разделяй

      лопатки зудят ослепляюще, до скрипа обътянув тонким хлопком школьной блузки напряжённую спину, прикусив нежной тканью защёлку сбоку от длинной юбки.       автобус переминается под ногами, выплёвывает хриплые вопли ржавого железа, ругается несвязно, дрожа, и она сжимает пальцами крашенный металлический поручень, гремящий в её руках обиженной погремушкой.       верхушка слишком большого болта со вкусом покалывает крепко прислоненную подушечку указательного пальца, и она перехватывает жёсткий металл крепче, чувствуя, как чёрная лямка рюкзака впивается в кожу до скрипа замшевого бархата об её собственный, покрытый неровным загаром и светлыми веснушками, и ей кажется, что плечо ей опутывает длинными лентами канатных лестниц и верблюжьих караванов.       спутанные волосы мокрыми рыбами прилипают ко лбу мягко, росчерками светлой акварели разделяя его на бесконечные части, и она до предела выворачивает запястья, в нелепой попытке удержаться на ногах во время крутого поворота вправо, впиваясь ладонью в чёртов гвоздь       и соскальзывая       падая прямо вниз на долгий ряд автобусных сидений с щербатой обивкой       сквозь человеческие тела и распахнутые в яростном вопле ядовитые пасти       а потом за её спиной распахиваются белоснежные крылья, с неровными зубчиками на взъерошенных воробьём перьях, упираясь почти сломано в низкую крышу       и время ломается, кровавой ртутью вздрагивая на напряжённых до предела, усталых и скомканных, исполосованных полотнах за спиной, с потемневшими кончиками на серовато-грязных, измождённых, огрубевших, лишь хранящие в себе отклик чистоты и возвышенности крыльях       автобус пронизывающе кричит ржавчиной, подавившись утонувшей в дощатый пол педалью тормоза, и она успевает словить распахнутыми от ужаса глазами блики чужих лиц, удивлённых, испуганных, плотоядно поддавшихся ближе       ужасных       и ему вторит вопль её собственных крыльев, прочертивших долгую полосу на крыше старого автобуса на неизвестной улице неизвестного города – ровную, от сидения под номером двенадцать, кровавую на последних двух шагах, у самой распахнутой двери-гармошки       он видел её тогда, удерживаемую от падениях приветом из прошлого, отголоском былого величия, застывшим над фантасмагорическими фигурами, готовыми схватить и расчленить жалкое существо в их руках, отделить до хруста старый дар и сжечь – это они называют искуплением       он называет их нефилимами, по старой привычке, оставив в голове призрак гордых существ       они и были такими, посланные их спасти, великие – до тех пор пока первые белоснежные крылья не попали на подпольный рынок, ведомые страхом людским       он слышал об этом только из старых легенд       сейчас их всё меньше, даже нелепых бастардов, созданных духом человеческих женщин, влекомых жаждой к вырезанным из тисового дерева и жемчужного мрамора исполинским телам       он смотрит на неё теперь – призрак старых легенд облачённый в уличную грязь на пороге его дома, с тяжёлыми плетьми потемневших крыльев прочертивших плотные разводы на выгоревшей спине, смотрит устало, страшно, бездонными колодцами, зияющими прорезями на месте человеческих глаз – последнее напоминание о гордом роде давно забытых существ       – избавьте меня от них       ветер медленно ломает распахнутую входную дверь, выворачивая дверную скважину и скрипящее лакированным покрытием древесину       – заходи       он двадцать лет работает хирургом на полторы ставки в местной больнице – длинные коридоры, белые халаты, десять минут на маршрутке до приемного отделения и платный кофе на входе в кипящеее антибактериальными средствами помещение       он знает, что порой лучше отделить болезнь от тела       рождённые от людских женщин, вскормленные на земле, выросшие в грехе лишены всех благ – изгои       они летать не могут       проклятые       изувеченные       забытые почти       – будет больно       погасшие провалы полные пепла скользят по его лицу       – вам тоже       и он знает, что это правда       стекло зрачков не отражает небо, как рассказывается в старых легендах, когда он вонзает колючее острие скальпеля в основание изломанного крыла       она почти не кричит – только плачет кровью, глядя на него и не отводит взгляд       а он чувствует теплую кровь на своих ладонях, и мягкость бархатных перьев в руках, всего секунду назад таких невзрачных, разделяя       теперь он проклят ещё сильнее чем раньше       они сжигают их вместе, окровавленные и плачущие, пока небо закрыто от них благодатным пологом ночных облаков       она остаётся с ним, крича по ночам от старых кошмаров и подолгу разглядывает шрамы в отражении высоких зеркал, засыпая в тёмном кресле, с широкой мужской ладонью на макушке       понимая, что для полёта крылья не нужны