You hunt down the good in me

Томми тяжело быть в одиночестве. Наверное, по ряду многих причин, в которых бы он даже сам себе не признался под дулом пистолета, потому как не особо-то их и осознавал. Он не мог сказать почему, но было очевидно, что изгнание его сломало. Он был сильным человеком. Он прошел войну, вместе с Уилбуром построил нацию, выдержал с ним эти чертовски странные и сумбурные выборы и первое изгнание. Но во время него он не был один. Уилл сходил с ума, да, Техноблэйд был странным, но они были не одни. Был Таббо, шпионивший для них. Он потерял Уилбура, своими глазами наблюдал, как Фил пронзил его тело мечом. Но все еще был не один. У Томми остались друзья, остался Л’манбург, нация, которую он построил с Уилом. И даже появилось напоминание о нем. Почти он. Призрак, то, что от Уилбура могло задержаться в этом мире. Гоустбур был милым малым, приятным, как будто взяли Сута и сгладили все его углы и неидеальности. Болезненное напоминание о том, что Уилл, каким его знал Томми, который был ближе всех, умер. Но то, что от него осталось, было рядом. И когда Л’манбург, даже Таббо, лучший друг Иннита оставили его, поддались воле Дрима и изгнали его, когда парень в маске уводил Томми все дальше и дальше от всего, что ему было дорого, Гоустбур последовал за ним. Конечно, он не мог остаться на совсем. Просто не мог. Он был нужен и остальным. Его библиотека, его синий. И Томми это понимал, как бы печально это ни было. Он оставался один, ставил себе цели и старался их достигнуть. Но он был один. В тишине. Молчании. В первое время кто-то заходил к нему. Сначала часто, а затем реже и реже. Как ни странно, единственным постоянным посетителем оставался Дрим. Он приходил частенько, надолго оставался с Томми, они могли даже неплохо провести время. Но потом неизбежно, не меняя интонации с непринужденной, Дрим подводил Иннита к вырытой им яме и кивал на нее: — Сбрасывай свои вещи сюда, Томми. На самом Дриме блестит адская броня, крепкий меч из того же материала был в ножнах, но рука в перчатке лежит на нем, когда Иннит смотрит на своего мучителя с мольбой, непониманием. — Дрим, я добыл это тяжелым трудом, — возмущается он, отходя от края ямы на шаг. — Давай, Томми, бросай, — говорит Дрим, словно и не слышал этого, делая пару шагов навстречу Инниту вокруг ямы. — Или что? — парнишка смелеет, но вся эта бравада улетучивается, когда острие магического заточенного меча оказывается в опасной близости от шеи Томми, ложась под его поднятый подбородок, на одну из верхних пластин брони. — Или я убью тебя, Томми. Последний молчит, упрямо смотрит на Дрима, пока острие не надрезает кожу, и ему не приходится отскочить, ухватившись за свою шею. Ничего страшного, но больно, Томми напуган тем, что парень напротив него правда был готов убить его за неповиновение. — Хорошо! Хорошо! — кричит он, расстегивая броню, сбрасывая ее в яму, надеясь совершенно глупо, что Дрим не приметит, что его ножны не пусты. — И меч тоже, — кивает он. — Дрим, пожалуйста, могу я его оставить? — Томми, меч. Иннит сжимает челюсти, вынимает вещь, которую заработал потом и кровью, и сбрасывает вниз. Чиркает огниво. Загорается фитиль у связки динамита, и она летит вниз. От взрыва содрогается земля. Томми чувствует ком в горле. Когда Дрим снова вернул его к началу. Хорошо, что он не отбирает ресурсы, спрятанные по сундукам и бочкам. Он остается тут еще некоторое время. А затем Томми снова совершенно один в своей палатке. Он сидит на кровати, обхватив колени и старается не думать о том, что он снова совершенно один, что вся компания, которая у него есть — скелеты, пауки, вонючие зомби и криперы. Ну, быть может, те местные в деревне неподалеку, которые даже на одном языке с Иннитом не говорят. Гоустбур все не возвращается, Дрим ушел, и Томми уже не знает, что он чувствует по этому поводу. «Я твой друг, Томми, ты же знаешь об этом?» — сказал Дрим, помогая сконструировать Томми мост, чтобы ребята с обжитой части могли добраться до него. И Томми улыбнулся, не без тревоги в груди, и кивнул с едва ли уверенным «да». Он же ему помогал время от времени, например, с тем же мостом. Он навещал Томми, скрашивал его одиночество чаще, чем другие. Но и он же, Дрим, без колебаний был готов убить Иннита, когда он отказывался играть по его правилам. Это все смущает. Приводит в замешательство. Чем больше Томми думает об этом, тем больше ему кажется, что Дрим высасывает из него силы даже когда он не тут, а только в мыслях у изгнанника. Он казался и тем, кто может ему правда помочь, и тем, кто высасывал из него кровь. Это как карабкаться по колючей проволоке. И все же с каждым разом, когда Дрим показывался на горизонте, Томми беспокоился. Ему становилось страшно. Он мог говорить, что ему становится лучше. Это не было так. Он держался на желании вернуться домой, в Л’манбург, к друзьям, желание выжить удерживало его в живых. Но каждый раз проходя по мосту в Аду, он смотрел вниз, в лаву, и думал о том, что у него осталось не так уж и много сил. И каждый раз рядом Дрим. За его спиной. Высасывает из него каждую капельку хорошего, что еще осталось, оставляя пустым. Встревоженным. Потерянным. Вдали от всего. От всех.