от колыбели до могилы;

Чудовищами не рождаются — ими становятся. «Мир под кайфом. Вся правда о международном наркобизнесе» Нико Воробьёв.

      Ночью ломает гораздо сильнее.       Отчётливее; настолько, что Агату окутывает непонятный страх. Такого в спецназе вообще быть не может. Убивать террористов практически с закрытыми глазами и бояться теней. Ночные кошмары преследуют с самого детства. Они завладевают разумом и заползают в сознание, в самую подкорку, отпечатываясь на своде черепа.       Агата переворачивается на спину и рассматривает тени на потолке. И то ли у Физика такая неудобная кровать, то ли у неё правда от страха начинает ломить тело. Боль физическая и слишком ясная. Ей кажется, что страх начинает контролировать нервную систему уже не на уровне эмоций и чувств.       Вспомнить, что тебе снилось, так и не удаётся. За столько лет она так и не смогла запомнить хотя бы один свой ночной кошмар. Всё, что она может — просыпаться посреди ночи с чувством страха неизвестной этиологии и глотать таблетки горстями. С каждым годом всё больше и больше. Из необходимости это перерастает в настоящую зависимость.       Агата смотрит на причудливые тени. Они совсем не пугают. Ей не восемь лет, чтобы бояться теней. Призраков не существует. Так всегда говорил её отец. С годами вспомнить его голос уже не получается. Потеря воспоминаний становится слишком сильным ударом. После этого кошмары приходят почти каждую ночь.       У неё закладывает уши. И мозг уже давно не работает от принятых таблеток и выкуренных сигарет. То бессознательное, на уровне рефлексов, заставляет её подняться с постели.       Руки как будто сами поднимают крышку унитаза и она успевает упасть на колени, прежде чем её выворачивает наизнанку. Она не слышит шагов, пока её рвёт, пока болезненные спазмы сковывают желудок так, что хочется согнуться пополам. Во рту горечь, а её продолжает рвать уже желчью. Она почти ничего не ела все эти дни. Организм настолько истощён, что она едва может сидеть на полу. Она пытается просто отдышаться.       — Ты как? — И только сейчас вспоминает про те шаги. Мыцик стоит тенью за её спиной, от растерянности не может заставить себя сделать хотя бы шаг. Хоть что-то предпринять. Агата бы обязательно подумала о том, что, кажется, в этой жизни думать и принимать решения в любой критической ситуации умеет только она одна, но сейчас у неё нет сил, а от унитаза такой запах, что её сейчас снова вырвет.       Агата поднимается на ноги с трудом, руками опирается о раковину. В сторону зеркала даже не смотрит и с помощью Физика открывает кран с водой. Агата полощет рот и чистит зубы пастой с можжевельником. Кажется, она не в своём доме. Спрашивать, нахрена он купил такую же пасту, как у неё, хотя сам предпочитает мятную, она не собирается. Она вообще ничего не может говорить. В горле пересыхает.       — Агата, — она вспоминает про Физика. Чёрт, никак не удаётся держать в голове целую картинку происходящего, — тебе плохо.       И ей почему-то хочется на него наорать. Прокричать до сорванных связок: спасибо, что сказал. До хриплого шёпота: мне уже давно плохо. До нервной дрожи в голосе: ты даже не представляешь, насколько мне хуёво.       Но ничего из этого не произносит. Слов так много, но она лишь нажимает на слив унитаза и проходит мимо него в сторону кухни.       Физик ничем не сможет ей помочь. Агате уже ничего не поможет, потому что она сама этого не хочет. Просить помощи она никогда не научится. В голове звенят слова семьи, что ей нельзя быть слабой. Её отец быть генералом-майором, ей по умолчанию нельзя жаловаться. Агата не справляется сама, но по привычке даже не хочет думать об этом. Признать свою слабость не может.       Физик знает слишком много.       Он вообще единственный, кто видел, как её ломает. Как она трещит по швам. Как сейчас выглядит настоящая Агата Кальман, без наигранной улыбки и слишком обтягивающих кожаных штанов. И она от этого бесится.       — Что ты хочешь? — наконец-то произносит она, отрываясь от бутылки с водой. Ей плохо. Горло саднит и дерёт, голова кружится.       — Что с тобой? — конечно, он знает. Он, сука, прекрасно знает, что с ней и от чего её вывернуло наизнанку посреди ночи. Он, блять, всё знает, и Агата ненавидит это.       Врать нет смысла. Она никогда не врёт. Если не считать её абсолютно вымышленного образа для всех, она предельно честна. Она опирается о столешницу поясницей и складывает руки на груди. Между ними больше одного метра, но для Агаты сейчас это слишком близко.       — Я переборщила, — говорит она и ждёт, что он всё поймёт; что ей не придётся добавлять, с чем именно она переборщила. И конечно он понимает. Так быстро, что у него голова кружится от осознания происходящего.       — Ты, блять, в своём уме, Кальман? — звать по фамилии прерогатива командира. Даже не Бизона, а Бати. Слишком официально. Собственная фамилия режет слух и она морщится, — и ты так спокойно об этом говоришь? Как будто это в порядке вещей. Старший лейтенант ФСБ переборщил с транквилизаторами.       Он повышает тон. Ей хочется закрыть уши и сорваться в дикий крик, но она просто молчит. Пусть говорит всё, что хочет. По итогу, конечно, он прав. Агата Кальман — не золотая молодёжь; она сотрудник спецназа. Снайпер. Если в управлении хоть кто-то узнаёт о её пристрастии к препаратам строгой отчётности, то полетят не только звёзды с погон, но и репутация всей династии Кальман, который существует не одно десятилетие. На кону слишком много, но без таблеток у неё точно съедет крыша.       — Нет, ты же знаешь, — Агата пожимает плечами. Хочется орать, сорвать голос, но у неё нет сил. Она на ногах то еле стоит, — уже давно не в своём уме, Физик, — и зовёт не по имени. Зарывается. Она явно не намерена тут откровенничать, даже после всего, что между ними было. Они могут сколько угодно спать в одной кровати, но вскрывать старые раны по новой она ему не позволит. Так близко она к себе никого не подпускает.       Доверять по умолчанию уже как-то слишком херово получается. За пределами службы жизнь становится вообще невозможной. Настолько раскалённый между ними воздух, что лёгкие сжечь можно. Конечно, если вообще получится вдохнуть.       Агата первая нарушает затянувшуюся тишину. Делать первый шаг всегда было её любимым занятием. В ней смелости и силы больше, чем во всех остальных сотрудниках спецназа. Старые травмы ломают, ноют, но она держится. И она справится. Физик в этом уверен. Потому что сильнее человека он не видел.

***

      Прошло больше недели, как Багира находит хоть какую-то информацию по банде террористов. Кажется, они сейчас на Дальнем Востоке. Проходит целая неделя, а им всё ещё не отдают приказов. Всё ещё нет никаких распоряжений. Сейчас просто так сорваться с места не получится. Слишком всё серьёзно.       Приходится ждать. Они вынуждены сидеть целый день в управлении в ожидании подвижек. Уже даже не Пригов всё решает. Начальство над ним всем руководит. Правда, они тоже не принимают решений. Все сейчас словно в радиомолчании.       За столько лет службы они все повидали множество ублюдков. Тех, кто не побрезгует убить собственную семью ради достижения какой-то своей маниакальной цели. Радикальные методы и никаких моральных принципов. У таких людей нет близких и в них нет ничего святого. Но сейчас всё слишком затянулось. Прошло слишком много времени с первой попытки теракта. С каждым днём всё больше шансов, что попытки станут удачными. Потому что они уже убили достаточно гражданских, чтобы начать называть сложившуюся ситуацию войной.       — Мат в три хода, — говорит Агата, вставая из-за стола. У неё уже спина затекла сидеть в одном положении. Риф пристально смотрит на доску, но уловить ход её мыслей всё равно не получается. Он уже давно перестал поспевать за ней, — шах конём. Противник вынужден брать.       Миша, вслед её словам, бьет коня пешкой. Вместе с летящими с доски фигурами к чертям летят все его шансы на победу. Хотя, о какой победе идёт речь, когда твой противник — старший лейтенант Кальман.       Она прикрывает глаза и потягивается, разминая затёкшие мышцы. Говорит:       — Второй конь даёт шах. Король отходит. Слон на с3. Шах и мат.       Агата форсирует события. Как всегда. По своему обыкновению, потому что так проще контролировать ситуацию. Она точно знает, какой ход совершит противник, и в её голове уже проиграны всевозможные варианты этой партии. Всего шестьдесят четыре клетки, но сколько же комбинаций можно сыграть. В пределах шахматной доски она может всё контролировать. Здесь нет страха, нет эмоций. Холодный расчёт и не более. Идеальная стратегия. Всё зависит только от игрока и в проигрыше можно винить лишь себя.       Агата никогда не проигрывает. В лучшем случае партия может сойти вничью. Партия обречена на ничью, если за доской сидят два сильнейших соперника. И когда короли останутся без своей свиты, игра закончится.       В этой игре чёткие правила и никто не может их нарушать. Но жизнь — не шахматная доска, и тут просчитать ход соперника практически невозможно. Все они в этом мире — слепые котята, которые идут наощупь. Никакая спецтехника и спецподготовка им не поможет. У них уже от спецназа лишь одно название. Все они не первый месяц загнаны в угол и не имеют представления, как оттуда выбраться. Кажется, теперь игрой руководит их противник. И если их условно обозначить белыми и чёрными, как в шахматах, то белые совсем скоро падут. Уже начинают. Теряют фигуры, отступают. Им остаётся лишь защищаться, а инициатива нападения явно у чёрных.       — Ты сегодня с Физиком приехала, — без видимой на то причины говорит Рифанов, составляя фигуры обратно на доску. Агата стоит от него достаточно далеко, чтобы его не сокрушило ударной волной её гнева. Она щурится и усмехается.       — Пятёрка за наблюдательность, Миш. — его она всегда зовёт по имени, если они не на задании. Они же лучшие друзья. Всё ещё, кажется. Агата вообще не понимает, почему из всех этих людей у неё напряженные отношения лишь с Физиком. Наверное, потому что она сволочь, которая ожесточается, как только человек предпринимает попытки ей помочь. Да, это в её духе. Это всё объясняет.       С Рифом всё как-то по-другому. Конечно, они друзья и, наверное, он знает о ней чуть больше, чем остальные, но он не пытается её спасти. Его не было рядом, когда она по ночам просыпалась от кошмаров с застрявшим где-то в грудине криком. Он был другом в её нормальной — иллюзионной — жизни. Агату это вполне устраивало.       Партия начинается сначала. И ещё десятки партий, пока они сидят в управлении. Иногда разбавляют это тренировками, потому что сидеть на одном месте мучительно тяжело. Она может играть весь день, пока шахматы не начнут всплывать в разуме. На самом деле, ей даже доска не нужна, чтобы сыграть. Достаточно представить фигуры и мысленно передвигать их. Или это только она такая больная на голову?       — Что происходит между вами? — очень своевременный вопрос. Если бы она знала. Если бы понимала, что между ними происходит. С того дня, как Илона разбила зеркало, а Агата переборщила с дозировкой таблеток, прошла неделя. И всю эту неделю в поместье Кальман никто не живет. Мелисса предпочитает оставаться у Илоны после института, чтобы помогать раненной подруге и не пересекаться с сестрой, а Агата по каким-то непонятным для неё самой причинам до сих пор живёт у Физика. Почему-то ей так проще. Пора бы уже определиться в своих чувствах, а то какая-то неразбериха получается. Но она не может. Всё слишком сложно, как иногда говорит Мелисса.       — Миш, не думаешь, что это не твоё дело?       Даже если бы она осознавала, что именно происходит в её отношениях с Серёжей, то она бы всё равно никому ничего не рассказала. Слишком личное. Личное, потому что Агата нарушает свои принципы и трахается со своим сослуживцем. Она рушит весь свой внутренний устав и подводит Бизона. Она ведь обещала ему, что не наделает глупостей. Что между ней и Серёжей не может быть ничего серьезного. Но всё пошло не по плану.       Да, они не в отношениях. Потому что такая сволочь, как Кальман, не создана для этого. Она, наверное, никого кроме себя вообще не любит. И вроде бы любить не запрещено, не нежелательно. Говорить о своей работе она всё равно не может, а врать — не для неё. Со своими заводить отношения слишком опасно Они слишком профессиональный отряд, чтобы портить гармонию ненужными эмоциями. Агата это понимает и поэтому обрастает шипами безразличия и заносчивого характера.       — Прости, — она садится напротив него и разворачивает к себе ту сторону доски, на которой стоят чёрные фигуры; на удачу поправляет каждую и складывает руки на спинке стула, — просто мы с Бизоном думали, что у вас не слишком хорошее мнение друг у друге.       В этот момент в комнату заходит Тарасов. Агата улыбается ему ядовито и на первый ход белых отвечает пешкой на с5.       Говорит:       — Спасибо большое, что сделали мои несуществующие отношения с Мыциком достопримечательностью КТЦ, — и слишком много желчи в словах, что Боря как-то машинально открывает рот, но ни слова сказать не может, — лучше молчи, Бизон. Лучше бы в шахматы научились играть, чем обсуждать меня и Физика. Так себе тема для дружеского чаепития, не находите?       — Не заводись, Ада, — Бизон говорит спокойно, почти ласково, и плюхается на диван сбоку от девушки. Она поворачивает голову, на доску даже не смотрит. Взглядом прошивает командира. Уж ему то точно стоит держать язык за зубами. Тому, кто точно знает, что между Физиком и Адой что-то происходит. Тому, кто точно против этого чего-то, — мы же команда. Всё друг о друге знаем.       — Сам то в это веришь, командир? — отвечает с усмешкой и встаёт со своего места, вовсе выходит из комнаты. Ей сейчас не это надо. У неё нет никакого желания с кем-то ссориться или спорить. Строптивый характер сам проявляется. Она уже на подсознательном уровне такая.       В голове партия. Чёрные явно теряют темп и у белых есть все возможности удачного развития легких фигур без потерь. Агата центростремительно движется к выходу из этого проклятого здания проклятого управления и находу вытаскивает из кармана форменной рубашки сигареты.       Чёрт. Совсем не для этого она сюда возвращалась. Тогда, пять лет назад, где-то внутри ещё теплилась надежда, что всё будет хорошо. Что в Петербург она вернётся и её не сшибет комом тьмы и боли. Вот только она сама уже состоит из всего этого. Запахом скорби пропитан и этот блядский особняк, и этот город. Здесь уже не будет ничего хорошего. Агата это осознаёт, но вот путей отступления нет. Она не может просто сложить оружие и положить рапорт об увольнении на стол. Не может бросить своих в разгар войны. Потому что солдаты так не поступают. Но если выживет, если выберется из самого пекла, то обязательно уйдёт.       Шах слоном по белой диагонали. Белые не начинают контригру, они просто захватывают пространство, не дают противнику развития. Чёрные прикрываются конем.       — Ада, — режет слух. Ей хочется выплюнуть, чтобы её оставили в покое. Чтобы звали только по имени. Она не обращает внимания и продолжает курить, разбирая партию.       Белые выводят коня.       — Ты совсем оглохла? — Булатов подбегает к ней, — что опять случилось?       — А что случилось? — спину держит прямо, улыбается. И опять надевает этот панцирь, прячется ото всех. Кажется, что ничто и никто не может сокрушить Агату Кальман. А ей остаётся только поддерживать такое мнение о себе.       — На улице апрель, — и протягивает куртку девушки. Кажется, что она сама о себе уже не в состоянии позаботиться. Слишком много эмоций зарождается где-то в грудине. Так много, что ещё чуть-чуть и её грудная клетка просто разорвётся. И она ничего не успеет с этим сделать. — Если ты переживаешь из-за перевода Кота, то...       Слон перекрывает чёрную диагональ. Белым приходится отступать.       Агата стряхивает пепел под ноги и пытается осознать смысл слов.       — Ионова переводят? — говорит Агата и это выбивает весь воздух из лёгких, как удар в солнечное сплетение. Кажется, ещё немного и она точно потеряет сознание. Только его тут не хватало.       — Ты не знала? — она качает головой.       С Котом всё определенно. Они ненавидят друг друга. Ничего сложного, но ненависть тоже не самое прекрасное чувство. Оно разъедает изнутри, повреждает внутренние органы и отравляет разум. С капитаном-лейтенантом не складывается с самого начала. С тех времён, когда в отряде был только он и Физик. Пять лет назад к ним присоединилась сама Ада и вернулся Бизон. Лидерство отдано ему, но Кот слишком часто пытался подсидеть сослуживца. Самовлюбленный самодур, коих много. Слишком много эмоций для профессионального бойца спецподразделения. А потом его перевели в другой филиал и ей стало легче дышать.       Сейчас тяжёлая ситуация. Военное положение. И головой Агата понимает, почему его переводят в Северный филиал. Но понимать ничего не хочется. Хочется наорать на Батю. Но она лишь бросает окурок в мусорку и смотрит на командира.       Говорит спокойно-размеренно:       — Ладно, — и улыбается, — пойдём в здание, на улице ведь апрель, — несколько шутливо возвращает ему его же слова.       Шах ферзём. Агата прикрывает тылы и форсирует следующий ход чёрных. Им некуда идти. Эта партия почти закончена. Белые вынуждают противника прикрыться пешкой и обрекают вражеского короля на мат.       Агата закрывается. Ничего не говорит, когда заходит в комнату, и как-то слишком спокойно смотрит на Тарасова. Она не хочет скандалов и не хочет разбирательств. Ей надо, чтобы все закрыли свои рты. Она может добиться этого и без слов.       Она выигрывает партию в своей голове. Выигрывает эту комбинацию и, черт возьми, она уверена, что выиграет любую другую. Потому что Агата блестяще подчиняет себе эти шестьдесят четыре клетки. Потому что она контролирует этот мир, где чёрные и белые ведут ожесточенный бой. И, наверняка, если её спросят, она ответит, что в этом точном, стратегически слаженном бое не так много смысла, как кажется с самого начала. Потому что когда падёт один из королей, оба цвета всё равно окажутся в одной коробке.