Выстрел

      На календаре, висящем над твоим письменным столом, синими буквами дата смерти твоей будущей прописана – 14 апреля. Зачем же свой взор ты туда обращаешь? Тебе теперь это уже не к чему.       В квартире тишина стоит пустая такая, угнетающая, совсем мешающая мысли в порядок привести. Успокойся, Володя, ты ведь для себя уже решил всё давно. Лежишь, бездумно в потолок вглядываясь, рядом, на тумбочке прикроватной, лежит парочка журналов, в которых, между прочим, твои стихи напечатаны и каждый буквами большими подписан: «Владимир Маяковский». А ты и не открывал их вовсе. Тебе ведь Вера эти журналы часто приносит, гордится Полонская другом своим, а тебе уже и смотреть их не интересно. Вздыхаешь… Не печалься, Владимир, тобой восхищаться будут, помнить.       Ты отдыхай пока что, время ещё есть. Лиля с Осипом уехали вчера, ты их сам на станцию провожать ездил, поэтому никто тебя не потревожит. Знаю я, что тебя бесполезно переубеждать или стараться отговорить. Ты уже понимаешь, что не отступишься, что дороги обратной, увы, нет, что, если и передумаешь в самый последний момент, достаточно будет вспомнить глаза её и пальцы сами курок спустят.       Помнишь, как вы впервые встретились? Мысли тогда были заняты планами на предстоящую свадьбу с Эльзой, которая уже вовсю намекала на этот важный шаг в совместной вашей жизни. Да только сейчас ты усмехаешься, те порывы женитьбы вспоминая. Ты её, когда только впервые увидел, сердце готово было выпрыгнуть из груди: «на, Лиля, забирай». Она улыбалась мило, и любезничала, да так, что казалось, будто она уже к тебе в девушки метит, поэтому решил ты, что и тебя она сразу полюбила. Ты читал ей стихи свои с упоением и никак не мог оторвать взора от её улыбки. Конечно, Эльза забыть могла о свадьбе. Ведь ты пришёл спустя пару дней к Лили с её мужем, Осипом Брик, прося принять жить к себе, ведь любил её сильно до невозможного. А она согласилась, с мнением мужа не посчитавшись дала согласие с неким азартом в глазах, которого ты, по уши влюблённый, конечно же не заметил.       Что ты меришь шагами комнату? Сложно вспоминать такое? Но ты ведь знаешь и сам прекрасно, что жить с этим труднее гораздо. Когда сердце ноет, когда рвётся к ней, когда ничего поделать с этим не можешь и это толкает на безрассудные поступки. Конечно ты всё это и сам знаешь. Сейчас ты готов сказать, как много знаешь о любви? Молчишь... Правильно, лучше не говори ничего, это только боли принесёт порцию, а тебе и так её достаточно за всю жизнь стерпеть удалось.       Давай лучше я расскажу, как ты кольцо Лили подарил, чтобы ты и это перед смертью своей вспомнил. Тогда осень на дворе стояла, и вы гуляли с нею по саду, фильм, в котором удалось сняться вместе, обсуждая. Остановившись у большого озера, она смотрела на гладь воды, а ты только на неё прекрасную. Тогда в голове вертелось лишь "люблю-люблю-люблю". Тогда и пришла идея эта - кольцо с гравировкой сделать. Улыбаешься? А тогда дрожал, как лист осиновый, от ожидания её улыбки. Она сидела в кресле и книгу свою любимую читала, а ты подошёл, на колени сел пред нею и в глаза смотрел, руку её поглаживая. Потом кольцо с надписью "ЛЮБ" надел и покрутил на пальце её чуть-чуть, чтобы бесконечное "люблю" и она постоянно видела.       Зачем за стол ты сел, взяв белую бумагу да карандаш простой? Решил последний белый лист, исписанный оставить? А что ж карандашом, настолько в мыслях своих ты не уверен? Но ничего, они и так поймут. А ты пиши, раз за всю жизнь твою тебе не надоело.       Ах, вспомнить только все твои стихи для Лилички твоей любимой написанные! Так много мыслей, вот только все о ней, единственной и ни с кем несравненной. Чувство нескончаемой эйфории, тебя, влюблённого, и сейчас переполняет. Ну что, рад ты, Володя, что встретил её тогда? Да конечно же рад! Хоть и боли столько стерпел от любви этой, бесконечной. Знаю я, Владимир, что ты бы и человека убил, лишь бы счастливым быть с нею. Что пишешь? Записку свою, предсмертную? Интересно…       

«Всем»

      Да кому ты врёшь, Владимир! Я-то знаю, хочется тебе только для возлюбленной своей писать, да руки её целовать нежно. Любишь ты её и забыть не можешь никак, будто любовь эта по венам вместо крови твоей течёт. И ты знаешь выход единственный – умереть, чтобы больше не мучится. Я понимаю… Ты ведь честно старался избавится от чувства этого, всепоглощающего, покоя искал в девушках других. Да не получилось. Напрасно это всё, понимаешь…       

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.»

      Забавно, Володя! Да после такой фразы разговоров о смерти твоей, ещё больше будет, наивный. Ты думаешь объяснится, но пишешь только:       

«Мама, сестры и товарищи, простите - это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.»

      Правильно, они должны знать, что ты не мог по-другому. Я бы тоже не смогла, Владимир. Ты так много всего стерпел, ещё немного осталось, потерпи чуть-чуть ещё. Отрываешь взгляд от листа и в окно смотришь, пытаясь мысли свои в кучу собрать. Да только не получается. Думаешь только о Лили своей и так много всего сказать хочется. Как любишь её бесконечно, как губы её целовать хочется и обнимать так долго, сколько позволит время. Вот только в словах это всё и сказать сложно, будто это необъяснимое что-то, простыми людьми - недосягаемое.       

«Лиля - люби меня.»

      Только и пишешь ты, она поймёт, думаешь. Да не любит она тебя, как бы ты не старался. Не слушаешь меня… И подругу свою, Полонскую не слушал совсем, а она то права была, когда говорила, что не любовь это, а насилие, что «чувства» Лили твоей холоднее, чем погода в Сибири. Но влюблённому не понять… я знаю.       

«Товарищ правительство, моя семья - это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь - спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.»

      И даже здесь, Лиличку свою, на место первое ставишь, впереди матери родной своей. Да что мама! Знаю я, Вова, что не нужен никто тебе, кроме возлюбленной. Всегда ты был таким заботливым. Но ты не волнуйся, всё что мог – ты для них сделал. Жаль только из жизни уходить собрался. Ты прав, Володя, жить нужно в своё удовольствие, которого у тебя, без неё быть не может. Я-то знаю, что пытался ты, жить по-человечески, с чувствами этими, внеземными, не считаясь.       

«Как говорят- "инцидент исперчен", любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид.»

      И даже здесь, «лесенкой» своей знаменитой пишешь. Многим она полюбится и запомнится, так же, как и ты, ведь великий ты человек, Владимир. Жаль только, что любовь тебя погубила, бесчувственная. Я знаю, думаешь ты сейчас о том, что и в следующей жизни всё бы отдал, чтобы опять с Лиличкой своей встретиться. Помнишь, как смеялись над тобой друзья, подшучивали, незнаючи, что чувствуешь ты на самом деле, а ты заявлял громогласно: «Запомните! Лиля Юрьевна — моя жена!», и даже не думал на них обижаться ведь: «В любви обиды нет!». Да... твоя любовь так чиста, так бесконечна, что даже Вера порой удивлялась, слушая слова твои, восхищения о Лили. Она как-то вполне серьёзно сказала тебе, что, когда рождается любовь, умирает человек. Ухмылка на губах твои расцветает, вспоминаешь, как ответил ей: «ну что же, значит умереть мне придётся».       Для тебя сейчас письмо это кажется таким личным и хочется, чтобы только свои родные увидели его. Да вот только завтра же, напечатают его в газете, в этом можешь ты не сомневаться. Ты перечитываешь последний лист, исписанный тобою, и откладываешь его в шкафчик выдвижной, подмечая, что этот вариант лучше всех предыдущих.       Знаю я, что и сейчас ты только себя винишь, думаешь, что не будь твоей любви, её жизнь сложилась бы лучше, что, если бы не твои поступки безраздумные, всё было бы иначе. Такова участь влюблённых: себя винить, при этом быть невинным.       А слёзы по щекам катятся, все моменты с нею связанные вспоминаешь. И до того больно в груди, до того сильно надеяться на лучшее хочется, что кричать ты готов, горло срывая. На щеках дорожки от слёз мокрые, но и они слаще любви твоей. В окно смотришь, солнце замечая, вставшее давно на небосклоне. Ты ведь и этого не заметил, думая всё о Лили своей ненаглядной, как далёкие 15 лет назад, ночи совсем не замечая. В голове мысли мешаются и возможно где-то там, в глубине души, ты ещё можешь надеяться на что-то лучшее в этом мире, да только всё же решаешь все точки над « i » расставить, знаешь, окаянный, - пути назад нет. Берёшь пальто своё, да из квартиры выходишь, а слёзы сами по себе на щеках высыхают.       Ну что, доволен? "Маяковский застрелился" Довольно опрометчивым поступком было написать письмо такое Татьяне Яковлевой, ты ведь ещё живой, на самом то деле. Признай, её ведь тоже не любил ты. Иначе и беспокоить бы не стал, как например Лиличку свою, которую заграницу отправил, отдыхать. Делать нечего, любовь творит с головой страшные вещи, пора бы смириться с этим.       Стоишь на мосту и вдаль смотришь, просторно здесь и дышать легче. Большой город, а ты маленький человек влюблённый, сколько стоишь уже здесь, с глазами, пеленою слёз закрытыми. Не лей зря слёзы, Володя, ты всё уже решил. Звонишь в такси, слёзы рукавом стирая, и за Верочкой едешь. Ты ведь знал, что так будет, договорился с ней, о свидании, дабы проститься с нею успеть. Она единственный твой верный друг.        - У меня в 13.30 репетиция с Немировичем-Данченко, очень важная, я не могу опоздать ни на минуту. - говорит Полонская, из машины выходя. Ты сквозь зубы просишь таксиста подождать её и злишься отчего-то больше положенного.        - Опять этот театр! Я ненавижу его, брось его к чертям! Я не могу так больше, я не пущу тебя на репетицию и вообще не выпущу из этой комнаты! - громогласно заявляешь ты заходя в дом. Расстроен, она ведь единственное последнее спасенье. Запираешь дверь и кладёшь в карман ключ. Ты так взволнован, что пальто и шляпу не снимаешь. Рассеян.       Верочка на диван садится, а ты, не в силах больше терпеть, на пол около ног её опускаешься и слёзы солёные вновь по щекам бегут. Снимает она с тебя верхнюю одежду, да по голове тебя гладит, успокоить старается. Знает, что на сердце у тебя творится, не в первый раз убиваешься ты так, о любви своей жестокой. Вот видишь, Володя, друг у тебя есть, который в беде не оставит, да плечо своё в трудную минуту подставит. Да только жизнь твоя - сплошное ненастье, после встречи с Лилечкой твоей любимой.       Полонская отвечает, что любит тебя, будет с тобой до конца, вот только сейчас остаться не может, Яншину ничего не сказав. И театра бросить она не может и никогда не смогла бы бросить.       Совсем ты не в себе, Володя. "Всё или ничего" - требуешь, да только не все такими принципами живут, ты пойми. Резко подскакиваешь и быстро бежишь к столу, на слёзы внимания не обращая, ищешь письмо своё прощальное, и на краешек стола его кладёшь, карандашом сверху прижимая. Понимаешь, что времени тянуть нельзя больше. Сердце, будто ход замедляет, так всегда перед смертью случается или только у влюблённых по уши?       Верочка голос подаёт:        - Что же, вы не проводите меня даже?       Ты подходишь, да руку её целуешь, произнося совершенно спокойно и очень ласково:        - Нет, девочка, иди одна… Будь за меня спокойна…       Улыбаешься и добавляешь:        - Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?        - Нет. - Ты к бумажнику тянешься и 20 рублей протягиваешь ей.        - Так ты позвонишь?        - Да, да.       Выходит она, опаздывая на репетицию свою, в такси идёт. А у тебя мысли кругом ходят, да сердце, чувствами переполненное, колет. Достаёшь пистолет, давно ждущий часа этого. Готов, Маяковский? Нет, не готов ещё, но чувствуешь - пора. Сейчас или никогда. Ходишь туда-сюда, целую вечность, кажется. Собравшись с силами резко посреди комнаты останавливаешься, губы кусая. Так нужно, Володя, ты и сам это прекрасно знаешь. Умрёт любовь твоя с тобой вместе и легче тебе, настрадавшемуся за целых пятнадцать лет, несомненно станет. Прошу не бойся, ведь от пули умирают быстро. Закрываешь глаза, поднося к груди дуло. Воздух в себя вдыхаешь грудью полной, кротко улыбаешься и, раздаётся выстрел.