснулась. С первой смертью ко мне пришло осознание — спасать меня не кто не будет, это путь в один конец. После ее смерти люди впали в еще большее отчаяние, даже те крупицы жизни, что были в них начали угасать, каждое пробуждение знаменовали крики человека, чей сосед не пережил ночь. Начинало казаться, что мы не выйдем из вагона, но я так не думал. Если нас куда-то везут, значит на то есть причина. Причина, по которой нас не убили на месте. Сколько я уже не говорил? Ко мне боялись подходить, возможно всему виной форма отца, которую я надел, когда вышел из дома. Полностью погруженный в себя я стал вспоминать слова канцлера, слова о превосходстве немецкого народа, о нашей избранности и возвышенности. Так почему я, вместе с этим народом загибаюсь и медленно умираю в ржавом ящике? Такова участь избранных? Еще один не выдержал. Парень моего возраста потерял остатки веры разума. Не найдя ничего, что могло бы прекратить его страдания, он разбил голову о стену вагона. Мы должны прибыть на место. Если нас не прикончит голод, то, это сделают болезни. Лица нескольких людей стали подозрительно отдавать зеленым. У нас нет ничего, чем мы могли бы навредить себе. Те, к кому нас везут явно хотят, чтобы к прибытию мы потеряли всякую надежду. Поезд остановился. С грохотом отъехала дверь и в солдат, которые должны были принять нас, ударил смрад. Если в начале на лицах некоторых из них можно было увидеть следы сострадания и непонимания, то после того, как они увидели нас, в их взгляде читалось лишь отвращение с презрением. Все сразу стало ясно: зачем нам сохранили жизнь, зачем заставили пройти через это. Все ради этого момента. Вот за рядами солдат находятся фотографы, чтобы сделать снимки грязных и безумных людей. Снимки нужны для прессы, люди не одобрят такое отношение к таким-же людям как они, если подобное будет применяться сразу, то народ станет бояться, представляя подобное отношение на себе.Для этого нас морили голодом, для этого нас заперли в вагоне. Сами того не осознавая, только что мы стали главным оружием против тех, кто в будущем пройдет то же, что и мы. Под прицелом нас повели внутрь большого здания, те кто оступались или пытались бежать сразу получали пулю. Мы шли к зданию, но уже стоя перед входом, тот кто вел нас остановился, будто вспомнив что-то, он сменил направление и направился другой постройке с трубами, выходящими из крыши. Сразу у входа нас встретил запах, который невозможно забыть или с чем-то спутать, запах жженой человеческой плоти. Подобно экскурсоводу офицер провел нас по периметру комнаты с печью. Наконец нас отвели в комнаты, огромная стеллажи, на которых обычно хранят ящики с провизией были застелены досками и тряпками, вот что служило нам постелью. Правила жизни в этом месте были очень просты, пока ты можешь работать — ты живешь, как только не можешь, тебя уводят, а из труб начинает идти дым. Я пока держусь, но не знаю, как долго еще смогу быть полезным. Нас просто используют, даже не пытаюсь поддерживать. Даже жизнь раба ценнее, для господина, ведь господину нужно, чтобы он мог работать. Наша жизнь — небольшой миг между нашим прибытием сюда и нашей смертью, в который из нас пытаются выдавить максимум пользы. P.S. Вспоминая те страшные события, которые происходили в мире, задумываешься о бездумности и слепоте, которые так присущи идеи истребления всех и каждого, лишь по расовому признаку. Жизнь человека должна быть бесценна, тем не менее законы военного времени жестоки, а привычная нам, людям мирного времени, реальность, отходит на второй план. Но все же, идея холокоста ужасна, даже для военного времени. Не разбирая никого, ни своих, ни чужих, машина под названием холокост ехала вперед. Сколько людей погибло? А ведь каждый из них, мог сделать что-то для мира. В концлагерях были и те, кто считали себя немцами, сами любили эту страну, но любви было мало. Тысячи погибли, так и не показав миру, для чего они родились, так и не осознав свое предназначение.