Окрасит всё кровью

      Стайлз одержим, и Ногицунэ не имеет к этому никакого отношения. Стайлз одержим чужой кровью, болью и смертью. А лис, старый и несчастный дух, заперт в самом дальнем уголке безумной души. Возможно, он смог бы помочь. Как зерно, упавшее на благородную почву, нечистый мог бы прорости сквозь мечущуюся душу, усилить способности мальчика, сделать его лучше, слиться с человеческой душой, став чем-то новым…       Но Стайлзу это не нужно. Он достаточно безумен сам, чтобы не нуждаться в помощи духа. И когда Ногицунэ делает первый шаг, пытаясь прощупать ситуацию, мальчик загоняет его так далеко, и так крепко запечатывает, словно собственное безумие кладет в основу печати. Лис мечется по новой клетке, пробует на вкус и крепость стены, но не видит ничего кроме опостылевшей тьмы. Лис воет, представляя полную луну на ясном небе.       В реальности Стайлз позволяет себе расслабиться. Он впервые за долгое время идет на поводу у своих желаний, ухмыляется безумно, и кровь обагряет его ладони.       Стая ищет лисицу, старого темного духа, питающегося чужой болью, страхом и ненавистью. Их истинный Альфа мечется по Бикон-Хиллс, пытаясь спасти всех и каждого, и только для Стайлза у него спасения нет. Младший Стилински никогда не вписывался в категорию «Нуждается в помощи», по крайней мере для Скотта Маккола.       Стайлз и не просит помощи. Он слишком хорошо знает Скотта, он знает, что случится с их дружбой, если/когда Маккол поймет каков Стилински на самом деле. На самом деле, парень прекрасно осознает последствия, если кто-нибудь когда-нибудь, включая отца-шерифа, узнает его настоящего. И Стайлз скрывается, большую часть жизни скрывается. Создает новую личность-маску, которая пусть и не нравится многим, но она относительно вписывается в нормы общества. И Стайлз устанавливает для себя правила, которые держат его на нужной стороне, не давая совершить безумства так близко к дому.       Но с пришедшим духом темной лисицы, что-то меняется. Стайлз срывается, и его руки впервые окрашиваются в алый. И это становится началом конца.       Когда пятая по счету жертва испускает последний вздох, а ее кровь тяжелыми алыми каплями падает на землю с глухим «плюх», Стайлз будто выныривает из омута безумия, замечая пару ярких глаз внимательно наблюдающих за ним.       Стайлз оборачивается, показываясь перед зрителем в своей истинной, полной красоте. Он неловко ладонью проводит по щеке, пытаясь убрать что-то щекочущее его, но лишь гуще размазывает кроваво-красное по лицу. И внимательный взгляд вспыхивает возбуждением, а после ярко-голубое свечение скрывает под собой любое человеческое выражение.       Волк не бросается сразу, он скользит к своей паре, от которой так долго бежал, которая от него так долго пряталась, медленно и осторожно, не спугнуть бы. А чужое безумие замирает на месте, широко открывает карие влажные глаза и улыбается маняще и соблазнительно. Волк крадется к волнующему запаху невинности омраченной чужой кровью, к палачу скрытому под ликом молодого ягненка.       Стайлз улыбается сыто-невинно-развратно-голодно. Он тянет руки к волку, позволяя себе хотеть и желать, позволяя касаться и целовать.       Лис в груди воет, пытаясь выскрести себе хоть что-то, что могло бы дать ему сил. Но Стайлз легко обрывает любые звуки, идущие от новой клетки где-то в глубине его души. Он снова сосредотачивается на волке, который уже катает его по грязному, перепачканному уличной грязью и кровью полу, пытаясь пометить, подчинить и присвоить себе. Стайлз хохочет заливисто и ярко, прижимая Питера ближе, пытаясь почувствовать его сразу всем телом, пытаясь волка присвоить себе.       Полная луна будто смеется над ними, выглядывает из-под облаков, загадочная и бледная. Где-то рядом стая и Альфа ищут дух лисицы. А Стайлз и Питер смиряются со своей судьбой.