Не оставляй меня

Люби меня всегда. Люби меня, когда я плачу, Когда смеюсь и гордость прячу. Люби меня и всех моих собак. Люби меня за просто так.

Он помнит, как учился показывать ей свои эмоции. Нет, она видела его разным - еще будучи его ученицей: и злым, и веселым, и сосредоточенным, и расслабленным. Она видела его на войне: в холодной ярости и почти отчаянии, в ступоре и шоке, в полном непонимании и в боевой готовности. Но самого сокровенного он ей не показывал. Как просыпается в холодном поту, как трясется в ванной, руки до красноты и жжения мылом натирая. Как потом стоит часами над могилами друзей и позволяет чувству вины сожрать его полностью. Как пытается выбить из себя это, тренируясь до спазма в мышцах и головокружения. А потом холодные пальчики аккуратно касались ссадин и синяков, залечивая не только физические раны. Сакура отчитывала его за безрассудство и халатное отношение к своему здоровью, а он медленно тонул в изумрудных глазах, которые в такие моменты метали молнии лучше его чидори. И, наверное, тогда он и стал постепенно ей открываться. Не скрывая своей тихой радости от того, что они все живы и почти вместе. Доверяя ей свои мысли и сомнения. Позволяя себе намеки, и не мог спрятать удивление и радость, когда она отвечала на эти намеки. Затем она увидела такие непривычные для него эмоции как смущение и волнение, когда он впервые сжал ее руку щемяще нежно, или не снимая маски коснулся в целомудренном поцелуе щеки. Он без особого труда показывал ей переполняющую его нежность и не прятал желание в глазах. Какаши не скрывал умиротворенную улыбку, когда снимал маску и наслаждался тенью деревьев и громким дыханием своих собак, которые чуть ли не урчали, пока Сакура гладила их и чесала за ушами. Ему незачем было прятать свои положительные эмоции от нее, но его переживания все равно были заперты все также глубоко. Намного сложнее показать слабость и боль, но он все-таки хотел открыться. Нельзя быть искренним наполовину. Какаши в одиночестве навещал могилы друзей, открывая свою боль только глухому камню. Сакура не давила, не возражала, только грустно смотрела ему вслед, пытаясь взглядом передать свою поддержку. Однажды ему просто не удалось спрятать своих демонов. Они тогда только-только съехались, и Какаши позволил себе расслабиться, думая, что прошлое наконец отпустило его. Нет. Не отпустило. Он проснулся с криком после приевшегося, но все еще такого реального кошмара, разбудив Сакуру. Какаши попытался сбежать в ванную, но маленькая сильная ладонь не позволила этого. Его оплели тонкие руки, и встревоженный голос, еще хриплый ото сна, зашептал: — Не закрывайся от меня… Расскажи. И Какаши сдался, впервые облекая свой сон в слова. Давил всхлипы, пытался скрыть влагу на щеках и сильно стискивал ее в объятиях, а Сакура молча слушала и тонко гладила подрагивающие плечи. Он так и заснул, убаюканный ее руками и поцелуями. Ему впервые не понадобилось тратить все мыло и уничтожать тренировочную площадку, и это определенно было изменением к лучшему.

Да, я знаю, что я монстр: Мои слова бывают острыми.

Какаши помнит каждое обидное слово, каждую ссору, каждую вспышку ярости и злости. Помнит гневный блеск ее глаз, хруст суставов в еле сдерживаемых кулаках, помнит тяжелое дыхание и свое трещащее по швам терпение. Помнит, как легко она заводилась, и как так же легко он мог перевести ее злость в горизонтальное положение. Как ей это нравилось. Они редко ссорились, но эти ссоры были серьезными и наболевшими. Ее не устраивало многое: его забитый график, нравоучения и излишняя опека, закрытость и вечные секреты, неловкость при общении с друзьями, его нездоровый перфекционизм и аккуратность. Его не устраивали ссоры. Он хотел спокойных, размеренных отношений, но Сакуру он хотел больше. А она была отходчивой. Самая большая их ссора произошла через полгода после начала отношений. Они только притирались друг к другу, изучая новые, часто неожиданные стороны партнера, и он затронул больную тему. Саске тогда вернулся в деревню, и Сакура пересеклась с ним. На нее навалились воспоминания и боль прежних чувств, и Хатаке прекрасно понимал, что такая любовь не проходит бесследно и насовсем. Где-то в ее сердце всегда будет часть, принадлежащая только Саске, и это нормально, так бывает, это не значит, что Какаши менее важен для нее или что он вообще имеет право ревновать, но дело в том, что он испугался тогда. Испугался, как подросток, как неуверенный в себе малолетка, что она уйдет. И от этой мысли стало так неожиданно больно, непривычно страшно, что он разозлился на самого себя за слабость или глупость, или все вместе. — Может, мне активировать шаринган, чтобы тебе было легче представить твоего дорогого Учиху вместо меня? — ледяной тон и яростный взгляд. В ответ — огонь ее глаз и ядовитая усмешка, скрывающая обиду.

Но в твоём океане я всего лишь крохотный остров.

Спустя час криков и груду разломанной мебели она уснула в его объятиях, сцеловывая извинения с потрескавшихся губ. Какаши не спал тогда, думая, что пусть она никогда не будет принадлежать ему полностью, но он хотя бы не станет тем, кто разобьет ее сердце. Они здесь и сейчас вместе, и они справятся.

Не оставляй меня, ведь если ты уйдёшь, От меня останется лишь боль. Я так хочу, чтобы это была ложь, Но правда в том, что я живу только тобой.

Какаши понял, что пропал уже давно. Еще когда война была в недалеком, но все же будущем, Обито был «мертв», а единственной насущной проблемой был Саске. Какаши помнит сбившееся дыхание от бешеной гонки со временем: лишь бы успеть, только бы не опоздать. Он помнит мост и свой дикий страх, когда внутри что-то сжалось и оборвалось с треском его собственной техники, которая прошла в миллиметре от розововолосой головы, а почти забытое желание хладнокровно убить всколыхнулось в сторону бывшего ученика. Просто Учиха совсем заигрался в мстителя. Просто Какаши понял, что Сакура могла умереть. Просто он не мог себе позволить потерять еще и ее. Особенно ее. Потом не было времени разбираться в себе и анализировать чувства. Потом был Пейн, его собственная смерть и чудесное воскрешение. Потом все казалось нереальным. Будто он живет взаймы, будто его здесь вообще быть не должно. И он бы так и находился в этой прострации, вечерами лежал бы в кровати без сна и буравил взглядом потолок, если бы она не пришла. Было тихо, давно стемнело, работы по восстановлению деревни приостановились до рассвета, а она постучала в его дверь, нарушая давящую тишину и поток мрачных мыслей. Сакура стояла вся в слезах, под глазами залегли тени от усталости, но она обняла его так порывисто и крепко, что не продохнуть. Да и не нужен воздух, когда в легких только ее аромат. Она прошептала: — Я видела вас в списках. Она уткнулась носом ему в грудь и мелко задрожала. — Не смейте больше умирать… — она подняла на него глаза, которые казались еще ярче от блестящих в них слез. — Не смейте, или я сама прикончу вас! Он засмеялся и прижал ее еще ближе. Сердце грохотало в ушах, а Какаши не мог понять, она трясется от смеха или слез. Наверное, тогда он и решил, что вернулся к своей никчемной жизни не зря. Главное, чтобы Сакура была в ней и обнимала также крепко. А потом была война, возвращение друга, которого он восемнадцать лет считал мертвым, Мадара Учиха, бой с богиней и вечное цукиеми. Они пережили конец света и каким-то образом не сошли с ума, хотя он все же в какой-то степени сошел. Абсолютно свихнулся, чокнулся, повредил голову, раз поцеловал свою ученицу и почти не почувствовал угрызений совести. А она тоже, наверное, рехнулась, если ответила и позволила этому зайти так далеко. Настолько, что теперь он не может дышать без нее. Прирос, припаялся к ней, так, что это новое, но сильное чувство перекрыло раны прошлого. Ее хрупкие руки, которые так умело залечивали все шрамы, добрались и до его души. Зеленый свет медицинских техник проник под кожу, оплел кровеносные сосуды, дошел до сердца, и прогнал из него тьму.

Я могу тысячу раз сказать привет, Но никогда не попрощаюсь. Ты можешь больше не любить меня в ответ, Но я буду, я обещаю.

Сакура сомневалась. Он видел это в прикушенной губе, в нервном заломе пальцев, в расфокусированном взгляде, будто внутрь себя. Она сомневалась, а Какаши медленно умирал изнутри. Все крошилось и отслаивалось, мысли метались и никак не могли собраться в кучу, а он продолжал отчаянно надеяться, что вот сейчас она моргнет, переведет на него взгляд своих сияющих глаз и улыбнется так нежно, как улыбалась только ему, и все будет как раньше. Все снова будет хорошо, и эта недосказанность между ними растворится, будто ее никогда и не было. Вот только Сакура не смотрит на него. Она не улыбается, мнет губы и взгляд свой потухший прячет. Она говорит: — Мне нужно время. Она шепчет виновато: — Предложение Саске о путешествии все еще в силе, — осекается, сглатывает. Какаши видит, что ей тоже больно. Какаши помнит каждую ее слезинку по Учихе, он сам их все сцеловывал после войны. Это не удивительно, что она запуталась, мечется между первой, слишком сильной любовью и новой, нерешительной, только-только проклюнувшейся в ее израненном, уставшем, столько раз отвергнутом сердце. Маленькая, потерявшаяся в самой себе девочка, и он хочет просто потрепать ее по голове, как тогда, восемь лет назад. Хочет прижать ее к себе и не отпускать никуда. Хочет сказать, что все будет хорошо, и чтобы она, как всегда поверила ему, но Какаши молчит. Он сутулится непроизвольно и ждет-ждет-ждет, что она сейчас вскинется и скажет, что отказалась и это все глупая, неуместная шутка. Что она не уходит. Не оставляет его одного. Но Сакура сжимает кулаки, чтобы скрыть предательскую дрожь пальцев, и наконец смотрит прямо на него. Проводит ладонью по его щеке, скрытой маской, будто прощаясь. Какаши надеется, что не навсегда. — Мне просто надо разобраться в себе. Ты… — ее голос звучит глухо, слова выталкиваются изо рта через силу. Какаши сильнее стискивает зубы, чтобы не поддаться унизительному порыву прижаться к ее руке. Смотрит в пол и больше не слышит ничего, кроме отчаянно надрывистого биения сердца в ушах. Он чувствует, как прохладный ветер лижет его скулу, нагретую ее ладонью, видит, как носки ее туфель исчезают из поля зрения, слышит, как тихо закрывается входная дверь, и наконец поднимает взгляд. Занавески беспомощно треплются у открытого окна, почти так же, как и остатки его сердца. Лунный свет продолговатыми пятнами раскидан по квартире. Ее шаги быстро затихают, и все погружается в умиротворенную тишину. Какаши никогда еще не чувствовал одиночество настолько остро. В ушах перестает звенеть, и сквозь ступор в памяти робким всполохом звучат ее последние слова.       «Прости меня» Мысли, наконец, обретают ясность, и Какаши рвано выдыхает. Она ушла. Он не прощал(ся). Просто он все еще надеялся, что это не конец. Здравый смысл кричал о том, что нельзя надеяться, что так он сделает себе только больнее, хотя, казалось больнее уже некуда, но внутри, глубоко в груди что-то сжалось, и Какаши понимал: стоит ему перестать надеяться и это «что-то» оборвется и никогда не соберется снова. Не забьется радостно при виде ее красивых волос, не замрет в трепете от прикосновений тонких пальцев, не сожмется от нежности в изумрудных глазах. Если он убьет надежду, у него останется лишь боль, а жить только с ней, как он жил до Сакуры, он уже не сможет. Летая под облаками, он обжегся, а падение с такой высоты смертельно. Какаши не хотел умирать.

Чувства — это так сложно. Все пролетает нереально быстро: Ещё вчера казалось, что мы были совсем близкими.

По окну резиденции Хокаге барабанил дождь, добавляя сонливости и без того уставшему Хатаке. Но такая роскошь, как полноценный отдых, непозволительна человеку, на котором держится вся деревня, почти разрушенная войной. И в какой-то мере он был даже рад этому. Работа отвлекала от мыслей, не оставляя ему времени уходить в себя и вспоминать. Все, что у него осталось это забытая ею футболка и воспоминания. Ни то, ни другое выбросить рука не поднималась, поэтому Какаши просто спрятал мозолящий глаза предмет одежды в глубь шкафа и притворился, что его не существует, как и воспоминаний. А вот мысли были. Каждый раз, когда Наруто врывался в его кабинет с горящими надеждой глазами и нерешительно спрашивал о Саске, а Какаши отрицательно качал головой и выпроваживал бывшего ученика из помещения, в голове начинали шевелиться противные шепотки и догадки. Саске в стране Песка, а сейчас там как раз сезон звездопадов. В воображении тут же вспыхивают картинки того, как Сакура под звездным небом прижимается к плечу Учихи, а тот в свою очередь нежно заправляет ей розовый локон за ухо. Какаши трясет головой и буквально впивается взглядом в бесконечные бумаги на столе. Болезненные образы сменяются текстом сухих отчетов и бездушными цифрами. Да, вот так. Так проще. Так пусто. Но была еще одна причина, по которой у Хатаке под глазами залегли синяки, а хронический недосып превратился в бессонницу. Ему снилась она. Ему снились ее хрупкие запястья, ее тонкая улыбка, ее смех. Ему снилось, как они лежат вечерами на диване, он читает свою любимую книгу, а Сакура неторопливо перебирает его волосы. Текст расплывается перед глазами, и Какаши полностью отдается этим размеренным прикосновениям, медленно расслабляясь. Внутри так тихо и спокойно, как было в детстве, когда он ехал на спине отца и тот улыбался ему. Ему снилось как они идут на пикник к озеру. Лето, тепло, на Сакуре соломенная шляпа и легкий сарафан. На Какаши глупая улыбка и нет маски. Они едят фрукты, потому что больше ничего приготовить не успели, но это сейчас кажется совсем неважным. Вода теплая, как и взгляд зеленых глаз. Они смеются, топя друг друга и иногда бегая по водной глади. Сакура пускает большую волну, а Какаши позволяет ей себя снести. Приятно видеть ее радость от победы. Ему снились ее губы. Она целовала его жарко и влажно, переходя с лица на шею, находила чувствительные точки на груди. Обводила языком каждый шрам, сцеловывала капельки пота и смотрела хитро. Знала, как ее движения действуют на него. Какаши просыпался, хрипя ее имя в темноту спальни, и острое наслаждение тут же сменялось звенящей пустотой и разочарованием. Реальность наваливалась прохладой осени и тишиной. После этих снов он не мог находиться в собственной кровати, которая теперь казалась ненужно большой, когда в ней спал только он один. Поэтому Хатаке сбегал из собственной квартиры и прятался среди пустых улиц. Дышать становилось легче, но не намного. Каждый закоулок этой деревни был пропитан воспоминаниями. Их общими воспоминаниями. Вот здесь он впервые поцеловал ее, а там они неловко столкнулись, и он придержал ее от падения. Тогда Какаши и заметил, как вкусно она пахнет: смесь сладких цветов и горечи медикаментов. А под тем деревом он подарил ей ключи от своей квартиры, ключи от его сердца ей были не нужны, оно уже давно было полностью ее. Так что ему проще было заваливать себя работой, спать в кресле Хокаге и выпрашивать у Шизуне снотворное. Он уже жил, не чувствуя ничего десять лет, значит проживет так еще, пока нужен этой деревне. А потом уже ничего не будет важно.

Ты всегда можешь вернуться, Мы прогуляемся по парку, Пройдёмся по улицам, И я возьму тебя за руку.

Они молчали. Просто шли по заснеженной Конохе, не касаясь друг друга, но после стольких месяцев разлуки непривычно близко. Сакура иногда бросала на него нерешительные косые взгляды. Какаши не торопил ее. Он ждал почти полгода, мог подождать еще. Снег бесшумно падал с темного неба, облепляя собой все вокруг. Мягкий свет фонарей создавал уют и иллюзию тепла. При каждом выдохе изо рта вырывалось облачко пара. Сердце снова заходилось в бешенном ритме, но Какаши уверенно скрывал это. Сакура продолжала молчать. Она вернулась одна, отчиталась Цунаде, обняла родителей, дала подзатыльник Наруто за бесконечные расспросы о Саске и попросила Какаши проводить ее. А теперь трусит и уже пол часа подбирает слова, которые, он почти уверен, ему не нужны. Ему нужен прямой взгляд таких родных зеленых глаз и уверенная улыбка. Ему нужна Сакура. Просто здесь. Просто рядом. — Я дура, да, Какаши? Ее голос все такой же, только слегка хриплый от мороза. Хатаке останавливается и спокойно оборачивается на нее. Сакура мнется на месте и кусает губы. «Дурочка, обветрятся же…» — думает он и слабо улыбается под маской. Она не смотрит на него, прячет глаза под ресницами, в которых застряли снежинки. «Красивая» — Почему? — она вздрагивает от его голоса и наконец поднимает на него удивленный взгляд. Молчит. Ищет что-то в его лице, думает. Говорит: — Ну, я бросила тебя, протаскалась с Саске полгода, спала на земле и питалась чем попало, оставила работу, друзей и семью, только для того, чтобы через столько времени понять, что совсем не люблю его. Она отводит взгляд и обхватывает свои плечи руками, будто хочет защититься от его реакции. Какаши готов рассмеяться: и вправду, дурочка. Маленькая дурочка. Его дурочка. — Ты… — она всхлипывает. — Я так виновата перед тобой, что не жду, что ты тут же простишь меня, просто… Дай мне шанс, я… Тут ее сбивчивая речь обрывается, а сама Сакура почти задыхается, оказываясь окутанной его запахом и руками. Какаши вжимает ее в себя, будто все еще не верит, что она вернулась. Вернулась к нему. Сакура резко вдыхает и стискивает его в ответ. Зарывается лицом в его грудь, размазывая слезы по зимней куртке и что-то мычит. Ее пальчики сжимают ткань на спине, а Какаши утыкается носом ей в макушку и вдыхает. Чувствует. Он снова что-то чувствует. Он чувствует все на свете. Он снова нормальный человек, он снова может дышать, он снова живет. Он даже не заметил, что был мертв эти полгода. Сердце колотится как сумасшедшее, будто все это время оно не билось и теперь пытается нагнать упущенное время, разогнать его замерзшую кровь. Какаши хмыкает. Черт, он и вправду отдал этой девочке свое сердце и теперь удивляется, как не умер за то время, что был без нее. Но это все уже не важно, ведь сейчас он живее всех живых, Сакура тесно прижимается к нему и больше не хочет уходить. — Пойдем домой, — шепчет он. Сакура кивает и нехотя отстраняется. Смотрит себе под ноги, сжимает кулаки и на выдохе выдает: — Я люблю тебя. Какаши замирает, боясь, что ослышался и не разобрал рваный шепот Харуно, но ее закушенная губа и дрожащие в волнении ресницы доказывают, что он все услышал правильно. Улыбка сначала робко, а потом все увереннее растягивает его губы. Внутри разливается такое тепло, что становиться жарко даже в минусовую температуру. Комок в груди, который ныл все это время и не давал Какаши спать, наконец, развязывается и выплескивается бабочками в живот и искрами в голову. Он тянется к ее руке и переплетает их пальцы. Так же как той далекой послевоенной весной, на крыше резиденции Хокаге под мириадами звезд и дуновениями легкого ветра. Сакура, так же, как и тогда вскидывает на него изумрудный взгляд, чистый и ясный. Улыбается счастливо и сжимает его руку в ответ. Снег хрустит под ногами, фонари дарят мнимое тепло, только теперь Какаши не нужны эти иллюзии, его реальность светится еще ярче.