Его обретённый дом

      Он возвращается домой поздней ночью, когда тишину, нависшую мягким облаком в доме, нарушает лишь мерное тиканье часов, которое лишний раз напоминало о том, сколько сейчас времени.       Устало вздохнув, Тошинори с трудом стягивает с себя обувь и верхнюю одежду, стараясь сделать это как можно тише: сквозь секундную пелену в глазах — от сонливости, можно было разглядеть, как минутная стрелка плавно передвинулась на одно значение, означая, что только что наступило два часа ночи.       И, конечно же, Изуку уже крепко спал — Яги пока не проходил в спальную или на кухню, но свет был погашен во всех комнатах, а привычного радостного топанья вовсе не было слышно даже через полчаса, за которые Тошинори принял освежающий душ, желая как можно скорее переодеться в домашнюю одежду.       Пожалуй, его мечты как никогда оказались самыми реальными из всех. Заранее аккуратно сложенные в стопочку чистые вещи уже ждали его на тумбочке с самого вечера — или, должно быть, немного раньше, если Мидория не был особенно занят в этот день.       Яги не знал ничего из вышеперечисленного, поскольку возможности позвонить Изуку на протяжении всего рабочего дня так и не выдалось. Однако Тошинори был возлюбленному благодарен за всё.       Особенно за такую заботу и странный, притягивающий аромат, доносящийся до ноздрей прямо с кухни — он настолько сильный, что, на самом деле, ощущался даже в других комнатах.       В полной растерянности Яги пошёл по этому запаху, заранее прикрыв кухонную дверь: несмотря на хорошую звукоизоляцию в доме, уставший Тошинори порой бывал настолько неуклюжим, что нечаянным движением мог едва не устроить целый погром в комнате, задев плечом какую-нибудь кастрюлю или сковородку. Это точно разбудило бы Мидорию, впервые за долгое время взявшего небольшой, но, что главное — полностью заслуженный отпуск.       Поэтому Яги был растерян вдвойне, когда Изуку оставил ему корявую — от явной усталости, но всё ещё милую записку на столе.       Улыбка сама по себе растягивалась на губах, стоило только прочитать первую пару предложений, а после — перевести взгляд на кухонную столешницу, где стояла целая тарелка домашней выпечки.       В это мгновение Тошинори подумал, что сегодня можно даже пренебречь диетой, и без того ставшей за последнее время чуть менее строгой.       Ведь мысль о том, что Мидория потратил на приготовление печенья немало времени, в забавном фартуке кружась от одного ящика к другому в поисках нужных ингредиентов, желая сделать хоть что-то, что могло бы обрадовать Яги после тяжёлого дня, согревало душу равносильно одежде, только что снятой с батареи.       Вовсе не удивительно, что Изуку, обнимающий маленький пушистый комок в руках, так и не встретил Тошинори, явно не подозревая, что кроме печенья Яги обрадовало и кое-что другое.       Это была тёплая на ощупь щека Мидории, испачканная мукой, и симпатичный курносый нос, причудливо украшенный следом шоколадной крошки, несмотря на то, что Изуку принял душ перед сном, судя по яблочному запаху шампуня от его волос.       Пробравшись минутой ранее в спальню ради ласкового поцелуя, Тошинори вернулся на кухню, вновь оглядывая печенья. Но на этот раз с нерешительностью, какие же переложить на свою тарелку.       Съедать такую красоту казалось откровенно греховным делом. Однако от мысли, что он не попробует печенье, приготовленное Мидорией, становилось ещё хуже. Поэтому длинные пальцы ловко выудили одно — особенно прекрасное, украшенное шоколадной крошкой едва ли не в точно таком же порядке, как и веснушки Изуку, рассыпанные по его щекам крошечными звёздами, освещающими Яги путь в ночной мгле.       Откусывая в первый раз лишь самый край печенья, в душе и на языке разлилось бархатное, нежное тепло. Оно накатывало плавной волной усталости, слишком далёкой от той, которая в последнее время стала для Тошинори привычной.       И эти разительные ощущения усталости от тепла и уюта, царящие в доме, могли сравниться только со смешным шарканьем и лёгким прикосновением к руке, когда пара зелёных глаз сонно уставилась на Яги, отражая во взгляде напротив ласковую улыбку.       Мидория не говорит ничего — или так кажется, ведь те невнятные звуки, издаваемые Изуку, с трудом могли напомнить хоть одно знакомое слово. Но Тошинори покачал на это головой — слова казались чем-то несущественным, когда уже до этого всё было предельно ясным, пусть и ни капли не остановило Яги проворковать:       — Я благодарен тебе за всё, моя любовь.       Мидория краснеет по обыкновению.       Румянец вмиг распускается нежно-розовым цветком, а рядом с ухом Тошинори раздаётся негромкое хихиканье: приятное настолько, что Яги сомневается, что его собственное сердце сможет выдержать это.       Притягивая Изуку к себе большой и так комично костлявой рукой, Яги с радостью прислоняет голову к груди Мидории, как его мальчик этого и хотел, осторожными движениями пропуская между пальцев пряди пшеничных волос.       Едва удерживая себя от утробного мурлыканья — если бы Тошинори был котом, он поглубже зарывается носом в, кажется… собственную старую рубашку.       От осознания тонкие губы соединяются в добрую ухмылку. Даже если Изуку решил вот так вот — без спроса, приватизировать эту вещь себе, Яги, готовый отдать ему хоть всю свою одежду, выглядел в крайней степени довольным. Но любые ласковые смешки Тошинори решил оставить на потом.       Не сейчас, когда тепло собственного мужа приятно обволакивает его почти со всех сторон, вытесняя любую усталость нежностью прикосновений, отдалённо похожих на какие-то очень давние, уже забытые.       В руках Мидории он чувствовал себя точно так же, как и в объятиях Наны: беззаботным и с шелковистым, эфемерным ворохом исчезающих мыслей в голове. И, будучи голодным до прикосновений человеком — удивительно сытым, погружённым в сладкую негу заботы.       И Яги ещё больше благодарен Изуку за комфортную тишину, позволяющую слушать мерное и успокаивающее дыхание друг друга, прикрывая глаза от незатейливой ласки, переходящей в короткий поцелуй в лоб, прежде чем раздастся шёпот:       — Пойдём спать?       Тошинори не замечает, как за этими словами кивает совсем бездумно, следуя за Мидорией по пятам, придерживая его за руку крепко и подмечая, насколько она вспотевшая и горячая, словно Изуку лихорадило.       Но нет — Яги лично убедился в обратном, когда коснулся тёплого лба Мидории губами, попутно затаскивая самого Изуку на кровать и махая рукой комку шерсти, решившему зашевелиться и скромно перелезть на другой край кровати.       На выдохе смеясь над сонной мордочкой кролика и теперь уже пытаясь улечься так, чтобы можно было обнять не только домашнего питомца, но и Мидорию, он переворачивает последнего на правый бок, неосознанно говоря какую-то милую чепуху, от которой Изуку очаровательно смущался, прижимаясь к Тошинори поближе. Конечно же, Яги отвечал ему тем же, пока в голову не пришла одна мысль.       Тошинори, чудом не запутавшийся в простынях, запоздало осознаёт, что забыл переодеться в ночную одежду — и, честно, не знает где она, а самая обычная, домашняя одежда, немного сковывает движения.       Коротко извинившись перед Мидорией, Яги быстро раздевается до самых боксеров, после этого нагоняя упущенное.       Прижавшись друг к другу будто ложки, удобно создав кольцо из своих конечностей, Тошинори подтягивает Изуку к себе ещё раз, с грустью решив, что расстояние в один сантиметр слишком большое. Хотя бы по той причине, что кролик был в недосягаемости его рук…       Яги почти задержал своё дыхание, ощущая, что под нижней частью рубашки, куда случайно соскользнула рука — или, возможно, всему виной было неожиданное движение Мидории; не оказалось нижнего белья.       Игривая улыбка Изуку засверкала в тысячу раз сильнее, чем до этого, побуждая Тошинори невольно продолжить исследовать совсем немного влажную кожу возлюбленного и дальше, очерчивая пальцем каждую веснушку.       Яги лишь прикрыл глаза, даже не пытаясь игнорировать возбуждение от мысли и осознания, что перед этим Мидория приготовил ещё один сюрприз.       И Тошинори явно выиграл самую крупную лотерею в этой жизни — он просто не устанет этого говорить, когда замечает одобрение на лице смущённого Мидории, приподнимающего край рубашки призывно.       Ловким движением стянув с себя боксеры и тщательно смазав свой возбуждённый член, Яги аккуратно раздвигает руками очаровательно пухлые ягодицы и приставляет головку к уже готовым к последующим действиям мышцам Мидории.       Входя плавно и аккуратно — как бы Изуку до этого не позаботился о себе, Тошинори никогда не хотел бы навредить Мидории; мягкий, не обжигающий жар, плотно обхватывал его член, вырывая с губ возлюбленных негромкий стон.       Неторопливо толкаясь до основания, Яги успокаивающе целует заднюю часть шеи Изуку, накрывая его ладонь своей — большой и всегда обещающей нежное обращение, заворачивающей в любовь подобно огромному одеялу.       Всё это время они лениво обнимая друг друга — как обычно и бывало перед сном. Традиция, которая уже задолго до этого, когда никто из них ещё даже не подозревал, вплелась в эту семью, став неотъемлемой и крайне приятной частью.       Фыркнув от лёгкой щекотки — в тот момент кролик переместился прямо к ладони Тошинори, зарываясь в неё носом, Яги чувствует, что ему придётся пойти на компромисс. Одарить Мидорию ответной заботой хотелось точно так же, как и зарываться пальцами в пушистую шерсть зверушки. Но это было слишком тяжело сделать одной рукой.       Недолго думая, Тошинори полностью перекладывает Изуку к себе, охая. От неловкого шевеления нежный вздох удовольствия Мидории наполняет пространство убаюкивающим звуком, приторно-сладким для Яги.       В конце концов Тошинори целует Изуку в самую макушку, всеми силами игнорируя то, как Мидория сжимается на его члене, заключая во влажное кольцо из жара своих мышц, непроизвольно сжимаясь и дальше.       Сегодня Яги был настолько подлым — по мнению в шутку обидевшегося Изуку, что пару раз случайно задел чувствительный пучок нервов возлюбленного, оставляя лишь с разочарованным вздохом, когда вместо последующих толчков Тошинори ласково поглаживает талию Мидории, говоря что-то почти неразличимое.       Яги, слишком уставший за весь этот день, попросту не может подобрать слова, сумевшие бы действительно описать всё то, что он испытывает к Изуку.       Но слова здесь и не нужны. Вместо этого он берёт Мидорию за руку как самое драгоценное, хрупкое во всём этом мире создание. И, оглаживая кожу вокруг его кольца на пальце, шепчет легко и просто:       — Ты мой дом.       Дом, впервые за годы жизни встречающий его теплом, вкусной едой и любовью. Дом, где есть его любимый и любящий муж, крутящийся на кухне маленькой юлой вместе с пушистым кроликом, а теперь — сладко спящий под боком.       И, наконец, дом, где навечно спрятано сердце Яги, скреплённое с сердцем Изуку чем-то большим, чем просто кольцом на пальце и клятвенным поцелуем.       Поэтому тот факт, что Яги обнимает семью ещё крепче, чем до этого — но не менее аккуратно; вытирая выступившую на глазах одинокую слезу, вовсе не удивителен.       Ведь человек, который наконец-то обрёл всё то, о чём ранее мог только мечтать, точно имеет на это право.