Близость

Китай с трудом дотягивается до его макушки. Китай стар, ужасно стар, а этот ребёнок льнёт к его ладони, жмурясь, чтобы не заплакать. У Ван Яо сжимается сердце. Волосы у России чудесные: вспыхивают золотом пшеничного поля на солнце, вьются и наощупь мягкие. К ласковой руке он жмётся с тихой покорностью и таким взглядом, что дыхание перехватывает. Там, в фиалковых глазах, жажда любви. Одиночество лютое, острое, сомнения, страх и мольбы, беззвучные, жалостливые. Дитя. Китай касается губами бледных щёк, прижимая его к себе, обнимает бережно, так, как только может. — Я боюсь, — тихо вздыхает Иван. — Я только тебе скажу. Я очень боюсь. Боюсь, что ничего не изменится. Яо опускает взгляд. Что он сделал такого, чем заслужил любовь этого измученного создания? Водой? Украдкой от Орды принесённой ему едой? Омытыми ранами? — Ты должен верить своим людям, — тихо отвечает он, медленно стягивая с его шеи шарф. У России к своим отношение странное. Началось всё как шутка, в самом деле. Просто кто-то назвал его матерью. Россия не обиделся, не возмутился, только людей начал также в шутку своими детьми называть. Шутка вышла из-под контроля. Быть может, Ивану не так одиноко, когда его зовут Родиной-матерью или матушкой Россией, быть может он, жадный до любого проявления заботы и любви, чувствует связь с этими людьми. На шее у Ивана уродливый белесый шрам с крупными рваными стежками — подарком военного полевого госпиталя. Его Яо целует особенно осторожно, всё равно ловя пальцами дрожь России и его же мгновенное напряжения. Взгляд у того виноватый: доверять хочет, но не может. Китай не осуждает. В конце концов, и этот шрам, и ожог на его груди, (подожженная собственноручно когда-то Москва), следствия предательства. Китай знает его так давно. Знает с тех пор, когда он был ещё ребенком. Маленьким оборванцем, вечно голодающим и мёрзнущим, избитым и дрожащим — от гнева и боли, никогда от страха — которого ему когда-то стало жалко. Яо помнит каждую их встречу. Особенно две: девятое августа сорок первого, когда он не смог сдержать слёз. Россия, тогдашний СССР, усталый, мрачный, с бинтами на шее под известным шарфом, вместо официального приветствия прижимающий его к груди. Шепчущий что-то на своём, так быстро, что Яо не понимает, но интонации тёплые, ласковые. Россия, обещающий помочь ему. Россия, крепко держащий его за руку, не дающий упасть. Двадцать шестое декабря девяносто первого, когда он не успел. Когда застал только безжизненную оболочку уже мёртвого Союза, ещё не перерождённого России. Когда наплевал на всё и сорвался в Москву, когда, целуя холодные руки, самому себе признался в любви к этому мальчишке. Китай уже давно не боялся так сильно кого-то потерять. У него было великое множество любовниц и любовников, (когда тебе столько лет, сколько Яо, стыдно как-то не попробовать всё), но возлюбленных… У России длинные серебристые ресницы, губы, до которых Яо дотягивается с трудом, но которые тем слаще целовать. У них есть одна единственная ночь накануне. Уже завтра Иван уйдёт. Уйдёт отстаивать свою свободу, а Яо… Яо будет ждать его, чтобы провести ещё сотни, тысячи таких ночей.