eighteen

чонгуку восемнадцать и ему кажется, что хён не взаимен. одновременно так рвёт душу то, как его горячие пальцы скользят по бедру чонгука под партой. у чимина руки особенные. чонгук бы каждый палец расцеловал, каждую складочку бы заучил вплоть до шероховатостей, а после рассказывал бы о них чимину на ухо в три ночи, прижимая его тело к своей груди. знать бы только, что он не ударит в грудь своей отчуждённостью. он через ткань джинс чувствует подушечки пальцев чимина и словно может с точностью определить силу, с которой он давит на бедро, опускаясь к колену, а после заводит руку к внутренней стороне бедра, записывая химические формулы в тетрадь другой. чонгука раздражает. до ужаса раздражает неопределённость, но он ни за что не остановит чимина. потому что это ч и м и н. парень, из-за которого у чонгука срывает катушку. парень, из-за которого чонгук обнуляет все свои внутренние счета. ровно по линии шва на джинсах его рука проходится вверх, чонгук сводит колени, безмолвно давая понять: «нет». (нет, остановись и дай мне понять чего ты хочешь) но чимин сжимает бедро сильнее, до боли, использует силу, и чонгук слушается. поддаётся, позволяет. снова. потому что ч и м и н. это более, чем достаточно развёрнутый аргумент. пальцы смыкаются на ширинке, и чонгук закрывает глаза. прикусывает губу. он возбуждается, но ему это не на руку. он возбуждается, и чимин это чувствует рукой. чонгук откидывает ручку на парту и плавно опускает ладонь на руку чимина. нежно оглаживает суставы, сплетает пальцы, чувствует небольшие, но не остающиеся без внимания шрамы - следы с детства, когда чимин вёл велосипед в дождь, под раскаты грома. чонгук на багажнике. доверие: чонгук обхватывал его руками, прижимался грудью к спине и утыкался детскими губами в шею, вот так же прикрывая глаза, только от страха. от страха за чимина. потому что он вёл ровно в яму, где повредил руку до степени оставшихся шрамов, которую чонгук залечивал уже после наложения швов. своими детскими руками оберегая от осложнений, перематывая неумело бинтом где-то за школой, когда чимин не ценил, не выдерживал и дрался с мальчишками, до крови разрывая еще неснятые швы. чонгук был рядом всегда. его маленькое плечо всегда было где-то поблизости, не более, чем в десяти метрах от «мальчика с неугомонным характером». чонгук был рядом всегда не только с бинтом в рюкзаке, но и с таким неправильным чувством для ребёнка в сердце, какое носил с собой, и которое внутри становилось всё тяжелее. теперь взрослый чонгук гладит руку чимина под партой, останавливая его, уже .парня с неугомонным характером. и теперь чонгук возбуждён. словно, да, посмотри, я вырос, но я всё ещё желаю видеть любовь в твоих глазах. как желал и тогда, когда нам было по десять. чонгук ждёт чимина после урока на крыше. его волосы треплет ветер с моря неподалёку, и он сдирает заусенцы с пальцев до крови. ждёт чимина потому что ждал всегда. ждал, когда тот отпустит эмоции, когда остынет, когда вновь получит раны, чтобы чонгук залатал их. перед ним вид на пусан, вид на необъятное синее море, где поселились чайки, но весь его мир сейчас стоит за спиной и поджигает очередную сигарету жёлтой зажигалкой. чонгука распирает от несправедливости: его волосы растрепал до невозможности ветер, а язычок дешёвой зажигалки так и остался не тронутым, и чимин без проблем травит лёгкие снова. чонгук приближается к нему. кусает свои губы, по-прежнему срывает заусенцы на пальцах и становится вплотную так, чтобы половину едкого дыма забрать себе. чтобы чимину меньше. прижимается своим лбом к его и накрывает подрагивающей ладонью тёплую щёку. чимин закрывает глаза. чонгук тоже. - что скажешь? - вполголоса спрашивает чонгук. - я не знал во что перерастёт наша дружба, а теперь я поступаю как мудак, - чимин медленно поднимает руку и скользит совсем без подтекста по бедру чонгука, останавливаясь где-то на уровне талии. с закрытыми глазами говорить гораздо проще. даже стоя вплотную друг к другу, касаясь и обмениваясь между собой одним отравленным воздухом на двоих, всё же - с закрытыми глазами говорить гораздо проще. может в двадцать пять уже легче открыть глаза и сказать прямо, может в тридцать и вовсе это не нужно, но когда тебе восемнадцать, ты просто боишься посмотреть в глаза и прочитать прямым текстом ответ на любой волнующий тебя вопрос. потому что хрупок. потому что не знаешь, сможешь ли ты вытащить из себя тот кусок стекла, если он застрянет где-то посередине тебя в случае, если ответ, который увидишь, смотря в глаза, окажется неудовлетворяющим твои желания. - я возбуждён. - у чонгука подкашиваются ноги от сказанных слов, и он прижимается ближе к парню, оглаживая его щёку нежно. - я тоже. - чонгук ощущает бедром. - насколько правильно будет сделать это? - а насколько правильно любить тебя, чонгук, и причинять тебе боль, убегая от чувств? чонгук к нему льнёт. переминает нежно его губы и поглаживает шею свободной рукой. он хмурится, целует будто бы изучающе, по-прежнему болея изнутри. чимин отвечает на поцелуй и бросает окурок на бетон. чонгук хотел бы, чтобы это была последняя сигарета. - уйдём с последнего урока. у меня дома никого.

***

чонгук хотел бы, чтобы это была последняя сигарета, но он ошибается. всё изменилось. с того вечера всё изменилось. чонгука тронули нежностью, и он загорелся. в чимина вдохнули любовь, но он искрится изнутри, как оборванный провод. чонгук придерживает его голову аккуратно, минимальными, нежными движениями касается повреждённого виска, аккуратно касается горячими губами и лечит. снимает боль лучше любого обезболивающего и защищает лучше любого пластыря. на крыше школы никого, как и всегда. никого, как всегда, кроме двух тянущихся навстречу друг другу силуэта. вот уже одиннадцатый год подряд с открытыми нараспашку душами и ветровками они приходят сюда и пытаются согреть друга друга, дотянуться и оборвать все неисправимые провода, которые препятствуют двум рукам соединиться. - ну зачем ты делаешь это? - шепчет чонгук, вторую руку аккуратно опуская на холодную шею, покрывшуюся мурашками. шепчет с чувством сожаления, с чувством вины и невыносимой тягой к груди этого парня с неугомонным характером. - он заслужил. чимин сжимает кулаки. на суставах содрана до крови кожа, и ему плевать, что переломанная вдоль и поперёк однажды в детстве рука вновь истошно вопит болью. чонгук опускает к ней свою руку помощи вновь и поднимает глаза на разбитую в уголке рта губу. чимин замкнулся, потерпел крушение, он сдал позиции в мужском туалете на третьем этаже школы, нарушил обещание больше не подвергать себя опасности. но когда ублюдская ухмылка одноклассника резанула ему вдоль сердца, он надломился. «чонгук, а ты только паку отсасываешь? или мне тоже сможешь? но учти, я люблю поглубже» у чимина сорвало тормоза. у чимина забрали подушку безопасности. он вскипел, сдирая кожу со сломанной руки в шрамах о лицо чёртового ублюдка, из паршивого рта которого вылетело имя парня, которого сейчас переполняет давящее чувство вины перед чимином, чувство тянущей боли за каждую повреждённую клетку кожи на его теле. имя парня, который сейчас так старательно прячет от него свои наполненные пеленой слёз глаза, мимолётно смахивая капли рукавом рубашки. чимин бы за него переломал любого. и он бы переломал сегодня в туалете, если бы не сильные руки чонгука, что оттаскивали полчаса назад чимина в ярости. что нежно прижимали к своей груди, даже когда стоило применить болючую силу нет, чонгук не может больно к чимину. чонгук к чимину всем, чем угодно, но не болью. старший шарит в кармане менее травмированной рукой, сквозь зубы пропускает морозный воздух и достаёт пачку сигарет, в которой спрятана та самая жёлтая зажигалка. достаёт её из пачки и сдирает с неё нервно этикетку. он тихо шипит, когда повреждённым слоем кожи цепляется за ткань джинс. - из-за меня у тебя будут проблемы, - чонгука трясёт от холода и не только. срывается дождь и капает на бетон, что застилает крышу. чонгук цепляется за края своей рубашки, которая не греет, сушит губы, вдыхая холод внутрь, и тысячу раз бьёт мысленно себя по лицу, отстраняясь от чимина. он делает несколько шагов назад и пытается сделать всё, чтобы растущее чувство вины внутри растворилось, - я поговорю с директором, чимин, я поговорю с родителями, я поговорю даже с ним, я обещаю, тебя не тронут, чимин, я.. чонгук повышает голос и пытается вдохнуть как можно больше воздуха. пачка сигарет и зажигалка тонет в пыли под ногами, когда чимин их отпускает. он касается губами губ чонгука сначала аккуратно, в уголке. цепляет нежно за подбородок прохладными пальцами, скользит ниже и за плечи прижимает к себе, когда чонгук все ещё пытается отстраниться, словно бы не заслуживает этого поцелуя сейчас. в губы отдаются током неразборчивые его слова, которые чимин игнорирует, сглатывает, одновременно поглаживая кровоточащей рукой по волосам успокаивающе. защищающе. ладони чонгука прижаты к его груди будто бы в обороне, в отстранении от себя, а после тело самостоятельно прижимается. вновь позволяет, вновь поддаётся. потому что ч и м и н. он чувствует солёный привкус, а после мягко отстряняется от губ и так же, как и в тот вечер сделал чонгук, прижимается своим лбом к его, ловя взглядом мокрые ресницы напротив. прижаться вот так - как жест чёртовых неразлучников. - даже не думай об этом. не думай ни о чём, когда я рядом, ты слышишь меня, чонгук? чонгука уносит в детство. где подножка мальчика с параллельного глаза, разбитый нос и содранные об асфальт детские ладони в падении. чонгук никогда не признавался, но мальчик с неугомонным характером хватал за плечо и без лишних слов задавал лишь один вопрос: «кто?». чонгук никогда не признавался, но чимина было уже не остановить. вероятно, ему каждый такой раз плевать на то, что скажут родители, что скажут учителя и друзья, важнее всего осудит ли его мир или простит, прижимая к себе. и как бы ни было тяжело, каждый раз прижимает. этот дрожащий от холода, с мокрыми от дождя прядями волос и большими глазами, полных бесповоротной любви к нему м и р. чонгук держит его за раненную руку, сломанные кости которой сейчас отвратительно ноют. - уйдём и сегодня с урока, только теперь ко мне. я обработаю твои раны, зафиксирую руку и.. - чонгук поднимает глаза, от взгляда чимина сводит пальцы - останься сегодня у меня. родителей не будет ещё неделю, - и вновь опускает глаза, вдыхая побольше воздуха в лёгкие. пачка сигарет чимина под ногами отсырела, забилась в пыли и отравилась собой же. чимина в солнечное сплетение бьёт мысль о том, что эта зависимость ничто по сравнению с тем, как его тянет к чонгуку. и если сегодня ночью губы напротив под грохот дождя за окном будут греть его кожу, чимин клянётся, он растворится в этой зависимости окончательно. всё меняется. неизменным остаётся одно: у чимина на руке с детства шрамы, за которые чонгук в ответе до самого конца.

***

чонгук обнажёнными лопатками чувствует простынь рано утром. мышцы в истоме тянет после нежности ночи, после сильных рук чимина и порой не самых удобных поз. кожа пальцев перекликалась с пластырями на коже чимина, которые чонгук аккуратно клеил на поражённые места его лица, опустившись между его разведёнными ногами на колени. у чимина сводило бёдра, когда шероховатостью пальцев ломанной руки он вытирал слюну с его губ после. чонгук брал глубоко. настолько, насколько хотел сделать чимину хорошо. по десятибальной шкале на все двести без опыта за плечами. он сжимал его бёдра, растирая плотную ткань джинс по коже на внутренней стороне, где этой же ночью от его же пальцев, но уже без джинс, остались намёки на красно-синие отметины, образовавшиеся в нетерпении к близости: кожа к коже. пальцы на затылке оттягивали аккуратно волосы. мягкие прогибы в спине и краешки зубов, касающиеся ямочек на пояснице. сплетённые пальцы и влажные скользящие ладони по простыни. а после ласковый шёпот в уши и небрежное «люблю» куда-то в ключицы перед сном. а теперь чонгук холодным утром чувствует лопатками простынь и опустошённый, но одновременно наполненный искажением взгляд вернувшегося внезапно отца, стоящего в дверном проёме спальни чонгука. взгляд отца, который режет без ножа и крови обнажённую смуглую спину спящего чимина, удерживающего его сына в крепких объятиях. отец узнаёт его по шрамам на руке. да, тот самый мальчик с неугомонным характером, за которым его сын по пятам. из которого его сын соткан вплоть до хромосомного набора. в которого его сын бесповоротно и до стяжек на сердце. чимин уходит пару часов спустя. молча. потому что уже знал, потому что сделал бы только хуже. на раскалённое после ночи тело он надевает школьную рубашку, что так скоро была сдёрнута с его плеч накануне. чонгук, свесив ноги с кровати, скользит взглядом по обнажённому торсу, по ровной руке к той, что в шрамах, а на суставах содрана кожа после последней драки. чимин в свете утра со спутанными волосами выглядит как его самая настоящая любовь и чонгук не сопротивляется. потому что правда. та самая правда, что не режет глаза. он целует его в поражённый уголок губ и отпускает, зная, что на кухне, сложив руки в замок, ожидает отец. чонгуку тяжело дышать. чимина из него не выбить никакими кулаками - слишком слабо, слишком неподходящее оружие. чимин уходит бесшумно, чонгук спускается со второго этажа, пошатываясь, набирая воздух в лёгкие, повторяя в голове: «чимина из меня не выбить никакими кулаками». . две недели - это четырнадцать дней. четырнадцатый день, не включая выходных, чонгук не появляется в школе. четырнадцатый день всего лишь один курящий силуэт на крыше школы и последнее сообщение от чонгука, что корябает чиминову грудь изнутри, которая нараспашку открыта для ноябрьского ветра. jk: «всё в порядке. пока мы не можем видеться. так надо» а после пропадает с радаров окончательно. чимин курит в два раза больше, является к дому чонгука каждый вечер и пачкает свои кроссовки на мокром асфальте, вглядываясь в зашторенное окно спальни чонгука. и снова курит: у него не горит свет. так много и тяжело курит, что лёгкие будто бы уже не вывозят. но на самом деле не вывозит и сам чимин. лужи у дома чонгука поздно вечером уже устали отзеркаливать его силуэт и яркую жёлтую зажигалку. стул в школе рядом с ним тошно придвинут к парте: в очередной раз его никто не отодвинет. никто не усмирит неугомонного зверя внутри чимина, а шрамы всё чаще ноют. на крыше сносит шифер. чимин притопчет его ногой. в пусане стояли дожди вот уже четырнадцатый день. после ночи нежности, после ночи, когда руки и на миллиметр не сходили с кожи друг друга, после кислорода, что качал чонгук в чимина. после всего этого сейчас он словно подстреленное животное, потерявшееся, отбившееся от своих, за кем следовало всю свою жизнь по пятам. обливаясь кипятком в душе после холодного ветра, чимину болезненно врезается в голову детство. ледяные волны и десятилетий чонгук, чья рука карабкается по только что зажитой (незаживающей никогда) руке чимина. по пояс он увяз в синей волнующейся воде моря в шторм. сорвался, оступился с мостика в полметра и лишь мазнул с тихим стоном по скрипучей куртке мальчика с неугомонным характером, падая в воду. одежда намокла и всё сильнее тянула книзу невзрослое тело не умеющего плавать чонгука. солёная вода хлестала не только по его лицу, но и по горлу, затекая в носоглотку, адски раздражая рецепторы. с головой поникнув в штормовые волны, он чувствует судорожно пальцы, а после всю уверенную ладонь. то был чимин, чьи детские наивные глаза умоляли чонгука не оставлять его одного во что бы то тому не стало. чимин стонет от боли в руке, что после перелома тянет на себя нагрузку в целого человека. он ложится на мостик грудью и свободной рукой хватается за куртку на его плече, когда чонгук теряет от переохлаждения сознание. так отчаянно для ребёнка чимин вытягивает это тельце, что чуть больше него самого, на мостик. и так отчаянно после всего этого смотрит в глаза его отцу и матери в больнице, стоя в коридоре вновь с гипсом на руке: кость не срослась. шумные разговоры между родителями мальчиков за стенами палаты чонгука, и чимин, что в бликах через стекло находит его спящее детское лицо, вновь мысленно умоляю не оставлять его одного. «я предупреждаю вас, господин пак, после этого случая особенно. если ваш сын ещё хоть на метр приблизится к нашему чонгуку, у вас будут проблемы.» только не учли одного: чонгук к чимину пришит невидимыми ядерными нитями, ровно так же, как и наоборот. а теперь чонгук исчез с его радаров так, будто тогда слова родителей пришли в действие и все восемь лет после были его чёртовой больной фантазией. и чимин всё больше уверен в том, что если бы чонгук отпустил тогда его руку, он бы непременно упал в ледяную воду с ним.

***

три недели - это двадцать один день. двадцать первый день на крыше школы лишь один курящий силуэт. чимин посещает школу, в ноябрьских заморозках промерзает насквозь в вагонах метро, возвращаясь поздно от дома чонгука - свет в окне его спальни по-прежнему не горит. но как горит у чимина внутри знает только он сам. и, наконец, красит волосы в рыжий. перед уроком вторая выкуренная пачка сигарет летит в урну. чимин растирает уже наполовину затянувшиеся трещинки после драки на суставах правой рукой - отвратительно ноют, и практически игнорирует школьную форму, надевая поверх строгой рубашки чёрную толстовку. а после делает шаг наверх. ступенька за ступенькой, минуя шумные коридоры, пропуская звонок, призывающий к уроку: чимин уже ничего не слышит. толкает тяжёлую дверь рукой - ветер заставляет вдохнуть себя в лёгкие, и чимин хмурится от такого резкого потока холодного воздуха, глазами находясь в поиске. у него перед глазами, казалось бы, целый мир - море, небольшой туман устилает высотки, но внешний мир обнуляется, потому что поодаль каштановые волосы, что на концах чуть завились, синяя ветровка и эти ровные широкие плечи - вот он, мир. ч-о-н-г-у-к. в шесть букв чимина прошибает. чонгук поворачивается, смотрит. и расстояние в пару метров чимину кажется непреодолимо долгим. до тех пор, пока не подходит ровно настолько, что может разглядеть трещинки на губах чонгука. он выглядит невероятно. эти волнистые, чуть отросшие волосы, розовые тонкие губы, родинка под ними - чимин её целовал так бережно. прошло сто или тысячи лет. прошло две мировые войны. ровно столько стоили три недели. чонгук смотрит внутрь чимина, последний этого не отрицает, но и не признаёт. лишь наблюдает за тем, как губы напротив слегка приоткрываются. - придурок, - он резко толкает чонгука в грудь, тот шатается. он вдыхает мороз. - чимин, - чонгук хватает холодные руки, подушечками пальцев чувствует естественные неровности шрамов, лёгкую судорожную дрожь где-то внутри. чувствует волнение, обиду и невыносимую тягу, - чимин, - нежно повторяет, когда тот продолжает толкать в чувственную грудь. так нежно пять букв имени слетают с его губ. так нежно жмут к себе. - ты придурок, чонгук. ты просто идиот. три недели. три недели я буквально - - заткнись. - у чонгука катушки не хватает на терпение. влажные губы врезаются друг в друга, вживляются в обыденную структуру кожи и разъедают себя взаимно подобно кислоте. рука скользит к талии. а левая рука чимина, исписанная шрамами, соединяется с горячей шеей чонгука, накрывая родинку на ней. и если у чимина прошло за три недели две мировые, у чонгука - весь апокалипсис. . мало кто знает о том, что помимо крыши есть ещё одно место, где каждый учебный год лишь два тянущихся друг к другу силуэта - спортзал с баскетбольным кольцом. спортзал с заложенным ходом, не подходящий для школы по технике безопасности. подходящий лишь для двух. всё тянется с детства, не так ли? мальчик с неугомонным характером с только что наложенными швами бросает в корзину баскетбольный мяч, а его десятилетний мир с содранными коленями после падения на велосипеде в чёрных шортах сидя на прорезиненном полу лишь наблюдает. чонгук. его имя в шесть букв. чимин. его имя в пять. каждый продолжение друг друга плюс-минус ровно на одну букву. а теперь два мира врываются со скрипучим звуком в этот огромный, никому, кроме них двоих ненужный спортзал, целуясь так отчаянно. чимин хватается за чонгуковы плечи, чонгук куда-то за его бёдра и всё превращается в неразборчивый ход действий. ноги путаются, влажные звуки поцелуев усиливаются - расползаются по стенам, ползут к высокому потолку с такой силой, что способны вызвать на себя атаку эхо. они падают на прорезиненный пол, ровно посередине целого зала с трибунами. огненные волосы чимина ореолом над его головой выстилаются, он забирается обледеневшими пальцами под его ветровку сзади, ощущает позвонки, прижимает к себе ближе, печатая его губами на себе штампы. - сделаем это здесь? - чимин впервые не верит в свою исходную слабость перед нежностью чонгука. не выстаивает, выгибается в спине, когда чонгук поднимает футболку, выдергивает рубашку из-под ремня чёрных джинс и касается губами чувствительной кожи, - с-сделаем это здесь? - уже более нетерпеливо спрашивает чимин, желая немедленно услышать верное "да", хмуря брови и теряя надежду увлажнить пересохшие губы языком. - сделаем это здесь, - чонгук отвечает, целуя чуть ниже пупка. ненавидит его толстовку и только когда на долю секунду возвращается в сознание замечает, что толстовка не чимина. толстовка его же, оставленная где-то на кресле в спальне чимина месяц назад. чимин открывает глаза, встречается со взглядом чонгука. - я ждал. - настолько? - чонгук. - чимин убедительно стреляет глазами. иногда плевать. и чонгук продолжает ненавидеть теперь уже свою толстовку, минуя этой плотной тканью чиминовы плечи, распахивает рубашку, не ловя звука отлетевшей маленькой пуговицы от неё. а после чувствует встречные дрожащие хронически пальцы на обнажённых лопатках, которыми ощущают под собой уже в следующую секунду успевший нагреться от чимина пол. чимин скользит ниже по груди чонгука влажными от слюны пальцами, проходится по выпирающим, напряжённым от происходящего мышцам, касается языком набухающих сосков и, пока пальцы скользят к ремню, оттягивают плотные джинсы, обнажая дорожку волос от пупка и ниже, он обводит круг вокруг него, прикусывая распаренную кожу рядом. чонгук опускает руку на затылок чимина на вдохе. - ещё ниже, - чонгук задыхается. - пожалуйста, - так нежно и одновременно до свода в костях беспощадно. чимина клинит. чимина ведёт. и он оттягивает резинку нижнего белья, удерживая её где-то за поясницей, чуть приспускает, зацеловывая каждый участок, заставляя блестеть от прохладной слюны тонкую кожу. избавившись от джинс, пальцами травмированной руки он проходится по внутренней стороне бедра чонгука, приподнимая и закидывая себе на плечо длинную ногу, опускаясь на пол корпусом и сдирая на локтях тонкий слой кожи. он ласкает его языком медленно, срываясь на собственное нетерпение овладеть им всем и одновременно тормозя так, что чонгук бьётся затылком о пол в изгибах. чимин сжимает его бёдра, надавливая на тазовые косточки, притягивая к своему лицу тело. губы увязли в слюне, он выдыхает горячим воздухом на чувствительную область и берёт в последний раз почти полностью, так глубоко, что у чонгука темнеет в глазах на секунду. чимин задерживает дыхание, чувствует лёгкую пульсацию горячей плоти внутренней поверхностью щёк, что нежно ласкает чувствительную кожу чонгука. а после отпускает с характерным звуком - у чонгука сносит крышу. чимин не даёт кончить, но доводит до существенного порога. глаза в потолок. чимину бы его всего. сполна. поэтому с помощью ловкости рук он может лицезреть этот изгиб спины, светлой кожи, а также разъярённого возбуждения. чонгук подбородком касается чуть шершавого пола, протягивает руку вперёд и принимает в себя по очереди влажные пальцы чимина, надрывая грудную клетку. чимин усвоил за те два запоминающихся раза: чонгук до невозможности чувствителен и чонгука можно растягивать часами. раз. чимин надавливает на стенки, разводя пальцы в стороны. два. теряясь во внутренних испаринах и желаниях, срывает заусенец на пальце до крови, расстегивая ширинку собственных джинс. оглаживает покрывшиеся мурашками ягодицы. три. наклоняется над млеющим телом и пальцами ведёт от напряжённого плеча, к локтю, по предплечью и накрывает пальцы (словно, я с тобой, я здесь), заполняя чонгука собой, не оставляя и единого сантиметра. три. чонгука накрывает. чимина следом за ним. сорванный стон отталкивается от широких стен и с высокого потолка падает на них же чем-то приторно сладким. чимин проник на всю длину. расцеловывая область за ухом чонгука, он медленно вживляется в каждую существующую клетку его тела, делая резкие толчки где-то в конце. размеренно, тягуче, но так до абсурда несдержанно. у чимина есть оправдание: он не видел его две мировые. чонгук выпускает его имя из губ, приподнимает голову, когда тот облизывает его серебряную серьгу на хряще, хватается зубами за кожу и прижигает языком. чонгук разводит ноги шире, поддаётся бёдрами назад, на долю секунду в нетерпении опережая движения его человека. чимин его сжимает в руках, как своё самое сокровенное, что только могут иметь люди. он на его распаренной коже оставляет красно-синие крапинки, что через пару дней расползутся жёлтым пятном, напоминая о том, как его мир судорожно сводил лопатки, двигаясь навстречу неугомонным бёдрам. как его ягодицы упирались в тазовые косточки на теле чимина, растирая по коже что-то на ощупь влажное, тягучее. как выводил значения на пульсирующих зонах на шее своего мира, перевернув красивым лицом своего мальчика к себе, нависая сверху, до хруста в сломанной руке проникая в него на всю катушку так, чтобы свою в голове сорвало к чертям. потому что чонгук такой красивый сейчас. такой молодой и горячий под ним. с раскрасневшимися щеками, неумолимо его желающим. такой до невозможности чувствительный к каждым движениям - даже самым минимальным, от которых стонал куда-то в сгиб между ключицей и нижней челюстью чимина. такой до скованности в перегородках сердца е г о - об этом из всех возможных щелей этого спортзала должны узнать все без исключения. чимин в его волосами пальцами, смачивая соски так, чтобы слюна холодящей дорожкой не докатывалась до рёбер и высыхала. - я на пределе, - всё, что выдыхает из себя чонгук, увязнув в глубоком поцелуе, сжимая в кулаке рыжие волосы на затылке. чимин кончает наравне с чонгуком, испачкав свой живот и чонгукову грудь. пол кажется таким ледяным. горячая кожа готова лопаться от контрастов. между ледяным полом и до невозможности раскалённой грудью чонгука, к которой он прижимается, разряжая воздух сорванным дыханием. их рёбра стремительно бьются друг о друга. посередине этого огромного зала. где-то в правом крыле школы два разгорячённых восемнадцатилетних тела. два мира. два смысла. но одна целая причина. и непоколебимая страсть из тяжёлого металла сложенная в первую до оглушения нетерпимую, чистую любовь. у чимина пульсируют от перевозбуждения шрамы, сводит кости. у чонгука горят на теле отметины. они тянутся к рукам друг друга и медленно сплетают пальцы, всматриваясь в высокий белый потолок над ними. чонгук чувствует знакомые неровности пальцами на коже чимина. - чимин, отец.. - не говори мне. чонгук не чувствует искусанных губ. молчит, дышит всё ещё неровно. закрывает глаза, сжимая ломанную руку своего мира сильнее. всё тянется с детства, не так ли? десятилетний чимин. добрая медсестра, впускающая тихонько в палату. чонгук где-то под слоями глубокого снотворного. чимин берёт его руку в свою, не загипсованную, и смотрит в спящее лицо. тонкие детские губы, пушистые ресницы, родинка под губой. - чонгук, если ты проснёшься, если не оставишь, у нас будет много времени. много времени, чтобы провести его вместе. - молчит, вдыхает, - ты мне нужен, слышишь? - детский его голос дрожит.

***

всё меняется. чимин перекупает у кого-то старенький жёлтый мопед и перекрашивает его в тёмно-синий. по вечерам оранжевый закат на кваналли льёт в синее море свой оттенок и этот старенький «друг» идеально вписывается в атмосферу, когда на часах 19:00, в пусане май, на чонгуке белая футболка, которая развивается на ветру, впуская тёплый морской воздух гулять по телу, задевая чувствительные области. на чонгуке эта футболка и малиновый след от губ чимина на ключице. а последний, натянувший на перевозбуждённое тело после контакта свой чёрный лонгслив с «busan 01» на спине, попивает колу, пальцами ломанной руки лаская чонгуковы рёбра под тканью одежды. покрасневшие щёки, солнце уходит в море, начинающийся шторм с тёплым ветром - им по восемнадцать. - что мы будем делать дальше? дальше, когда закончится школа. - спрашивает тихо чонгук, прикрывая глаза от тёплых лучей и жмуриться, когда волосы падают на глаза. чимин смотрит на него. в закатном солнце кожа его лица светится, золотистым отблеском падая на губы чонгука. он молчит. - а если разъездимся? что будет, если не поступим в один город? - вопросом на вопрос чимин выдаёт переживания. - ты должен поступить в сеул. - если без тебя, то не должен. - это твоя мечта, чимин. - чонгук поднимается и опирается локтём о песок, хмуря брови. - да плевал я на это мечту, если она без тебя, чонгук! - чимин повышает голос. чувствует жар. чонгук не понимает насколько чимин в него. не осознает всей величины. не осознает всей глубины потому что грёбанную бесконечность не вложить в человеческий мозг. не утрамбовать её словно порох в патроне. не утрамбовать, но любовь выстреливает. воцарилась тишина, если не считать усиливающегося шторма. - чимин. отец собирается отправить меня... - не говори. - чимин отворачивается от своего мира, ловя пощёчину ветра в лицо. - в сиэтл. - договаривает и задыхается от кома в горле. но в чимина не выстреливает. он остаётся в этой реальности один, у розовых волн с выкрашенными в рыжий цвет волосами. он в голове строит траектории с чёрным пунктиром по карте мира. вот изувеченный островок, вот пусан, вот местечко, где была сломана рука, вот этот мостик, с которого чонгук нырнул в ледяную воду. вот крыша школы и первый поцелуй, и левое крыло здания со спортзалом, где близость горячее солнца. а вот чонгуково окно, спальня, где предрассветный свет гулял меж рёбер и прикосновения кожа к коже отдавались током в нервные окончания. вот песочница недалеко от дома чимина, где в семь он защищал чонгука с разбитым носом, а вот кваналли, где восемнадцатилетний чонгук с розовыми губами. где все пути ведут к нему одному. и этот грёбанный сиэтл не найден в душевной карте воспоминаний чимина. этот сиэтл - мёртвая точка. точка неведения его мира, имя которого в шесть впечатлительно обнажённых букв. чимин уезжает с этого пляжа один, не позволяя чонгуку объясниться, высказаться. сказать, что, нет, чимин, я боролся за нас ровно так же, как боролся и ты. я боролся против этой пытливой любви и заботы своего отца. против его сжатых передо мной кулаков. и я так старательно скрывал в твоём нетерпении овладеть мной свои посиневшие рёбра от рук отца. не так важно, что о зубы разбилась моя щека внутри и залила мой рот кровью. гораздо важнее, что окончательное решение отца резануло во мне стеклом изнутри, когда он увеличивал будущее расстояние между нами. и когда я пропал, чимин, он делал это снова и снова, когда только ты появлялся в окне моего дома. я ненавижу его. но вовсе не сломлен. не сломлен всегда тогда, когда чувствую твою руку в своей. потому что сам её латал. а ты грел своими тревожными чувствами, не признаваясь себе в том, что между нами все эти одиннадцать лет было гораздо больше, чем принцип спасения друг друга. и я боролся. молчал. только потому что хотел больше времени для нас, чимин. чонгук кусает щёку изнутри. ветер злится. бьёт его по щекам. по обнажённым рукам. оранжевый закат застилают синие тучи. чимину уже холодно без него. чимин не верит, но цифры расстояния, километры режут своими острыми углами его кожу. он всю ночь будет раздирать ладони в кровь о шершавый баскетбольный мяч на сырой площадке. сегодня будет дождь. холод врежется тугими верёвками в кожу. чонгук знает, что дома ждёт отец. . четыре недели это ровно двадцать восемь дней. двадцать восемь дней чонгук не касался чимина. если не считать быстрых, смазанных прикосновений в шумном людном потоке в коридоре школы между уроками и колено о колено под партой, что едва ли соприкасались. за двадцать восемь дней чонгук заметил: чимин перешёл на другие сигареты и расчесал руку в области шрамов. попытки заговорить терялись в глухих улицах, когда чонгук на расстоянии нескольких метров провожал чимина домой. но всегда бился о тяжёлый взгляд, когда голова последнего поворачивалась и глаза впивались с острыми словами о желании остаться с ним. не оставлять ни за что на свете, но уйти прямо сейчас. в грудь чонгука проникала детская рука, хватала за рёбра, как за решётку, опору, выбивала его из глубокого сна в детстве после падения в ледяную воду. палата. детский голос чимина. его дрожащие пальцы руки в гипсе. чонгук слышал всё. и то, как отец выводил чимина из палаты, прося больше не вредить его сыну. но чонгуку на расстоянии в пару метров очень нужен чимин. чонгуку нужен чимин. точка. занавес. но тот парень с неугомонным характером поражён расстоянием в тысячи несказанных слов и чонгук разрывает нежную кожу губ в терзании не потерять его. . - волнуешься, милый? - женские руки вяжут галстук. чонгуку не по себе. он сдал экзамены, сегодня выпускной, его мать перед ним в нежно-розовом платье на две головы ниже него. ему восемнадцать, он влюблён в парня с неугомонным характером. и сейчас не может поверить, что в этот день он не чувствует его руки в своей, - чонгук? - нет. нет. мам, я сам, спасибо. - чонгук нежно накрывает её руку, а после охватывает пальцами ткань галстука и смотрится в зеркало. «без него?» - спрашивает он у отражения и поправляет объёмные волосы. ведь даже в самой кромешной темноте, пробираясь через баррикады кирпичных построек этого города, он был рядом. в его затуманенных мыслях он был рядом. - нет, - отвечает сухо чонгук отражению вслух. в школьном зале пахнет персиковыми духами девушек и приторным запахом лака для волос. вручение аттестатов, медали и взрыв хлопушек. чонгук не находит в толпе своего человека и в груди меркнет. в руках аттестат мазолит пальцы, поцелуй матери в щёку расползается по коже. галстук на шее душит. неужели без него? где его носит, когда у них остаются считанные часы? где носит человека, без которого 'сломаться нельзя выжить'. и где поставить эту осточертевшую запятую? у чонгука без него не выходит. под презрительный взгляд отца. под нежность маминых рук. под своё гуляющее чувство необходимости, идя по красной ниточке, чонгук стреляет пару сигарет и зажигалку у отзывчивого тэхёна из параллельного класса. начать курить сейчас - самое благоразумное действие, чтобы когда-то сказать о том, что закурил ещё в школе. чтобы придать этому действию весомое оправдание. на улице темно и июльские звёзды крапинками врезаются во взгляд чонгука, когда он открывает дверь на крышу, расстёгивая пиджак и ныряя рукой в карманы брюк, ещё по дороге сюда преждевременно ослабив хватку галстука. он подходит вплотную к бетонной перекладине. вдыхая ночной пусан, отблески волн вдалеке, он щёлкает зажигалкой, пытаясь поджечь непослушную сигарету. нервничает, судорожно впуская пальцы в волосы. он всего лишь девственник в этом пагубном никотиновом деле и, задержав сигарету меж губ, расправляет грудь перед затяжкой. но прохладные пальцы ломают сигарету у его губ так умело, так уверенно. чонгук спиной чувствует его грудь, глаза спускаются к шрамам на руке. 'сломаться нельзя, выжить' - ты с ума сошёл, чонгук? - вопрос вырывается из пухлых губ, врезается в кожу шеи чонгука. он закрывает глаза. ему плевать. откидывает голову назад, опускается затылком на его плечо, заводит руки назад и соприкасается своими пальцами с его. - не хочу отвечать на этот вопрос. ты в курсе, что так и есть. - чонгук разворачивается. на чимине тёмно-синий костюм с потрясающим рисунком на запонках. разделённые на пробор рыжие волосы, идеально уложенные, с которых чуть сошёл оттенок, но они стали только лучше. отдалённо дерзкий парфюм и шоколадный грустный взгляд. чонгук вполне бы мог влюбиться в него заново. и прекрасно с этим справляется. - ты потрясающе выглядишь, чимин. - шепчет тот, прикасаясь к его рукам вновь, приподнимая их. пятнадцать минут им требуется на зрительный контакт. ещё десять на подбор слов. и двадцать, чтобы целоваться с неутолимой жаждой быть друг другом на крыше, на которой не будет больше ни одного дико влюблённого и курящего силуэта. они подходят к своему концу. к концу великого и такого одновременного маленького 'мы'. - когда ты уезжаешь? - чимин поглаживает его затылок, уже не поднимая на него глаз. это слишком для его обнажённого перед чонгуком сердца. - послезавтра. - и слово способно резать. - хорошо. - хорошо. - спустя паузу отвечает последний из них, хватая себя сначала так грубо, а после расслабленно за горло, будто бы так надо. он разминает шею, отходя чуть в сторону, стискивая зубы. 'сломаться, нельзя выжить', но всё же. . в новой квартире чонгука темно. уже третий день подряд льют дожди. ровно три дня после переезда в сиэтл. всматриваясь в широкое панорамное окно, он не замечает дома. не замечает себя за неделю до начала учёбы. невкусный кофе из старбакса и развевающийся флаг штатов у небольшого бара за углом, где чонгук наступает в лужу новыми кедами. у него не получается. эта жизнь. без него. не получается. а телефон с контактом 'мама' вызывает слишком часто, чем этого хотелось бы на самом деле. толстовка. ветровка. синие джинсы, натянутые вскоре на бёдра. август в сиэтле будто бы прогнил, как старая крыша. но не это ли сейчас внутри чонгука? он надевает постиранные после лужи кеды, натягивает капюшон в залитой сумерками прихожей. звенит ключами, а звонок в дверь вышибает с ноги его спокойствие. чёрт бы побрал всё это. он открывает и всё в моменте разделяет один щелчок. потому что о н у его двери с рыжими волосами за сотни тысяч километров от пусана. стоит перед ним. стоит, врываясь взглядом. своим прежним взглядом чимина из детства, умоляющего его не оставлять ни за что на свете. и сотни тысяч проводов в чонгуке в один момент дали приказ пускать по телу ток. и плевать, если в один момент он заискрится и разорвётся фейерверком. чимин перед ним. обрывайте провода! - у меня было ровно пять часов после выпускного, чтобы подать документы. и теперь я здесь. - у чимина губы треснули от ветра сиэтла. чонгук бы залечил. за чимином огромный тёмно-зелёный чемодан и рюкзак на плече, который он удерживает рукой, разрисованной шрамами. чонгук его к себе за плечи в квартиру, в темноту с гаснущим где-то отдалённо светом в окне. к себе за плечи к груди, чтобы разорвало все живые клетки. он молчит. потому что не стоит говорить. не стоит. тысячу раз не стоит. - куда ты собрался? - чимин, прижатый к его груди указывает пальцев на почти такой же большой чемодан сзади. - в аэропорт. - шепчет чонгук в запах персиковых волос. а у самого в кармане билет в пусан, к чимину, который уже здесь. сжав крепче плечи парня с неугомонным характером, он клянётся жить им. ночь нежна. как и кожа друг друга, пока оставленные в коридоре два одиноких чемодана, больше не ждут своих обладателей. они любят на этой постели друг друга как в двенадцать ночи, так и в пять утра, пока сиэтл вновь не забьёт по окнам ранним утром своим ливнем. два обнажённых тела, стоя перед огромным городом, в нежных прикосновениях они аккуратно разрывают тишину. - значит, теперь мы - это сиэтл? - чимин смотрит на город, дымка тумана покрыла высотки. холодное утро трогает нежную кожу на рёбрах. а горячие пальцы чимина проходятся по затылку чонгука, зарываясь в волосах. тянет. как тянуло всегда. больная рука больше не ноет. он рядом, чёрт бы всех побрал. - нет, чимин, мы по-прежнему пусан. - родной взгляд канет в глазах парня с неугомонным характером. он рядом. чёрт бы всех побрал, до боли в этих ломанных руках.