Это любовь или это паранойя?

Есть разные ночи. Есть насквозь глухие и шершаво-звонкие, есть запудренные бурым под облачной ватой и тонированно-кобальтовые, украшенные мертвым солнцем да парой-тройкой выброшенных, будто за ненадобностью, искр, есть свежие, затхлые, вечные, мимолетные, и многие-многие другие. Но таинство и суть этой пятничной ночи прячутся в мелькающем серебристом лоске едва сведенных к переносице Славиных бровей; и ничего более в мире не существует. — Не пойду. — Алишер. — Не пойду, пока не поцелуешь, — ножкой пнув воздух, ребячески надулся Моргенштерн и прильнул к косяку двери. — Что мне с тобой, пьяная голова, делать? — смягчился битмейкер, устало улыбнувшись и уронив руки на бедра, — Ну, давай. Только потом — спать. Сразу. Марлоу выплыл на неровный прямоугольник коридорного света и потянулся к Алишеру — обвиться, прижаться, зацеловать милые сердцу черты, и уложить, наконец, своего опять нахлеставшегося в дрова большого ребенка отдыхать, а не тут-то было. Если играть с Фортуной в покер, то идти ва-банк. Если валить, то города и непременно из автоматов. Если любить, то так, чтобы сердце тысячами голосов перепевало нудные причитания разума.  — Знаю, что ты соскучился. Я тоже, — теперь привычно-низким тоном тянет рэпер куда-то в уголок чужих приоткрытых уст. Шаг вперед, быстро, с негромким хлопком исчезнувшая ниточка желтизны и замыкающий механический скрежет. Довольный сработавшей хитростью, Морген с игривым оскалом, различимым даже в кромешной тьме, наступает на растерянного битмейкера и картинно, как в голливудских фильмах, подталкивает того на незаправленную постель, тут же падая рядом. Мышка попалась в мышеловку, но, похоже, где-то на периферии своего подсознания она совсем не против. Длинные, чуть шершавые пальцы Утренней Звезды щекотно и холодно забираются под флисовую ткань худи, огибают нижнее ребро и находят покой где-то на юношеской спине. Другие, помягче, касаются жилистой шеи, впиваются вдруг в оную ногтями и по неосторожности царапают, вызывая чуть более резкий выдох и короткое, низкое мычание в распаленные губы. Размазанный во временной горизонтали и совершенной темноте комнаты, горький от многоградусного пойла, поцелуй животным азартом отдает в самый затылок и скорее напоминает взаимопожирание, чем прелюдию. Любовь моя, возьми же то насущное, то самое малое, что я в силах дать. Оба не замечают, как в считанные секунды вся одежда комками скидывается к подножию кровати и они ненадолго оказываются первородно обнаженными друг у друга в объятиях. Со свойственной ему нетерпеливостью Алишер поднимается и усаживается на колени, хватая, одним широким жестом приподнимая и подтягивая худые Славины бедра почти вплотную к своим. Привычное, но оттого нисколько не приевшееся зрелище: самый обсуждаемый саунд-продюсер России, вытянув над головой руки и блаженно закрыв глаза, буквально изнемогает от нарочито медленных прикосновений его, алишеровых, ладоней к ключицам, груди и талии. Ты горишь как огонь. Найденное со всей-что-есть-на-небесах-святого помощью специальное масло частыми каплями разливается на фаланги Утренней Звезды. Слава замирает и инстинктивно напрягается, стоит Моргенштерну осторожно надавить на сокровенное место и погрузиться внутрь. Он не ждет, пока его гений привыкнет к еще не особенно приятным ощущениям и переведет сиплое дыхание, добавляет второй палец, толкается глубже. Биение сердца небрежно склеивается в такт с ускоряющимися движениями, то отставая, то сравниваясь. Марлоу подкидывается с жалобным вскриком, когда возлюбленный невзначай задевает простату. Под усмешку сверху он боязливо закрывает рукой рот и прячется в подушку лицом — все-таки в коридорах могут бродить проснувшиеся гости по каким-то случайным своим потребностям. Алишеру, впрочем, насрать: запястье Славы закономерно прижимается им к черной простыни. У меня агония. Пальцы наконец покидают тело юноши. Склонившись к изогнутой шее, Утренняя Звезда торопливо заменяет их собственным изнывающим от желания естеством, придерживая у основания и овладевая Марлоу в два сильных рывка. Сдавленный хрип сквозь зубы, ногти, впившиеся в мышцы спины и дернувшие от боли по старым царапинам, космически плотное трение таза о пах — это определенно лучше всех его битов. Алишер почти полностью накрывает битмейкера своим относительно немаленьким весом и с первыми рваными толчками утыкается в липковатую от проступившего пота кожу чуть ниже ушка. — Не сдерживайся. Марлоу задыхается сквозь собственные стоны, переходящие в томные крики, когда возлюбленный оставляет прерывистую вереницу ярко-багровых меток, начинает ритмично проезжаться по чувствительной точке, с силой сжимает его волосы и впечатывает голову в подушку, фиксируя положение. Скрещивает ноги на чужой пояснице, полосует докрасна напряженные лопатки и старается не думать о том как угрожающе под ними скрипит деревянный каркас и как больно кровь бьет по вискам. Моргенштерн, осатанев, до предела возможностей увеличивает темп и проскальзывает ладонью вниз. Обхватывает аккуратный славин член и в несколько движений доводит того до пика наслаждения, вклиниваясь в свою очередь до упора и с утробным рычанием изливаясь внутрь. Они оба собирают себя по частям еще, кажется, целую вечность. Осторожно покинув тело юноши, Алишер нехотя, не без шипения от боевых ранений перекатывается на прохладное смятое одеяло и нащупывает пачку сигарет, другой рукой неспешно поглаживая прильнувшего к татуированной груди Славу. Душ подождет до утра, и всё остальное тоже. — Как насчет второго раунда? — вкрадчиво интересуется Морген спустя минуту молчания, выпустив едкий прозрачно-серый дым. Не парень, а сущий ёбырь-террорист. — Спи уже. Днем Утренняя Звезда веселится и задорно прыгает перед микрофоном, напевая слова нового трека и потягивая из стакана коньяк, пока его битмейкер буквально лежит лицом в стол. — Кудрявый, я кудрявый, да. А ты дырявый, фу! Смешно всем, кроме Славы.