фата моргана

На Татуине лето, поэтому в эти дни особенно жарко — оба солнца, подобно ученическим мечам, что раньше горели на маленькой мощности, загораются в полную силу, уже не обжигая, просто плавя — песок, воздух, людей, разум. Свет солнц врезается в голову лезвием плазмы, превращая мозг в кипящую кашу. Под жаром солнц нет места воспоминаниям; как в лаве, умирают чувства, милостиво оставляя лишь инстинкты и потребности. Мысли испаряются, оставляя ему только жажду до скрипа в горле. Оби-Ван не знает, сколько уже живёт в этом мире песка и духоты — вечность? неделю? Время не трогает Татуин, выкинув его из своего несущегося на всех парах корабля где-то на обочине Галактики. Солнца жгут кожу калёным железом, прожигают до костей, оставаясь чёрными безобразными дырами, а следом жгут и кости, оставляя от души один лишь пепел, который через миг смешается с песками. Но осколок сердца, иссушенный, почерневший от копоти, сморщенный, ноет. Но что-то спрятанное глубоко, так глубоко, что почти забыто, непрерывно царапает изнутри. И сердце, чудом продолжая свой ход, вместе с кипящими пузырями крови вталкивает в голову знание. Оно пульсирует в виске, когда Оби-Ван отворачивается, видя знакомые символы на голо-экранах и вывесках, поспешно уходит, слыша знакомые звуки в неразберихе чужой речи, и едва заметно вздрагивает, вдруг натыкаясь на столь похожие слоги. Прежняя жизнь преследует его, не давая забыть. Энакин. Энакин. Энакин. Тень ученика, напарника, друга, врага крадется за ним, прячется в его собственной тени. Рука Энакина сжимает по ночам горло, заставляя задыхаться от гладкости ледяного металла, а жёлтый взгляд прожигает спину из толпы переполненного тёмного бара похуже двух жарких татуинских светил. Оби-Ван натягивает капюшон глубже, ступая слишком поспешно по раскалённому песку, но не может скрыться. Хочет, но каждый раз ждёт ночные кошмары, ворочаясь в жёсткой постели, вчитывается в строки, выискивая глазами знаки, чтобы вновь услышать в ушах вой призрачных сирен и грохот водопада лавы. Он не должен забывать, не должен проигрывать схватку с безжалостными светилами и жаром плавильной печи, но какая-то его часть думает равнодушно: «Какой теперь смысл?» Он подвёл всех. Подвёл Энакина. Возможно, надо было дать стереть себе память ещё на Финдаре, раз жизнь все равно привела его под прицел двух небесных стирателей памяти. Оби-Ван упрямо сжимает челюсть, а потом шепчет имя, катая его на языке. Произносит громко и певуче, позволяя эху низких, скалистых гор унести его в небо, шипит тихо и глухо, лишь для себя. Энакин. Э-на-кин. Э н а к и н. Он повторяет так часто, что иногда, вдруг услышав его из своего рта, не сразу может понять, на каком это языке. Имя разлагается на слоги, как тлеет дерево или стираются в пыль от времени камни, превращается в бессвязный набор букв, который остаётся только сгрести в мешок и выбросить вместе с прочим хламом в огонь. Оби-Ван цепляется за буквы, за всё, что ему осталось. Сухие губы мнутся древним пергаментом, не сходясь вместе от трещинок, и язык на миг липнет к ним, цепляясь как крюком. Имя скрипит песком на зубах, отдаваясь кашлем в горле. И Оби-Ван выкашливает его, как какую-то заразу, его рвёт до желчи на языке, до дрожи в руках и теле, до сердца, что стремится в глотку следом, но лишь бьётся в кадык запертой птицей. Голова пуста, и в мутном зеркале, в ряби кри’джи в стакане Оби-Ван видит лишь пустые подтаявшие льдинки своих глаз. Оби-Ван бредёт, неся с бурдюк воды, прячась под капюшоном старой мантии, щурясь от заползающего в глаза пота и искрящегося на солнце ослепительного песка. Местные, как и всегда, прячутся от жары в домах, даже не выглядывая в окна, и он выходит в пустыню, так и не встретив никого из разумных. Пот катится между лопаток, очерчивая их холодными пальцами, и заставляет ткань мешка в мокрых ладонях скользить. Оби-Ван идёт привычным путём, успев выучить его за столько лет, ему не обязательно видеть — и, полузакрыв глаза, он не сразу замечает в дрожи раскалённого воздуха рябящий чёрный силуэт. Песок лежит мёртвым камнем, гранитом, не поднимаемый и лёгким ветром. Фигура на нём, размытая, неясная, колышется от невидимых потоков, как отражение в неспокойной воде, рябь скрывает лицо, кудрит светлые, непослушные волосы. Но Оби-Ван разлепляет слипшиеся от влаги ресницы и застывает соляным столбом. Ему не нужно видеть лицо, чтобы знать, где находятся глаза и нос, где росчерком пролёг шрам. Он знает, кто это. Глаза начинает жечь от сухости и жара. Оби-Ван не хочет моргать, но это необходимо. Веки опускаются, обжигая засохшие глаза, впиваясь невидимыми иглами в роговицу, а когда Оби-Ван открывает глаза вновь, воздух рябит, почти видимый от температуры, что поднимает его паром над кипящей планетой. Оби-Ван бросается вперёд, чтобы беспомощно обернуться, осматриваясь и ища взглядом тёмный силуэт с прожигающим жёлтым взглядом. Его нет. На языке вертится слово, бессмысленное, бесполезное — и он не может вспомнить его целиком, находя лишь кусочек от разбитого пазла. Горло, пересохшее от духоты, едва выдавливает звуки. Он хрипит в пустоту: «Эни» — и сам не понимает, что это значит. Что-то, что умерло в песках, было там похоронено никому не нужным сокровищем. Оби-Ван ещё раз оглядывается и продолжает свой путь, стремясь к прохладе пещеры.

***

Он сидит у входа в свой дом, зябко кутаясь в многослойные одежды. Пустыня прячется в темноте, что жадно глотает рыжий дым от костра; тот не в силах выбраться за каменный предел, освещая лишь пару метров. Темнота окутывает шатром, пытаясь предстать безопасной и мирной, но где-то высоко горят точки звёзд, не давая забыть про опасности, что ждут у них. Оби-Ван чертит что-то пальцем на песчаной пыли, неизменно покрывающей скалы, и не узнает символы и знаки, которые выводит его рука. Знал ли он их когда-то или только что выдумал сам? Тихий ветер остужает обгоревшую кожу щёк, дует песком в глаза и колышет ткани. Оби-Вану кажется, что кто-то смотрит меж лопаток и ходит за спиной. Он вскакивает, оборачиваясь. Рука тянется к поясу, но натыкается на пустоту. А было ли там что-нибудь когда-то? Костёр вздрагивает, потревоженный взметнувшейся полой одежд, и возмущается снопом искр — темнота не успевает съесть их, они юрко ускользают от её чернильных липких пальцев и оседают на небе, теряясь среди звёзд. Тень следит за их полётом жёлтыми глазами и переводит красные зрачки на Оби-Вана. Плотный плащ скрывает фигуру, окутывая его облаком и чёрной дырой поглощая свет. Алые блики очерчивают рога и поджигают изнутри красную, как в синдуре, кожу в оковах татуировок. В мозгу ворочается слабое чувство, заставляя Оби-Вана напрячься, сжаться в пружину. Посох со сточенным о скалы концом сам оказывается в руке: Оби-Ван не помнит, как поднимал его, но ладони вдруг касается гладкая кость, и он сжимает на нём пальцы до скрипа. — Кто ты? — кричит он в темноту, не узнавая своего голоса, а через секунду поняв, что не узнает слова. Тень молчит, ночным хищником двигаясь вокруг и избегая света. Его выдает только огонь костра, что отражается в глазах, как двух чешуйках ядовитой змеи. Вокруг зрачка заметны рыжие пятнышки. — Зачем ты здесь? — шипит тень, и Оби-Ван отчётливо слышит чужеродные слова, непривычные и похожие на прерывистое рычание зверя. С ужасом он чувствует, как такой же рык комом вырастает у него в горле. — Кто ты? Покажись, — требует он, не отвечая на чужой вопрос. Зубы стучат от холода ночной пустыни. Мороз проникает в него вместе с тьмой, по мере того как он всё дальше отходит от огня, но в пустыне определённо не настолько холодно. Клинок бежит вверх пожаром, вспыхивает зарей и перекрывает алым маревом греющий свет костра. Оби-Ван щурит глаза, пытаясь вглядеться в алые лоскуты чужого лица, но тьма клубится остывшим костровым дымом, не давая разглядеть детали. Оби-Ван сжимает посох и пригибается, уклоняясь от завибрировавшего жаром над головой воздуха. Костёр трещит под ступней углями, растоптанный в схватке, а смертельное лезвие оставляет за собой стеклянные росчерки на песке. Напавший зверь рычит и целится в горло, отрубая конец посоха, попавшийся ему на пути. Оби-Ван шипит, подтягивая обожжёную вскользь ногу ближе, посох вырвался из рук и стучит по скале вниз всё тише. Оби-Ван падает на тьму чужого плаща, и они катятся по острым камням, глотая пыль. Он рвёт рукоять из чужих пальцев, в темноте борясь с темнотой. Он отрывается от неё, выскальзывает из щупалец ночи, вновь вспыхивает лезвие — железо в руке, страдающий узор лица, жар вибрации. Тень падает вперёд, отделяясь от ледяного монолита тьмы. Оби-Ван не думает, выпускает меч из рук и подхватывает внезапно тёплое тело. Чёрт цепляется красной рукой за его ворот, тянет на себя, грубо дёргает за волосы, больно вцепляясь в кожу испачканными в крови Оби-Вана пальцами. Его сухие губы шепчут горячо на ухо, хрипло насмехаются: — Ты проиграл раньше, чем я пришёл. Рык затихает, сменяясь шипением исчезающего клинка. Ветер колышет волосы свободно, словно они не слиплись от крови. Оби-Ван оседает на пятки, оглядываясь на мирно трещащий костёр, на свой дом, светлым контуром висящий чуть в стороне. В его руках никого нет, посох разбит, а рукоять меча лежит у самого края светлого круга. Оби-Ван встаёт, нетвёрдой походкой приближается и поднимает её. Он не видел этот меч много лет, но знает, что он должен сейчас лежать глубоко под шкурами в сундуках. На железе красными солнцами блестят в свете огня спекшиеся капли крови с разодранных рук. Оби-Ван тушит костёр и прячется в доме, но даже там он чувствует на себе взгляд тысяч холодных безразличных звёзд.

***

Красное солнце дрожит на горизонте, в то время как второе, чуть выше, стремится скорее сесть и толкает своего более неповоротливого товарища. Ларсы суетятся по хозяйству в доме, а мальчик возится свои «на этот раз точно последние» пять минут со спидером, с энтузиазмом разбирая дядину машину на части. Вечер безветренный, и Оби-Вану, сидящему невдалеке на камне, не с чем спутать лёгкое колебание Силы за плечом. Он не отрывается от своего занятия, продолжив вырезать ножом узоры на кости посоха, краем глаза с улыбкой следя за маленьким Люком. Призрак оставливается рядом с ним и внимательно смотрит на ребёнка. — Этот мальчик избранный. — Как и предыдущий, — не удержаться от бурчания Оби-Вану. Титулы перестали иметь смысл для него, однако, он не отрицает. Этот мальчик и вправду их последняя надежда. Он будущее, которое нужно защищать до того момента, пока оно не наступит и не спасет их в ответ. — И его, как и первого, тоже воспитывашь ты. — В голосе Квай-Гона слышна дружеская насмешка, хотя лицо его остаётся по-обычному спокойным и думающим. — Я всю жизнь искал то самое дитя, но Сила расставила всё по своим местам. В конце концов, — Квай-Гон слепляет на миг губы, словно ему вдруг стало тяжелее вытаскивать слова из горла, и мельком бросает взгляд на бывшего ученика, — моим особенным ребёнком был ты. Оби-Ван замирает, не веря своим ушам. Он поднимает голову, обернув её к учителю, и удивлённо пялится на его синий призрак, сквозь который просвечивают первые звёзды. Оби-Ван давно уже не мальчик: в его бороде и на голове появились седые проседи, а лицо постарело на резком татуинском ветру. Но всё-таки, встретившись взглядом с Квай-Гоном, он с внезапной нежностью и тоской понимает, что отражается в его глазах мальчишкой, каким был когда-то. Призрак дёргает плечом неопределённо: — В Силе у меня было много времени на размышления. — Квай-Гон застывает, будто у него есть для Оби-Вана ещё слова и наставления. Но через минуту, так ничего и не сказав, мёртвый джедай отворачивается обратно к дому Ларсов и ещё раз глядит на Люка. Мальчик как раз подбил проезжавшего мимо дроида-помощника помочь ему, и теперь до камня, на котором устроился Оби-Ван, доносится какое-то сверление. Спидер крякает и, больше не поддерживаемый гравитационной подушкой, плюхается на землю, поднимая клубы серой пыли. Ребёнок кашляет, скрытый за ними, а из дома слышатся взволнованные голоса родственников мальчика. Квай-Гон тихо улыбается, словно одобряя детское любопытство, и отступает назад, Оби-Вану за спину. — Береги его, Оби-Ван. Имя, которое много лет не произносилось вслух и осталось только воспоминанием, непривычно режет слух. Оби-Ван оборачивается, собираясь ответить: — Да, учитель. Но рядом уже никого нет. За спиной у него только собственный потёртый спидер, низкие скалистые горы и россыпь звёзд за ними. — Бен! — приветственно кричит ему Оуэн, махнув свободной рукой. Второй он подхватил мальчика, собираясь занести в дом. Оби-Ван поднимает руку в ответ и встает, опираясь на посох. Он будет приглядывать за маленьким Люком, будет защищать. И уж точно не позволит разрушить его детство, пока судьба не пересилит его и распорядится иначе. Бен Кеноби последний раз поднимает глаза на заходящие за горизонт солнца и направляется к своему спидеру.