а теперь взгляните на Луну

Как добрался до дома — не помню, но очнулся в своей кровати, одетый, за окном светало. На полу валяется пол бутылки водки и куча окурков. Башка трещит страшно. Память как отшибло. Помню у Антона сидели, Лиза была. Я ее к этому рыжему приревновал еще. Потом разборки на площадке — стыдоба то какая. Ладно. Что дальше то было. Сходили мы еще за одной, караоке орали, потом Антоха меня проводить решил, а дальше, дальше… Нет хоть убей не помню. С бодуна всегда такие кошмары дикие снятся, тут удивляться, нечему. Надо встать. Боже как хочется пить. Встал, но сразу же споткнулся об сумку и упал. Вот коза, когда она уже заберет свои вещи. Кое как поднялся, пошел в ванную. И тут увидел себя в зеркало — мамочки родные! Шея! Шея то чего распухла? И к тому же этот зуд в зубах. Да что со мной такое? Время пол двенадцатого, а мне за расчетом на работу к часу надо. С горем пополам помылся, побрился, выпил аспирина, сьел доширака — все выблевал. Попил водички, корвалола — снова выблевал. Ладно, повязал платок и поехал на работу. Начальника как на зло не оказалось и мне пришлось сидеть, ждать его в редакции. Вид мой естественно всех развеселил — весь бледный и синяк на лбу, пот градом, перегарище — хоть святых выноси. Еще этот Саня Круглов, фотограф, все вьется вокруг, подкалывает, выеживается перед новенькой секретаршей. Да пошли вы все, только бы побыстрее получить расчет и провалится сквозь землю. А вот и начальник. Ну наконец то! Выйдя из здания, я заметил одну странность — стоял какой-то жутко холодный туман и на языке ощущался металлический привкус. Меня окрикнул наш дворник. — Егорка! ну как дела? — Да вот заболел, лихорадит вроде. — Пойдем ко мне во флигель, травяной отвар выпьешь, вмиг полегчает — сказал Петрович и повел меня к себе. Мы болтали о планах на отпуск, как вдруг он пристально глянул на меня и спросил: -Ну-ка глянь вот на эти череночки –и показал на обтесанные палки, стоявшие в углу. — Как тебе? — К горлу подступил комок ужаса, — для чего они, Степан Петрович? — спросил я, не понимая природу своего страха. -Да для лопат, для лопат. А ты чего так испугался Егорка? — лукаво засмеялся дворник. — Ну, ничего, ничего, сейчас мой отварчик вмиг тебя на ноги поставит. Я сделал еще глоток, и на веки мои легла невыносимая тяжесть. Я прилег на скамейку. «Череночки, черевички…», — крутилось в туманной голове. Я уснул. Проснулся уже вечером. Петровича не было. Я взял свою сумку и вышел. Направился в кафе перекусить, но в горло ничего не лезло и по-прежнему тошнило. Зашел в аптеку купить пластырь на шею. Так захотелось позвонить Лизе, но я удержался. Странное чувство отчаяния, каких-то упущенных, потерянных навсегда возможностей терзало меня, давило где-то в груди, требовало вырваться наружу, но не могло найти выхода. Между тем, небо заволокло свинцовыми облаками. Я подошел к автобусной остановке. На скамейке сидели двое. «Ничего там хорошего нет, да и быть никогда не могло», — сердито сказал мужик в телогрейке своей юной собеседнице, плюнул и поковылял на костылях в автобус. Я последовал за ним. Сел у окна, протер руковом запотевшее стекло, но ничего радующего глаз там не увидел. А внутри — люди, все как один — молча смотрят себе под ноги. «Наверное я сегодня умру» — в тупом отчаянии подумал я и взглянул на хмурое небо. Автобус набирал скорость, но водитель не жалел никого, а собственно почему он должен был нас жалеть, он нас совсем не знал. Где-то заплакал ребенок. Навстречу бешено вопя, пролетел пожарный ЗИЛ. Выходят?! — крикнул водитель. Все промолчали и поехали дальше, а бабушка с тележкой так осталась стоять на остановке. Въехали в город. Никто нам не дал сигнала, никто нам не подмигнул фарами. Ну и ладно. Что с того. Только ребенок где-то сзади все не умолкал, но никто не достал игрушку, никто не успокоил малыша. Гнали по мостовой. Я прижался лбом к холодному стеклу, смотрю: два мальчика завели третьего за будку, один держит его, а второй бьёт кулачками в живот. Возле поликлиники на скамейке одиноко сидит матрос. Женщина на третьем этаже резко задернула шторы. Девушка вышла из магазина и закурила. Вдруг небо почернело, и ударил гром. Все разбежались, только мертвый котенок остался лежать посредине дороги один. А потом пошел дождь, и стало совсем невыносимо. «Ничего там хорошего нет, да и быть никогда не могло» — снова всплыли в голове слова хромого забулдыги — действительно — ничего. И тут понял — это был не сон. Я ехал домой понимая, что жизнь моя заканчивается. А что оставалось мне делать, я никому не был нужен. Я одинок, но я никому не сделал зла и мне никто не сделал. А это, это совсем и не зло вовсе, а исцеление моей больной души. Я даже благодарен ей. Моей спасительнице. Нет, вечность меня не пугает. Может это все правда, что показывают в фильмах. Тогда конечно. А пока я не стал законченным вурдалаком, пока гемоглобиновая жажда не завладела моей душой, я буду безмерно благодарен ей, я посвящу ей свою жизнь. Не зная почему, я вышел на остановке «Моргородок». Обошел вокруг городской морг, заглянул на станцию переливания крови. Ее нигде не было. Начинало темнеть, и вконец обессилев, я направился домой. Взобравшись на этаж, я повернул ключ и ввалился в квартиру. Не разуваясь, прошел в зал и в темноте стал искать ладонью выключатель, как вдруг услышал самый прекрасный голос на свете — «Не включай, я не люблю свет. Где же ты был так долго?»