Заводной человечек

1

Звуки ударов сопровождаются механическим скрипом экзоскелета и булькающими хрипами несчастного. Раздался хруст и несколько завершающих ударов, после чего тело с перемолотой в фарш из костей, мозга и волос головой мешком упало на металлический пол. Солдат сел рядом, облокотившись спиной о стену, и, сняв окровавленную перчатку, откинул с лица слипшиеся от пота и крови волосы. Повисшую в воздухе звенящую тишину нарушили торопливые тяжёлые шаги закованного в космоброню человека, невнятным глухим эхом отскакивающие от стен. Со свистящим шелестом открылась дверь. — Ты лишил нас последнего свидетеля, молодец! — усмехнулся вошедший в помещение, подняв забрало, деактивировал бластер и убрал в кобуру. Окинув труп брезгливым взглядом, присел рядом на корточки и прошёлся по карманам испачканных брюк в поисках сигарет. — Они ему больше не понадобятся, а нам нужно успокоить нервишки. Он прикурил и уселся рядом с коллегой, передавая ему сигарету и броском отправляя в угол комнаты сжатую в комок, больше не нужную пачку. При рассмотрении помещения на полу обнаружились три бездыханных тела разной степени избитости, валяющийся около двери пробитый выстрелом шлем космоброни, от которого солдат избавился в пылу бойни, окровавленный нож рядом с ближайшим трупом и разбитый армейский дробовик. В том, что это была именно бойня, сомневаться не приходилось: три трупа, виднеющиеся то тут, то там подсыхающие багровые следы, а у солдата кажется только губа разбита. И глаза его совершенно дикие, с расширившимися и будто пульсирующими зрачками, обрамлёнными тонким серебряным обручем радужки. — Он — один из этих ублюдков, так что не начинай, кэп. Ты знаешь, что с ними у меня разговор короткий, — мужчина затянулся, выпустил колечко сизого дыма и невесело усмехнулся, поглядывая на нож и выплёвывая ругательства на родном языке. — Даже успел подрезать, pezzo di merda. Если бы не это, может и оставил бы его в живых. — Думать нужно головой, а не кулаками, Рик, — выдохнул капитан. Тон его был ровным с едва заметными раздражённо-нравоучительными нотами. — У тебя не такая хорошая протекция, чтобы идти на поводу у эмоций и убивать всех, кто не нравится. Я не смогу вечно тебя отмазывать. К тому же мало ли что они могли бы рассказать. — У кого-нибудь из них точно стоит чип памяти. Я бы не рассчитывал, что электроника уцелела, но вдруг, — отмахнулся тот, отводя глаза. — Вот сам и копайся в мозгах, умник. Рик хохотнул и пнул то, что недавно ещё было головой. Передав сигарету капитану, он снял наголенник с раздробленными защитными пластинами и вколол в икру рядом с глубокой резаной раной неполный шприц с регенератором из экстренного набора первой помощи, вмонтированного в броню. — Я знал, что эта броня не самая надёжная, но чтобы без пластин её мог прорезать обычный нож, — хмыкнул он, наблюдая как на глазах восстанавливаются ткани под действием лекарства. — Как там остальные, кэп? — Территорию зачистили. Полегло пять гражданских, у нас без потерь. Целые собирают данные, раненым я вызвал Смитти с бригадой, — капитан замолчал, докуривая сигарету, и выудил из собственного набора антисептик с гелевым фиксатором и принялся обрабатывать рану товарища. — Занесёшь ещё заразу от этой мерзости. — Брось, кэп! Это ерунда… — Замолчи, — ровно оборвал капитан, не давая возможности вставить и пары слов. — Подхватишь дрянь какую, а Смитти потом лечить. У неё и так работы будет по горло. И мне чайной ложечкой мозги выест, что у хороших капитанов экипаж не получает заражение крови из-за маленького пореза во время высадки. Мне оно надо? — Кончай кудахтать, Майер, — огрызнулся под нос тот и, обиженно отвернувшись, замолчал. Рик знал, что, когда рванул за этими тремя ублюдками в одиночку, капитан волновался, хоть по нему этого не было видно. Он знает, что тот и хотел бы прорваться к нему, но не оставил бы группу высадки. В конце концов, если бы он помер, то сам виноват, что полез один. Майер же догадывался, что Рику в общем-то плевать как на чьё-либо беспокойство, так и на возможную смерть. Поэтому-то ему и везет. Ну или не везет, тут уж с какой стороны посмотреть. Закрыв обработанную и почти затянувшуюся рану стерильным фиксатором, капитан осторожно заковал ногу товарища в броню. Действительно, нет смысла лишний раз дёргаться, он может хоть против целого крейсера в одиночку выйти — всё равно выживет. Такие придурки даже сдохнут обязательно по-дурацки, не в бою, как все нормальные солдаты, а упадут на лестнице и свернут шею, или отравятся каким-нибудь инопланетным деликатесом, на который у них внезапно обнаружится аллергия. Майер мельком улыбнулся своим мыслям и перевел взгляд на лицо друга. Серые глаза — сам лёд, взмокшие вьющиеся волосы отброшены назад, челюсти сжаты так, что свежая ранка на нижней губе, налившаяся отёком, выпустила несколько алых капелек, которые капитан тут же стёр пальцем. А ведь ни разу не соизволил по имени назвать, либо по фамилии, либо безликое «кэп». — Угораздило же…- неслышно прошептал сам себе Майер и, прикрыв глаза, размял пострадавшее в бою плечо. Броню выстрелом хоть и не пробило насквозь, но старое и, казалось бы, давно зажившее ранение даёт о себе знать после мало-мальски серьёзных нагрузок противно ноющими искусственными суставами. Или неприятное тянущее чувство — лишь фантомное напоминание о том, что в броню закован живой, несовершенный человек. — Рассыпаешься, капитан? — улыбнулся Рик, будто в миг протрезвев, и задиристо щёлкнул языком, на что получил в ответ нервный смешок. — Ну раз нет, то давай сваливать отсюда. Нас уже заждались. — Ага, все надеются, что я обрадую их твоей славной кончиной, — отозвался Майер перед тем, как с глухим уставшим выдохом подняться и двинуться к выходу из помещения. — Давай ищи уже чипы у них в мозгах и пошли, мне осточертела эта планета. Рик проводил взглядом друга, включившего режим начальника и отдающего указания подошедшей группе высадки, с тоской осмотрел собственный покорёженный шлем и сломанное оружие и с маниакальной полуулыбкой принялся исполнять приказ.

***

— … Капитан UPS «Горизонт» Андреас Майер, отчёт окончен, — проговорил мужчина и, прервав запись, отправил её адмиралтейству. На звонок после разговора с семьями погибших гражданских у него не было ни сил, ни желания. Хотелось бы выпить, забыться и заснуть часов на двенадцать. Но если алкоголь и был на корабле, то только в виде медицинского спирта у доктора Смитт, которая свои склянки и под дулом бластера не отдаст. Да и не в его правилах было пить в принципе, не то, что на службе. К слову о Смитти…капитан настроил внутрикорабельную связь на медсанчасть. — Доктор Смитт, пройдите в переговорную. Крутанувшись в кресле у погаснувшей приборной панели, Андреас поплёлся к стоящему в углу диванчику в надежде хоть какое-то время полежать, тупо втыкая в потолок под аккомпанемент мерного урчания двигателя корабля. Всё равно никто кроме доктора не придёт, а уж к её-то ехидным подначкам мужчина давно привык. Наверняка через час с небольшим поступит видеозвонок от командования, так что смысла спускаться в личную каюту он не видел. Андреас выдохнул, накрыв ладонью глаза, поленившись дать голосовую команду убавить свет, и в черноте тут же заплясали разноцветные круги и искры. Он устал, чертовски устал. Напряжённая неделя с проклятой дипломатической миссией на этой проклятой планете, теракт, который не удалось предотвратить, зачистка лагеря этих мудаков, который год терроризирующих подконтрольные Земле территории. Когда он в последний раз нормально спал? В прошлой жизни? Да, отоспаться, выторговать у начальства долгую увольнительную и провести её в полном, целительном одиночестве, восстановить пошатнувшийся самоконтроль, и он снова будет работать, как часы. Дорогие винтажные часы, тихо поскрипывающие винтами и шестерёнками, без единой соринки, тормозящей вращение. Если подумать, то чёрт знает почему именно «Горизонт» чаще всех остальных кораблей влипал в неприятности с террористами. Как там они себя звали? «Голос Человечества»? Проклятые ксенофобы, которые никак не могут смириться с тесным и, стоит признать, очень плодотворным сотрудничеством землян с другими расами Альянса Планет. «Особый путь землян», «особая миссия», ага, как же! «Горизонт» был обычным военно-дипломатическим кораблём, с не самым выдающимся техническим оснащением, не самой выдающейся командой и не самым выдающимся капитаном. Если говорить об Андреасе «Энди» Майере, светловолосом, голубоглазом и сдержанном, как истинный немец, то при ближайшем рассмотрении он не выделялся среди сотен других капитанов человеческих кораблей. При заурядном среднем росте, он обладал весьма скромными силовыми данными и поджарым, даже несколько дистрофичным телосложением, что, впрочем, компенсировалось экзоскелетом брони. Солдатом он был на троечку с натяжкой, хоть и весь нехитрый потенциал тела после долгих лет тренировок использовал на максимум. При таких показателях его не то, что в капитанское кресло, на космический корабль никто бы не допустил. Потому дверь в космос Энди открыл стрессоустойчивостью, которой позавидовал бы любой монах дзен-буддист, завидным интеллектом и выработанными годами жизни в детском приюте в не самой благополучной человеческой колонии способностями выживать и находить компромиссы. В академии говорили, что лучше бы кадету Майеру податься в политику или в учёные, но того тянуло к звёздам. Только блестяще выполненные боевые мисси в роли старпома предыдущего капитана «Горизонта» и вытащенные из полного провала лично Майером переговоры заставили высшее командование, скрепя сердце, дать ему корабль после шести лет службы в космосе и благополучного ухода на пенсию предшественника. После получения должности в жизни Энди мало что поменялось, только несколько новых шестерёнок появилось в его внутренних часах. Пусть и не самая патриотично настроенная команда под его руководством работала слаженно, потому горечь потерь среди гражданских и подчинённых совсем скоро перестала выводить его из равновесия. Конечно, больно было, но люди умирают, особенно в космосе, с этим ничего не поделаешь. Спасти можно далеко не всех, как бы ни старался. Принять неизбежные жертвы и тяжёлые решения оказалось несколько проще, чем собственные чувства, внезапно вспыхнувшие к одному из коллег. До того времени Энди вообще сомневался, что способен на любовь. Странно осознавать, что тот, кого совсем недавно капитан особенно не выделял из общей массы приятелей-сослуживцев, вдруг стал заметным и важным. Было непривычно искренне беспокоиться о счастье другого человека и желать видеть его умиротворённым или улыбающимся. К любви Энди подошёл так же, как и ко всему остальному — досконально изучил, понял и принял, вплетая её в свой механизм. Она не мешала ему жить, не туманила разум, не сгрызала безответностью, она просто была, а капитан безвозмездно дарил её нехитрой дружеской заботой и поддержкой. Чувство нужности согревало. — Если ты хотел поговорить о нём, то всё в порядке, — Майер не слышал, как Смитти вошла, задремал, видимо. Начальник медицинской службы Аманда Смитт была не только хирургом с золотыми руками, но и эффектной, без сомнений привлекательной женщиной, несмотря на тронутые благородной возрастной сединой редкие пряди в чёрных волосах и небольшие морщинки на аристократически остром лице. Она была одним из двух людей на корабле, к кому капитан испытывал особые чувства, близкие скорее к сыновьим, чем к дружеским. — Пока ты тут дрыхнешь, пачкая ботинками казённую мебель, Рик прилежно прошёл осмотр, принял лекарства и сейчас беседует с психотерапевтом. Лучше скажи, когда ты ко мне явишься? — начмед скрестила руки на груди и с недовольством посмотрела на Майера. — Ты вообще спишь? Питаешься? Или пашешь на голом энтузиазме? — Командование, отчёты, сама понимаешь, — сев и виновато улыбнувшись, развёл руками мужчина. — Я же хороший капитан, всё как ты любишь. — Ага, только смотри, чтобы хороший капитан не стал лежащем в медблоке с истощением хорошим капитаном. Вместо того, чтобы беспокоиться о своей профнепригодной зазнобе, побеспокоился бы о себе, — взгляд её, вопреки словам, смягчился. Она всегда заботилась обо всех членах экипажа, как настоящая мать, которой у Энди никогда не было. — До сих пор не могу понять, что ты в нём нашёл! Нет, он, конечно, горячий итальянский мальчик и эти его каштановые кудряшки… Но, серьёзно? Более неподходящий объект для влюблённости, чем гетеросексуальный мужчина с посттравматическим расстройством, придумать невозможно. — Что есть, то есть, — хмыкнул капитан, поднимаясь на ноги и разминая затёкшие мышцы. — И не так уж он и профнепригоден. Сама говоришь: ведёт себя паинькой, да и стабильный в последнее время. В нашей профессии мало кто остаётся нормальным. Смитти закатила глаза, пряча невольное сочувствие во взгляде. Об истинной причине нахождения лейтенанта Риккардо Герры на корабле знал только старший офицерский состав экипажа и некоторые люди из высшего командования. И к капитанским чувствам она не имела никакого отношения.

***

До вылета оставалась пара дней, которые только что получивший должность капитан Андреас Майер решил провести на борту вверенного ему корабля, стоящего в доке в полной готовности к отправке. «Горизонт» после последней миссии отправили к русским мастерам в космопорт в глухой Сибири: эти корифеи и сорвиголовы инженерного дела смогли из разваливающейся консервной банки со стремительно устаревающим железом сделать достойное военно-дипломатическое судно. Майер сидел в просторной, аскетично пустой капитанской каюте и просматривал личные дела нескольких новых членов экипажа, с которыми ему предстоит работать бок о бок. Мысли его изредка уплывали в возможное близкое будущее, где он с маниакальной педантичностью отрабатывал бытовые и рабочие проблемы, какие могли возникнуть во время службы. О геройствах и славе Энди никогда не мечтал, он в принципе не мечтал, если быть до конца откровенным: в детстве он хорошо знал, чем могут обернуться попытки прыгнуть выше головы и урвать кусок посочнее. Стук и тихий шелест открывшийся двери не дали его мыслям коснуться не самых приятных воспоминаний. — О! Mio amico, не подскажешь, где можно поговорить со здешним начальством? — С лёгким акцентом воскликнул решительно вошедший в каюту молодой паренёк. В строгой обстановке корабля он выглядел отвратительно неуместно с рваными джинсами, кислотно зелёной футболкой и уложенными в замысловатую пижонскую причёску кудрявыми волосами. Майер вопросительно приподнял бровь, после чего незнакомец поспешил пояснить, что ищет капитана корабля. — Ну я капитан, Андреас Майер, — представился тот и подошёл к недоверчиво взглянувшему на него собеседнику, протягивая руку. Паренёк, оказавшийся на полголовы выше, руку всё же пожал и недоверие сменилось любопытством. Но Майер не собирался играть в гляделки. — По какому делу? Парнишка вытащил из кармана помятую бумажонку и, стыдливо улыбнувшись, протянул её мужчине. — Вам должны были приказ на почту выслать, — пояснил он, переходя на «Вы». Согласно бумажке, этого самого парнишку, некоего Р.Герру, только-только окончившего филиал Академии Альянса Планет во Флориде, назначают в силовой блок на его корабле в звании энсина. Жестом попросив новоявленного коллегу подождать, Майер подошёл к оставленному на столе рабочему планшету и действительно обнаружил пришедший около часа назад приказ о назначении. Паренёк отслеживал взглядом каждое движение начальства и как-то по-глупому улыбался, то и дело переступая с ноги на ногу. — Энсин Риккардо Герра, значит, — хмыкнул капитан, усевшись обратно в рабочее кресло и сцепив руки в замок. Он достаточно слышал о семействе Герра: мамаша метит в правительство, папаша хочет занять кабинет посла Земли в Альянсе, старшие сыновья по бизнесам пристроены, а этого, видимо, для большего престижа решили в военные отправить. По крайней мере иных причин для нахождения здесь этого парнишки он не находил. Окинув того оценивающим взглядом с ног до головы, Майер задержался на нескольких кудрявых прядках, слегка спадающих к бровям и снова хмыкнул. — Вам чем-то мешают мои волосы? — тут же ощетинился Риккардо. — Да нет, — примирительно улыбнулся Андреас, жестом указывая на свободный стул у рабочего стола. — Они помешают тебе. На первой же боевой миссии. Парнишка беззлобно цыкнул и сел на предложенное место для обсуждения с капитаном предстоящей службы.

***

Пахло стерильностью, кровью, немного озоном и, совсем капельку, будто издалека, ладаном. Конечно, в медблоке космического корабля не могло быть никакого ладана, но именно его запах Майер ощущал, когда находился в дружелюбном месте и был полностью спокоен, погружённый в далёкие от работы мысли. Зачастую это случалось в больничных стенах, в моменты, когда размеренным пиликаньем перекликаются приборы, по венам волнами приятной прохлады растекается витаминный коктейль, смешанный с лекарством от лучевой болезни, а небольшое головокружение погружает в состояние лёгкой невесомости. В такие моменты его руки, покрытые небольшими язвами, с посеревшей потрескавшейся кожей, расслабленно лежали вдоль тела, обмотанные пропитанными регенерирующей мазью бинтами, а дышать было так легко, будто он вырвался на свободу после многолетнего заточения. — Ты опять испачкал соплями одежду. Как ребенок, честное слово, — бросила подошедшая к его креслу Смитти, недовольным взглядом указывая на красные пятна на форменной белой футболке. Майер от неожиданности дёрнулся, из-за чего ещё пара кровавых капель упала на грудь, тут же расползаясь по ткани неровными кругами. Прошипев ругательства просто по привычке, он принял свободной от капельницы рукой протянутую доктором салфетку и прижал под носом. После тридцати это стало обыденностью: уродливые и неприятно саднящие руки, периодические кровотечения после нагрузок и еженедельные отлынивания от работы в медицинском царстве доктора Смитт. Это было наследством, оставшемся после детства на заражённой Янке, рано или поздно оно дало бы о себе знать. Майер ожидал худшего. — Тебе бы пройти терапию, когда будем на Земле, — сказала, улыбнувшись одними глазами, Аманда, сев на идеально заправленную койку, стоящую рядом. –Там оборудование лучше, чем на нашем корыте, да и специалисты посильнее. Может, совсем поправишься. Капитан только пожал плечами. Повернувшись к женщине, он смотрел сквозь неё: на сверкающий чистотой пол, на шкафы с расставленными в идеальном порядке лекарствами и лежащие рядом связки шприцов, на будто новенькие больничные кровати, на сидевшего за столом в другом конце помещения медбрата в зелёном хирургическом костюме, то и дело отрывавшегося от своего планшета, чтобы бросить короткий взгляд на спящего на одной из коек пациента, единственного тяжелораненого после стычки с террористами. — Знаешь, я иногда боюсь возвращаться на Землю, — прогундосил Майер куда-то в стену и замолчал. Тишину не нарушала и собеседница, зная, что товарищ редко бросает фразы в никуда. Головокружение прошло. Приборы всё так же пиликали, а Смитти периодически кидала на них короткие взгляды. Приятная прохлада в венах заменилась колючим холодом, заставляя кожу покрыться мурашками, а самого мужчину немного дёрнуться. Внутренние шестерёнки глухо заскрипели. Запах ладана исчез. — Я боюсь, что командование снимет меня с должности и отправит на пенсию или, что ещё хуже, даст место в Академии, — продолжил Майер. Убедившись, что кровотечение остановилось, он убрал от лица салфетку, сжимая её в кулаке. Кожа под бинтами неприятно натянулась, но тёплая регенерирующая мазь тут же проникла в образовавшиеся трещинки. — Боюсь оказаться запертым на планете. А что будет с Риком? Не уверен, что сейчас он справится в одиночку со своим состоянием. Доктор Смитт вздохнула и, по-матерински мягко улыбнувшись, заправила распущенные после смены волосы за уши, открывая уставшее, с особенно ярко выделяющимися небольшими морщинками, но полное благодарности за доверие, лицо. Она особенно ценила эти редкие, открытые только ей, проявления слабости своего друга, всё остальное время державшего собственные эмоции в железной хватке. Как бы глупо это ни было, Аманда радовалась таким явным подтверждениям того, что Андреас — живой и не лишённый чувств человек, а не идеально работающая военная машина, какой он старался казаться. — Тебя, Энди, на планете точно не запрут. Не с твоей репутацией и талантом переговорщика, — сказала она с лёгкими добродушными смешинками в голосе. — А что касается зазнобы твоей… Ты серьёзно думаешь, что он сам не переведётся на Землю? Вы же срослись как сиамские близнецы: где один, там и второй.

***

Энсин Риккардо Герра оказался самым молодым на отчалившем к звёздам «Горизонте», это было одной из причин, почему капитан ненавязчиво взял парнишку под крыло. В то время не такая уж и большая разница в возрасте казалось глубокой пропастью. Выросший с золотой ложкой во рту мальчишка, которого, как он признался, после школы чуть ли не силой отправили в кадетку, был совершенно не готов к космосу. Если взрослая жизнь на Земле или в любой колонии для вчерашнего студента была трудной, то отправка в первую миссию через пару недель после выпуска (Майер знал, что без блата не обошлось!) могла обернуться бесконечно долгим кошмаром. На планетах хоть можно сбежать и спрятаться от проблем, в космосе же есть только ты и сотня членов экипажа, запертые до конца задания на одном корабле. Капитан хотел бы, чтобы юнец с его помощью кошмара избежал или, в крайнем случае, как можно более безболезненно пережил: способный всё-таки малый. Доктор Смитт, наблюдая за, как она говорила, детсадом «Ромашка», гаденько хихикала, но по глазам и брошенным вскользь фразам было видно — одобряла. Рик, как он просил себя называть, был странным, всё связанное с ним было как-то слишком. Для итальянца, пусть и не видевшего исторической родины, он был слишком высоким и в то же время слишком пластичным со своим довольно крупным телосложением. Майер, который периодически тренировался с ребятами из силового блока, встав на импровизированный ринг с парнем, сам не заметил, как оказался на лопатках. Хотя обычно новобранцы неповоротливы и, до получения боевого опыта, в схватках глупо прямолинейны, чем и пользовался капитан, одерживая редкие победы. Энсин Герра тогда только задиристо хохотнул и протянул мужчине руку, помогая подняться. И хотя спарринги с Майером не приносили ему почти никакой пользы из-за слишком большого перевеса в силе и технике, Рик никогда не упускал возможности «набить морду начальству». Парнишка был откровенно простоват, немного глуповат и слишком импульсивен. Каждая из его многочисленных и сменяющихся калейдоскопом эмоций была маленьким взрывом сверхновой, который не заметить было сложно, даже если очень постараться. Но иногда ему удавалось замечать самую суть вещей и находить в людских душах то, чего они сами о себе не знают. Майер не любил быть привязанным к чему бы то ни было, даже к бытовым вещам. Он предпочитал не иметь собственности кроме небольшого количества одежды, подаренной доктором Смитт кружки и полученной от правительства как сиротой-беженцем однушки на окраине Лондона, в которой он старался не появляться. Он и в космос-то сбежал в поисках свободы, которую не могла подарить ни одна планета. Иметь дом, а не просто сытый угол, квартирку, в которую в случае чего можно вернуться, — слишком большая ответственность, слишком большая роскошь и слишком большая боль, если его не уберечь. — Знаешь, кэп, твоя каюта больше похожа на больничную вип-палату: вроде большая и красивая, но какая-то безжизненная и стерильная, — сказал Рик, когда по-дружески зашёл с обедом к валявшемуся с сотрясением после не самой удачной высадки Майеру. Тот тогда только хмыкнул и мужественно попытался вопреки тошноте съесть хоть что-то. Через несколько дней, когда «Горизонт» состыковался с заправочной станцией, Рик снова оказался в каюте постепенно встающего на ноги и приступившего к работе с отчётами капитана с хитрющей улыбкой, которую никак не мог сдержать, и маленьким цветочным горшком в руках. — Мой народ любит выращивать цветы. Как говорил мой дедуля, с цветами, даже покидая родной дом, мы оставляем с ним частичку нашей души, — сказал он, с важным видом протягивая мужчине колючее зелёное недоразумение, криво перевязанное белой ленточкой. — «Горизонт» — твой дом. Поэтому я принёс цветок, который даже ты, amico, не сможешь угробить. В тот день Андреас будто впервые увидел своего коллегу и друга, или просто наконец смог разглядеть после двух лет совместной службы. Увидел, что глаза у Рика — тёплые, улыбка — искренняя, и вся его смуглая кожа будто излучает мягкое золотое сияние. Парень тогда заливисто рассмеялся: видимо, визави выглядел действительно глупо, огорошенный собственными внезапными наблюдениями. — Tutti ti vedono come vorresti apparire, ma anche tu stesso non sai chi sei(1), — бросил перед уходом он, не дожидаясь ответа капитана. Всё равно тот, оглушённый собственными ощущениями и противным лязгом сбившихся с ритма внутренних шестерёнок, даже если бы услышал, не разобрал бы ни слова на незнакомом языке. Как странные открытия, так и внезапно подкатившее в тот момент головокружение, выбившее почву из-под ног, Майер позже списал на последствия сотрясения. А что касается цветка… То ли Рик втихаря заходил поливать растение, то ли сам Майер на автопилоте следил за ним, то ли кактус оказался модифицированным и питался только светом и воздухом; так или иначе через четыре года он вырос и спокойно существовал на капитанском рабочем столе, создавая единственный живой кусочек в большой каюте. 1. Tutti ti vedono come vorresti apparire, ma anche tu stesso non sai chi sei — Все видят тебя таким, каким ты хочешь казаться, но даже ты сам не знаешь, какой ты есть

2

На «Горизонте» стояла ночь, погрузившая во мрак все помещения, кроме мостика и инженерного отдела. Мерное гудение двигателя, шуршание систем жизнеобеспечения, глухие шаги дежурных и редкие полусонные разговоры вплелись в особую корабельную тишину, став с ней одним целым. Из столовой ушли последние полуночники, оставив Андреаса Майера сидеть в компании пустых стульев и ворчливого грохота посудомоечных машин, доносящегося с кухни. Огромная полулитровая кружка с говорящей надписью «Big Boss», подаренная Смитти в честь получения капитанского звания, наполнена остывшим крепким кофе, который мужчина изредка, давя зевки, отхлёбывает. Белый свет экрана планшета, на котором сосредоточено всё его внимание, вырывает из темноты посеревшее лицо, на котором выделяются залёгшие под глазами чёрно-фиолетовые круги. С тихим звонком всплыло окошко сообщения. Протерев уставшие глаза, стараясь хоть немного унять резь, Майер открыл чат с Риком, удивлённый, почему тот не спит в такое время. Обычно после приёма таблеток того не то что красной общекорабельной тревогой, даже боевыми действиями с перестрелками и безумными манёврами уклонения не разбудить. «Есть новости?» Мужчина несколько раз перечитал сообщение, пытаясь понять о чём идёт речь и, сообразив, сначала сделал пару больших глотков из кружки и, встряхнув головой, набрал ответ: «Пока тишина. Будет что-то — дам знать.» Нажав на кнопку «Отправить», капитан хотел было закрыть чат, но, нахмурившись, остановил палец над красным крестиком. То, что Рик не спит — уже повод для беспокойства, к тому же он никогда не интересовался ходом расследования, если оно напрямую не связано с возможностью в ближайшее время спуститься на планету и проломить кому-нибудь череп. «Чего не спишь?» Он ожидал, что друг пошлёт его куда подальше со своими вопросами, но всё же отправил. В последнее время они редко разговаривали: Майер из-за накопившегося переутомления после нескольких тяжёлых заданий и расшатанного на этом фоне самоконтроля слишком навязчиво, по меркам Рика, проявлял заботу, на что тот только огрызался и запирался в своей каюте. Неприятно, конечно, но ничего необычного — все привыкли, что после происшествия двухлетней давности лейтенант Герра вернулся к службе, закрывшись непробиваемым стальным панцирем, покрытым двухметровыми шипами, ранившими любого, кто подойдёт слишком близко. Пришедший ответ заставил полупустой желудок капитана сделать кульбит и болезненно скрутиться узлом: «Дурное предчувствие» Майеру, считавшему себя рационалистом, с большим трудом пришлось перестать сомневаться в «дурных предчувствиях» друга — они всегда предшествовали катастрофе, ни одной промашки за четыре с лишним года знакомства. Потому, снова протерев глаза, мужчина запер начавшее было просыпаться волнение вместе с нарастающей сонливостью, и сосредоточился на экране планшета. Все уцелевшие электронные устройства террористов изучали штатные программисты, запершись в своём отделе и подключив к работе друзей со всех концов человеческого космоса. Майер же, только закончивший с официальной документацией, пытался наблюдать и анализировать мельтешащие передвижения маленьких человечков на записях с камер, которые великодушно предоставил военным градоправитель колонии. Как ни старался, он не мог разглядеть логики в нападениях «Голоса», в которых был замешан его корабль: казалось кто-то из верхушки этой ксенофобской секты хотел насолить лично Андреасу или кому-то из его команды. Зачем срывать переговоры о поставке ресурсов на отдалённую исследовательскую станцию, когда куда логичнее дождаться этих самых поставок и грабить грузовые корабли? Тем более станция целиком и полностью под юрисдикцией Земли, а против человечества эта организация, если верить словам, ничего не имела, даже наоборот. Зачем вообще ввязываться в такую мелкую сделку, если есть возможность нанести Альянсу куда более серьёзный вред, чем разрушенная шахта и пять трупов среди рядовых рабочих? Материального они ничего не поимели; даже заполучив контроль над планетой, они не выиграли бы тактически — в этой практически необжитой части человеческого космоса не происходит ничего важного. Для провокации боевых действий конфликт слишком мелкий, только зря людей потеряли. Майер нахмурился и размял ноющие виски. Больше всего в своей работе он ненавидел бессмысленные смерти.

***

Рик лампочкой светился, когда полными обожания глазами провожал девчонку инженера, Веронику Зорину, влюбившуюся в «Горизонт» ещё в сибирском космодроме. Вопреки сложившемуся мнению, что все итальянцы — потрясающие ухажёры, способные покорить сердце даже самой холодной и неприступной дамы, этот конкретный итальянец первое время в присутствии объекта своих чувств не мог и двух слов связать, только глупо краснел и постоянно спотыкался в собственных мыслях, которые тут же оказывались на языке в виде неразборчивого блеяния. Девушка же по-доброму хихикала и бежала в родной инженерный, в котором иной раз ночевала, не добравшись до каюты. Хотя она всем сердцем любила только этот «живой, восхитительный, okhuennyj» корабль, незадачливого поклонника она всё же одаривала короткими игривыми взглядами, вызывающими на смуглых щеках удивительно яркий румянец. Обычно на кораблях сплетни разносятся с молниеносной скоростью, но никто из команды точно не знал, было ли что-то большее за неловкими переглядываниями, разговорами после смен и во время обеда, и частыми прогулками энсина Герры в инженерный, но втихаря все делали ставки, а иногда открыто подкалывали. Единственной, кто мог бы обладать информацией об отношениях молодых людей, была доктор Аманда Смитт, однако она держала глухую оборону, тут же переворачивая любые вопросы о парочке в лекции о вреде венерических заболеваний и угрозы внеочередных обследований для нахождения оных. Рик выглядел окрылённым и таким счастливым, что, казалось, от его широкой улыбки лицо должно вот-вот треснуть. Майер, посмеиваясь, наблюдал за приятелем со стороны и радовался вместе с ним, обозначив новые переживания и вплетая их в свой слаженно работающий механизм маленькой, сияющей от чистоты шестерёнкой. Конечно то, что количество их приятных бесед и совместных спаррингов сильно сократилось, кольнуло маленькой противной шпилькой, но сияющие глаза парня стоили куда больше этого досадного лишения. Когда Рик смог усмирить и взять под мало-мальский контроль бушующие чувства и перестал вести себя как идиот, капитан стал замечать, что, как только эти двое оказываются в поле зрения, он заворожённо наблюдает за другом: за трепетными, переполненными осторожной нежностью прикосновениями к Нике, за незнакомыми ранее нотами в голосе, за необычным мерцанием серебра во взгляде. В очередной раз поймав себя за такими наблюдениями, он с заметным усилием отвернулся, удивляясь немного сбившемуся дыханию, контрастировавшему с идеально отработанным каменным выражением лица, учащённому сердцебиению и неизвестному сжимающему ощущению в груди. Первой же мыслью стало опасение, что он подхватил какую-нибудь дрянь во время последней дипломатической миссии в колонии одной из союзных рас. Потому, как только выдался свободный час, он ответственно направился на экзекуцию к Смитти, однако полное обследование показало, что всё в порядке. Ну, насколько это возможно в его случае. Майер тогда малость растерялся, но вида не подал, отбросив внезапные наблюдения и пообещав себе разобраться позже. Вторым случаем, когда он засомневался в собственных ощущениях и корректной работе внутренних часов, стало непонятное чувство, противно зудевшее в затылке, когда он видел Рика в обществе Зориной. Оно зудело и зудело, путало мысли неприятным скрежетом незнакомой шестерёнки, самовольно ввинтившейся в механизм. Осознав его и отодвинув размышления до конца смены, капитан прилежно выполнил всю работу и с сожалением, проехавшимся наждачкой по лицу, отказался от долгожданного приглашения на спарринг от друга, сославшись на занятость. Спустившись в личную каюту он с маниакальной тщательностью препарировал свои ощущения, разбирая, протирая, смазывая каждую деталь внутренних часов. Надоедливое чувство оказалось завистью, вычленив которую Майер впал в ступор, пытаясь понять откуда она могла взяться. Верным он посчитал то, что немного завидует Нике, находящейся в приятной компании, которая раньше принадлежала ему одному, пусть до этого момента он и не придавал особой ценности их с Риком общению. Расставив все детали по своим местам и почувствовав долгожданное удовлетворение, мужчина со спокойной душой лёг спать. Долгое время никаких сбоев в его эмоциях не происходило, шестерни вращались идеально, работа шла как по маслу, а наблюдать за парочкой было так же весело, как и раньше. Третьей ситуацией, которая впоследствии заставила Майера осознать и принять то, что все эти непонятно откуда взявшиеся ощущения, периодически застигающие врасплох, были отголосками определённых чувств, зародившихся к товарищу, стало происшествие, которое журналисты пафосно окрестили «Падением Самурая». Это был самый крупный теракт, устроенный организацией «Голос Человечества» и самая большая трагедия, произошедшая в людской части космоса. «Горизонт» проходил капитальное техобслуживание в практически родном космодроме в сибирской глубинке, а получившие первую долгую увольнительную после двух лет работы члены экипажа разъехались по всей Земле. Смитти записалась на кучу медицинских лекций и семинаров в Тель-Авиве, бросив, что звонить ей можно только в случае смертельной опасности; Рик, которому присвоили звание лейтенанта, вернулся в родительский дом во Флориде и обещал провести все три месяца отдыха, валяясь на пляже и потягивая коктейли; сам Майер промокал на улицах Лондона, периодически переговариваясь с адмиралтейством и скучая по оставленному в добрые руки русских инженеров кактусу, совершенно забыв про собственное тридцатилетие. Только Вероника, не спустившись толком на родную планету, тут же снова отправилась в космос. Ей, как талантливому инженеру, успевшему во время службы дистанционно защитить диссертацию, предложили кратковременную командировку на передовом дипломатическом корабле с гордым именем «Самурай». Судну предстояло не только совершить первый вылет, но и доставить послов всех рас Альянса, посетивших открытие филиала Академии в Японии, в нейтральную зону на станцию Галактического Конгресса. Не раздумывая, девушка согласилась, сияющая от бурного восторга перед совершенством современного космостроения, на котором ей предстоит работать. Двухнедельный полёт обещал быть спокойным и лично для Ники наполненным изучением детища, вышедшего из рук «самых гениальных инженеров vo-vsyom-gryobannom-kosmose». Однако за день до отправки Рик едва ли не с ума сходил из-за бьющего по ушам колокольного звона и яростного, удушающего дурного предчувствия, какого никогда раньше не испытывал. Он разрывал коммуникатор Зориной даже не просьбами, мольбами никуда не лететь, но та не слушала, ослеплённая внезапной удачей. Майер, к которому тот обратился за помощью, напрягся и попытался повлиять на девушку: за время службы он успел заметить закономерность в том, что «дурные предчувствия» друга имеют свойство сбываться. Вероника посчитала все уговоры едва ли не личным оскорблением и, заблокировав, всех своих коллег, поднялась на борт «Самурая». Тринадцать дней полёта Майер провёл в ожидании катастрофы так, будто вся его одежда была утыкана колючими булавками, впивающимися в кожу при малейшем движении. В то же время он старался успокоить Рика, практически не спавшего из-за непрекращающегося оглушительного колокольного звона и ощущения полной беспомощности. Когда на четырнадцатый день «Самурай», за полётом которого капитан пристально следил, подошёл к пограничной человеческой системе, за которой начиналась нейтральная зона, облегчённо выдохнуть не получилось. Катастрофа случилось у самой границы. За маленьким планетоидом с бесконечными магнитными бурями и радиационным фоном, сверкающим на датчиках как дискошар, скрывался истребитель, давший по «Самураю» залп из всех орудий. Даже если бы корабль смог заметить притаившуюся змею, атаке такого количества оружия дипломатическое судно не могло противостоять; манёвр уклонения на той позиции привёл бы к столкновению либо с одной из многочисленных ракет, либо с планетоидом. «Самурай» рассыпался как неправильно собранный конструктор, мелькая короткими вспышками взрывов скопившегося в отдельных уголках кислорода. Отправив Рику короткое сообщение «вылетаю», Майер, не думая, взял ближайший билет до Майями и, схватив только документы, вызвал такси до аэропорта. В висках стучала барабанная дробь, а сердце, ухнув вниз, казалось, растворилось в желудочном соке. Сидя в переполненном даже поздним вечером зале ожидания Хитроу, он заметил головокружение, а потом, сумев сфокусировать расплывающийся, затянутый полупрозрачной плёнкой взгляд, и тёмно-красные капли, растекающиеся по светло-серой плитке. Впервые за долгие годы ремиссии у него пошла кровь. Весь кажущийся бесконечно долгим перелёт коммуникатор сходил с ума от сообщений Смитти и других членов экипажа, и только по прилёту во Флориду, где небо сгорало в закатной лаве, пришло единственное сообщение от Рика, с адресом, указанным маркером на карте. Рик не был из числа тех представителей своей нации, которые плачут по любому, даже надуманному поводу. Однако, он всегда был эмоционален и бурно, пожалуй, даже слишком бурно, выплёскивал свои чувства. Он плакал два дня, когда впервые убил человека, преступника, во время задания; тогда Майер уговорил корабельного кока приготовить ведро мороженого и молчаливой поддержкой был рядом с младшим коллегой до тех пор, пока тот не решил поговорить о произошедшем. Рик плакал, когда впервые погибли товарищи во время высадки; тогда Майер выторговал недельную увольнительную на небольшой курортной планете, во время которой так же молча был с приятелем, на пару с доктором Смитт отвлекая того от переживаний ненавязчивой культурной программой. Капитан помогал справиться со всеми трудностями, которые пришлось пережить поступившему на службу в зелёные двадцать два, совершенно неподготовленному парню. Он знал, как помочь плачущему Рику, расстроенному, разозлившемуся, непонятому, тоскующему по дому. Как помочь Рику, сидящему, обняв колени руками, на ступеньках мраморной лестницы, ведущей к дверям роскошного особняка семейства Герра, смотрящему перед собой совершенно пустым взглядом, Майер не знал. Парень походил на уродливую статую, совершенно лишённый энергии, которая обычно бьёт через край и затапливает всех вокруг, схлопнувшийся, как ракушка с бесконечно прочным толстым панцирем. Шестерёнки внутри Андреаса противно заскрежетали и, казалось, готовы вот-вот остановиться и разрушить конструкцию от одного только вида такого незнакомого прежде Рика, который казался и не Риком вовсе: с растрёпанными сальными кудрявыми волосами, неаккуратно стянутыми на затылке резинкой, с залёгшими под глазами тенями, контрастирующими с пожелтевшей кожей, с пережёванными в кровь губами, с подрагивающими кончиками пальцев и обгрызенными до мяса ногтями, и с совершенно сухими бесцветными глазами. Майер ненадолго замялся, но, решившись, медленно подошёл и сел рядом с другом, доставая из кармана куртки купленные по дороге сигареты с зажигалкой. Сам он не курил со времён поступления в кадетку, да и за товарищем разного рода пагубных пристрастий замечено не было, но сейчас особый случай. Парень не шелохнулся. Тогда капитан вскрыл пачку, прикурил, сделал несколько затяжек, демонстративно выпуская дым и давя порывы закашляться с непривычки, и молча протянул сигарету Рику. Тот наконец дёрнулся, посмотрел совершенно неосмысленным взглядом куда-то сквозь мужчину, и только спустя долгие мгновения, капающие на нервы, будто ледяными каплями на темечко, сфокусировал взгляд сначала на Майере, потом перевёл на тлеющую вместе с крепким табаком бумажную гильзу и, недолго поколебавшись, взял её дрожащими пальцами, затянулся, закашлялся, давясь дымом, снова затянулся и передал обратно. В гробовом молчании, глядя себе под ноги или в даль, скрывающуюся за забором, они просидели до тех пор, пока по потемневшему небу не рассыпались выцветшими кляксами звёзды, пока не выкурили всю пачку по одной сигарете на двоих. Проскрежетав неразборчивое «Grazie», Рик, пошатываясь, поднялся, с трудом поплёлся к массивной входной двери и, войдя, оставил её открытой, будучи не в силах как подобает пригласить внутрь. Майер же коротко написал Смитти о том, что понадобится хороший психотерапевт, и прошёл вслед за другом. Следующие два месяца увольнительной тянулись ночным кошмаром, а проснуться почему-то никак не удавалось. Рик наглухо закрылся в себе и никого не подпускал, ни с кем не разговаривал, а любые попытки выйти на контакт заканчивались вспышками агрессии, доходящими едва ли не до драк. С врачом, найденным доктором Смитт, он заговорил только после десяти ежедневных встреч, и то, скорее от осознания, что не отстанут, но и это было большой победой. Рецепт на антидепрессанты он получил сразу же и на удивление послушно их принимал, чем не мог не радовать обосновавшихся до конца увольнительной в Майями Смитти и Майера, и родителей, успевших проклясть себя за решение отправить младшего сына в космос. Аманда коршуном следила за процессом лечения и пыталась успеть пройти курсы по психотерапии перед возвращением на корабль. Лечащий терапевт Рика советовала как можно быстрее вернуть его на службу и проводить сеансы дистанционно: по её мнению без привычной рутины, которая к тому же сможет его затянуть и отвлечь от саморазрушения, парень совсем высохнет изнутри и тогда прийти в норму ему будет куда тяжелее. Майер, единственный, кому Рик безусловно позволял быть рядом, хоть и огрызался на попытки проявления поддержки, молчаливым телохранителем следовал за другом, так же выкуривая одну за другой сигареты, поделённые на двоих, на ступенях лестницы, как в первый раз, за воротами забора, скрывающего участок семейства Герра, и изредка в обвитой плющом беседке, стоявшей в прекрасном саду, который выращивал Герра-старший. Вечерами капитан, заручившись поддержкой своих старших офицеров, пытался договориться со знакомыми и лояльно относящимися к нему адмиралами о возвращении лейтенанта на службу, несмотря на диагноз. Именно в те, переполненные густым туманом напряжения, шестьдесят пять дней, когда близкий друг меньше всего напоминал себя, когда уродливые поломавшиеся шестерёнки во внутренних часах стало необходимо выбросить из механизма и запереть на время под замком, чтобы продолжать исправно работать, когда кровотечения стали регулярными, а кожа на руках высохла и потрескалась, когда пришлось признаться и себе, и доктору Смитт, что вышел из многолетней ремиссии; именно в эти дни Майер до конца осознал и признал свои чувства, уже долгое время тихо пульсировавшие за рёбрами, принял свою любовь, бережно вставив в механизм большую, до блеска начищенную, пусть и покрытую царапинами шестерёнку. В тот день его целью, первой за всю жизнь мечтой стала искренняя улыбка друга…возлюбленного, которую он надеялся снова увидеть. На шестьдесят шестой день, заметно оживший, но такой непохожий на себя прежнего, Рик стоял у входа в док в компании капитана и пытался холодным чаем заглушить табачный привкус, впитавшийся в каждую клетку тела и заполнивший всё вокруг вместо воздуха. Близился отлёт; не терпелось вырваться с Земли, утягивающей вниз, будто гиря, прикованная к шее. Майер ждал привычного чёткого распорядка дня, в который он обязательно добавит время на починку покосившегося внутреннего механизма, сейчас работающего с тяжёлыми скипами и периодическим скрежетом. О чём думал Рик, мужчина не догадывался и спрашивать не хотел: уже одно то, что он рядом и готов двигаться дальше, радовало. Поднимаясь по трапу, повзрослевший за жалкие месяцы парнишка остановился и холодным стальным взглядом пригвоздил к месту следующего за ним друга. — Sai, le cose rotte di solito vengono gettate via(2), — сказал он, глядя прямо в глаза, будто ожидая понимания, хотя знал, что Майер знал от силы пять итальянских слов. Тому ничего не осталось делать, кроме как неопределённо улыбнуться и пожать плечами, но парень, казалось, был и этим удовлетворён. Дёрнув уголками губ, слишком нервно, чтобы это можно было посчитать за попытку ответить на улыбку, он продолжил подъём. Впоследствии выкуривать одну сигарету на двоих после боевых заданий стало традицией, которая одному давала несколько минут на то, чтобы перезагрузиться после адреналиновой встряски и прояснить разум, а для другого была своего рода якорем, вытаскивающем в реальность из застилавшей глаза мутной плёнкой ярости.

***

Звякнувший сигнал сообщения выдернул в реальность почти заснувшего за просмотром записей с камер Майера. Протерев увлажнившиеся глаза, с покалыванием угрожавшие выскользнуть из орбит, он залпом допил оставшиеся несколько глотков отвратительно крепкого холодного кофе и открыл чат. «Если доктор узнает, что ты не спишь — она тебя четвертует. А она узнает, сам знаешь» Плохо замаскированная грубостью забота заставила улыбнуться, наслаждаясь приятным теплом, волной пробежавшимся по венам. Решив, что он засиделся, а с уставшими, мечтавшими только о сне мозгами всё равно ничего путного не сделать, капитан выключил планшет и направился к выходу из столовой под аккомпанемент оглушительного в тишине эха собственных шагов. Проходя мимо технического отдела и услышав за закрытой дверью бодрые разговоры, он усмехнулся мысли о том, что не единственный трудоголик на корабле. Уже готовясь ко сну в личной каюте, Майер пытался отогнать тревожные мысли, навеянные Риковым «Дурным предчувствием». Если гипотеза о том, что какая-то группа внутри «Голоса» охотится конкретно за ними, окажется верной, то сейчас идеальный шанс нанести удар: в системе только одна развитая колония, а «Горизонт» — единственное судно, не считая нескольких грузовых и исследовательских кораблей. Расклад, откровенно говоря, скверный. Мужчина посмотрел на одинокий кактус и вдруг понял, что не хочет терять свой корабль, не говоря уже об экипаже. Он представил даже, что они смогут спастись от возможной атаки в челноках или аварийных капсулах, но оставлять бездушный кусок железа дрейфовать в космическом пространстве, казалось предательством. Как и говорил Рик, это его дом. Отогнав нерадостное настроение и пытаясь устроиться на ощущавшейся как никогда удобной кровати, Майер вслушивался в такую привычную и родную музыку, в которую сплетались многочисленные негромкие звуки всех систем корабля. Они были сродни колыбельной, мягким материнским голосом долетающей до ушей ребёнка и дарящей тёплое чувство уюта. Особый запах синтетического воздуха навевал воспоминания о рассказах Вероники о деревенском домике бабушки, к которой она приезжала каждое лето, будто пахнущий чистой свежестью, домашней выпечкой и, совсем немного, церковным ладаном и топлёным воском. Повинуясь мимолётному порыву, мужчина прикоснулся рукой к простому католическому кресту, прохладным серебром лежащему на груди — единственному несожжённому мостику к старому дому и старой боли, грустно-приятными электрическими вспышками пробежавшей по памяти. За час до утренней смены пиликнул рабочий планшет. Капитан с неохотой сел и, дотянувшись до лежащего на прикроватной тумбе устройства, открыл чат со старшим программистом, отправившем позднее сообщение. «Мы закончили, капитан. Особо ничего полезного не нашли, но было там кое-что интересное. Оставлю в прикреплённом файле.» Файл оказался координатами заброшенной пятнадцать лет маленькой планеты. Майер перестал дышать. Крестик на груди разъедал кожу. Шестерёнки остановились. Механизм рассыпался карточным домиком. — Капитан — мостику, — прохрипел он в коммуникатор через несколько минут, в течение которых возвращал утраченный самоконтроль. — Отправьте командованию запрос на срочный звонок и проложите предварительный курс к координатам, которые я вам выслал.

***

Адмиралтейство дало приказ на зачистку лагеря террористов, обосновавшихся на заброшенной после экологической катастрофы планете Янке, которую, как они признались, правительство совместно с союзными расами планировало восстанавливать. Если судить по расшифрованным данным, на ней была только пара десятков человек, что не должно стать проблемой и Майер был бы того же мнения, если бы не собственное дурное предчувствие, смешавшееся со слишком тихим поведением Рика, весь вид которого говорил, что тот на взводе. План был до скрежета зубов прост и прямолинеен: спуститься двумя отрядами по двадцать человек в разные части города, противников обезвредить и по возможности доставить живыми до ближайшей военной станции. Поначалу операцию хотели провести без капитана, но тот хорошо знал город, что было слишком весомым аргументом, чтобы закрыть на него глаза и подставить победу под удар. Группа высадки толпилась ангаре: кто-то проверял оружие и фильтры в шлемах, кто-то ожидал своей очереди на вживление подкожного датчика, позволявшего получать сигналы о местоположении и жизненных показателях даже сквозь бешеный радиационный фон Янки. Настроение команды было нейтральным, даже несколько приподнятым из-за обещанной долгой увольнительной сразу после завершения задания. Один только Рик, стоявший в стороне от остальных, был мрачен и нервно отстукивал закованными в броню пальцами по обшивке челнока, но глухая дробь растворялась в общем копошении. Капитан стоял рядом с доктором Смитт совершенно спокойный и собранный, будто не было утренней эмоциональной вспышки, и сосредоточенно наблюдал за последними приготовлениями, чего нельзя было сказать о женщине, забывшей своё обыкновенное ехидство. — Ты уверен, что будешь в порядке? — спросила она перед тем, как Майер зашёл в челнок вслед за успевшими занять свои места солдатами. — Нет. Я буду не в порядке, — ровным, лишённым каких-либо оттенков голосом ответит тот. — Но это не важно. Я просто выполню свою работу, как обычно. А после успешной операции вернусь на корабль. Аманда понятливо кивнула и, похлопав друга по плечу, проводила взглядом закованную в броню фигуру, вскоре смешавшуюся с остальными. Капитан всегда выполнял обещания. В пустом городе всё было серым, даже сам воздух, переполненный вполне различимым частицами пыли. Разрушенные и просто обветшалые от времени дома, покрытые мхом и плесенью, проржавевшие, с облупившейся краской брошенные машины, испещрённый трещинами асфальт, мёртвая тишина, разрезаемая редкими стрекочущими переговорами со вторым отрядом и кораблём, всё это создавало нарастающее напряжение, заставляющее озираться по сторонам, подействовавшее на каждого, кроме капитана. Его уверенная фигура вселяла хрупкое спокойствие, а ровные шаги создавали впечатление, что тот знает, куда идти. Он действительно догадывался. Здание Церкви Христа Спасителя выделялось среди общей разрухи тем, что на первый взгляд совершенно не пострадало, хотя и было выцветшим, даже грязным. Когда-то величественные шпили утопали в непроглядном сером смоге, сгустившимся над городом, а, бывший довольно уютным сад, оказался пустырём, с покорёженными лавочками и скелетами сухих деревьев. В окнах горел свет. Майер оскалился — он так и знал. Дав второму отряду инструкции, как добраться до церкви и попасть внутрь с заднего хода, он приказал своим держать оружие наготове и заходить по двое. В закрытом помещении со множеством скамеек не сложно удержать позицию до прихода подкрепления, которое ударит противника в спину. Внутри всё было так, как помнил Андреас, только покрыто многолетним слоем пыли и усыпано осколками побитых витражей. Те же стены, те же ряды скамеек, тот же местами порушившийся балкон, тот же алтарь в конце храма, на котором сейчас в вызывающей позе сидел лысый мужчина в лёгкой броне и противогазе, громко усмехнувшийся, когда заметил капитана. — Смотрю ты собрал большую свору ручных пёсиков, — сказал он и все успевшие войти солдаты направили на него оружие. И, не дав Майеру заговорить, он соскочил с алтаря и навёл на него незамеченный раньше дробовик. — Добро пожаловать домой, Энди.

***

Единственное, что маленький Энди Майер помнил о матери — её покрытые кровью и язвами бледные руки. Сестра София, забравшая его в приют, говорила, что ему тогда было пять лет, что мама была приглашённым инженером в развивающуюся колонию, основавшуюся на маленькой планете Янке, на которой он и родился. В недрах Янки много ценных радиоактивных руд, поэтому город разрастался, люди пребывали, а он, как и все приютские ребятишки, жил неплохо. У Энди был лучший друг Чейз, с которым они вместе строили пакости служителям церкви и сидели в школе за одной партой, а ещё девочка Мари, постоянно хвостиком таскавшаяся за ними. Когда взорвалась шахта, а вслед за ней и стоящий рядом завод, мальчику было двенадцать. Уровень загрязнения атмосферы стал критическим, чиновников и состоятельных граждан вывезли с планеты в первые две недели, за которыми последовали ещё несколько взрывов, погрузивших колонию в вечный туман. Было ли это террористическим нападением или следствием халатности рабочих — никто не знал, но про Янку и оставшихся на ней людей быстро забыли, лишь изредка отправляли корабли с едой и медикаментами, а на просьбы эвакуировать население отвечали пустыми обещаниями и просьбами подождать. Как обычно случается в таких ситуациях, власть над городом захватили банды, грабя и без того умирающих людей. Только церковь и приютских сирот никогда не трогали, даже периодически помогали провизией — толи из-за богобоязненности, то ли по доброте душевной. Преступность, растущая так же стремительно, как и болезни окружающих, наряду с жалкими попытками сохранить хотя бы иллюзию прежней жизни, сильно давили на молодых парней. В пятнадцать рослый и крепкий Чейз вместе с другими ребятами, несмотря на уговоры сестры Софии и друзей, вступили в одну из банд в поисках более сытой жизни и возможности срывать злость без всестороннего осуждения. Через полгода за ним ушла и Мари, по причине неизвестной никому, кроме Энди, который накануне отверг её чувства. Он тяжело переживал потерю самых близких друзей, которых проще было считать погибшими, чем признать, что те отвернулись от вырастивших их людей. Множились проблемы со здоровьем, голод, заставляющий буквально высыхать на глазах, болезненными спазмами скручивал внутренностями, но Отец Виктор и другие служители не давали скатиться в бездну отчаяния как своим подопечным, так и немногочисленным прихожанам. Они даже пытались выращивать какие-то овощи в саду, когда стало совсем туго с едой; иногда получалось. Радиоактивные частицы в телах людей на датчиках наверняка светились бы рождественскими гирляндами, однако выбирать не приходилось. Даже с давно похороненной надеждой на обещанную эвакуацию, жители Янки упорно цеплялись за жизнь, это помогало оставаться в здравом рассудке. Энди тоже не ждал спасения и отчасти смирился с тем, что ему осталось недолго, однако и умирать сумасшедшим зверем не хотел. Тогда он начал представлять свой разум в виде часового механизма, где каждый винтик и каждая шестерёнка отвечает за отдельную эмоцию. Когда многие воспитанники приюта погибли в стычке банд за сброшенные последним гуманитарным кораблём лекарства, сестра София долго плакала в исповедальне и отдала пришедшему её поддержать Андреасу свой крестик, сказав, что надеется, что хоть его Господь убережёт. Парень, глядя на всё происходящее вокруг, в бога не верил, просто не мог, но подарок принял, понимая, что женщине так будет легче. Когда от болезни умер Отец Виктор, научившийся контролировать свои эмоции подросток взял на себя практически полную ответственность за жителей церкви. Он контролировал здоровье каждого, распределял запасы лекарств, следил за тем, чтобы младшие ребята продолжали учиться, договаривался с бандами, обещая им приют и скромные медицинские услуги в обмен на часть еды и медикаментов. Так божий дом превратился в госпиталь для бандитов и хранилище оружия, но никто из выживших священников не противился, понимая, что иначе — смерть. Когда возмужавший и заработавший первые боевые шрамы, исказившее некогда знакомое лицо, Чейз по старой дружбе пригласил щуплого, хилого Энди в банду, тот его послал. Чейз кричал о предательстве и едва ли не бросался с кулаками, а в его глазах стремительно гасли искры рассудка. Бывший товарищ стал совсем другим человеком, будто скалящимся отражением себя самого в кривом зеркале. Энди было семнадцать, когда прилетели спасатели. Он похоронил сестру Софию, многих служителей церкви и своих друзей, всех, кого он считал семьёй. Десяткам других он помог справиться с отчаянием, подступающим сумасшествием и выжить. Он не смотрел, на умоляющую остаться, бегущую вслед за его взлетающим шаттлом Мари и статуей застывшего в стороне злого Чейза, выплюнувшего напоследок, что Майер ещё вернётся. Он не смотрел на утонувшую в бесконечном пространстве родную планету, быстро затерявшуюся среди звёзд. В космическом корабле Энди впервые за всю свою жизнь, пусть и с режущей болью в покалеченных лёгких, дышал свободно. Он не чувствовал ни груза ответственности, ни страха, ничего, кроме окрыляющей свободы. Поступив в Академию, парень оборвал связь со всеми, кто, как и он, улетел с Янки. Маленькая планета осталась в прошлом и только ощущение серебра на груди было напоминанием о той, казавшейся далёкой жизни.

***

Собственное тяжёлое дыхание казалось Майеру куда громче какофонии из обрывков переговоров и выстрелов, которыми обменивались его люди с прятавшимися на необрушенных частях балкона террористами. Чейза он не видел; капитан практически никогда испытывал желание убить человека на месте, но сейчас это было именно оно. Сделав пару выстрелов по выбежавшему из подсобной части церкви громиле, он оглянулся на Рика. Тот закинул гранату в открытую после громилы дверь, укрылся за скамьёй. Забрало лейтенантского шлема было разбито, оцарапав осколками смуглую, стремительно желтеющую кожу, глаза парня покраснели из-за лопнувших капилляров, вместо дыхания слышался скрипучий хрип. Мужчина схватил товарища и, отстреливаясь на хочу, потащил его в притвор. Если бы у него было время, Майер обязательно бы подумал, что логичнее спасти жизнь Рику. Он моложе, сильнее, у него большой потенциал и быстро обучающиеся мозги. У него громкая фамилия и связи в правительстве, он мог бы сделать для человечества куда больше, чем безродный сирота. Капитан своего потолка давно достиг и желает только держать Рика в поле зрения. Друг, облокотившийся о стену после очередного выстрела, содрогнулся от приступа тяжёлого кашля, а у самого мужчины ноет искусственный сустав и стучит в висках, заглушая весь остальной шум. Если бы было время, Майер обязательно бы вспомнил, что у него высокая толерантность к радиации и привычной к ней и местной атмосфере организм. Он бы вспомнил, что совсем недавно получил витаминный коктейль и дозу лекарства от лучевой болезни. Если бы у него было время, Майер бы подумал, что выжить, вдыхая губительный воздух Янки, и дождаться подкрепления у него куда больше шансов, чем у товарища. Но времени не было. Майер снял с осевшего на пол Рика шлем и заменил на свой собственный. Знакомый ядовитый запах тут же обжёг ноздри и начал раздирать лёгкие, в глазах почувствовалась резь. Капитан оскалился и, высунувшись из-за стены, пристрелил ещё одного врага на балконе. Стараясь дышать как можно реже и следить за медленно приходящим в себя другом, он как мог помогал своим парням, с облегчением отмечая, что большинство из них на ногах, а противников становится всё меньше. Последнее, что он услышал перед тем, как отключиться, это женский крик, просивший не стрелять.

***

— Энди? …Энди? — звала маленькая девочка со спутанными мышиного цвета волосами и раскрасневшимся из-за слёз лицом. — Сестра София говорит, что мы не умрём. Это же не правда, да? — Конечно это правда! — улыбнулся мальчик и, надев на подругу капюшон, погладил её по голове, на которую моментально опустилось несколько грязно-серых, почти чёрных снежинок. — Нас обязательно спасут. Не могут не спасти. 2. Sai, le cose rotte di solito vengono gettate via — Знаешь, поломанные вещи обычно выбрасывают

3

Риккардо Герре всегда казалось, что мир вокруг него какой-то слишком яркий. Он быстро понял, что все цвета и ощущения он воспринимает иначе, чем остальные. В детстве над мальчиком часто смеялись, тыкая пальцем и называя странным; родители даже к психиатру его водили: добродушный на вид дядечка сказал, что всё в порядке и написал в карточке что-то про импульсивность. К средней школе Рик смог освоиться со своей особенностью и научился особо не выделяться из толпы, стараясь дозировать эмоциональные всплески; хотя всё равно выглядел придурковатым, но это уже можно было списать на характер. Приятным и неприятным одновременно было открытие, что он и замечает намного больше остальных и зачастую видит людей насквозь. Иногда это помогало наладить отношения, но чаще излишняя наблюдательность приводила к разочарованию в людях. Его «предчувствия» были вообще странной штукой и ощущались, будто посланные Вселенной предупреждающие сигналы. Бабуля говорила, что Рикки сам Господь бережёт, мальчик же считал, что у него просто очень хорошая интуиция. Правда, скорее всего, лежала где-то посередине, но её поиски юного Герру не волновали, так как говорить никому, кроме семьи, о своих отличиях от остальных тот не собирался. Он просто учился со всем этим жить и старался быть «нормальным». Когда старший брат рассказал о том, как принимал наркотики, Рик чуть не расхохотался, осознавая, что всю жизнь будто бы провёл под кайфом: очень уж были похожи экзотические рассказы на с детства окружающую его действительность. В Академии, куда шантажом и уговорами запихнул его отец, парень полностью адаптировался и закрепился в звании «странноватого, но прикольного и милого парня», что не могло не радовать. Косые взгляды, когда он отказывался пить и что-то принимать на вечеринках, откровенно веселили Рика, наблюдающего за ненадолго попавшими в его мир однокурсниками. Он ожидал, что после кадетки устроится на какую-нибудь непыльную службу и будет там потихоньку зарабатывать себе звания исключительно за выслугу лет, хотя глубоко внутри фантазировал о геройствах и подвигах, на фоне взрывающихся звёзд. Получив вместе с дипломом назначение на корабль, Рик расхохотался, вспомнив любимую дедулину поговорку: «Anche quando hai tute le carte in mano, la vita inaspettatamente può cominciare a giocare a scacchi(3)». Первый раз увидев капитана Андреаса Майера, молодой энсин подумал, что это шутка какая-то. Парень едва ли старше его самого, так ещё и на полголовы ниже, и с таким телосложением, что, казалось, его вес одной только брони намертво к земле пригвоздит. Но, услышав ровный командный голос, увидев уверенный, немного снисходительный взгляд, проследив за чёткими движениями тела и будто бы лишённым эмоций лицом, Рик решил на всякий случай держаться от этого типа подальше. С такими личностями никогда не знаешь, решат они тебя сожрать или примут в стаю. В стаю его всё-таки приняли и даже взяли под своего рода опеку, что очень быстро перестало раздражать. Капитан Майер оказался удивительным человеком, и Рик понимал, почему он занимает своё место, почему родители попросили отправить его именно на этот корабль. Мужчина весь излучал спокойствие и нерушимую уверенность. Казалось, что всё его тщедушное тело выточено из алмаза: приложи головой о корабль и на обшивке отпечатается идеальное арийское лицо, а на самом лице не будет ни царапинки. Он никогда не повышал голоса, никогда никого не отчитывал: и без того весь экипаж просто выполнял свою работу идеально. Парень вспоминал совместные задания и ловил стойкое ощущение, что напыщенные политики, крикливые адмиралы, просто весь мир ходит под дудку Майера, который искусно управляется со своей властью. Рик восхищался, Рик трепетал, Рик отлично видел, почему за ним идут люди, он сам готов был идти за ним, куда бы тот ни позвал. — Смотрю ты с капитаном нашим сдружился, — сказал как-то один из старших офицеров. — Правильно, энсин. Он — отличный мужик. Парень тогда с восторгом понял, что действительно дружит с капитаном, путь и обращается к нему только по фамилии или званию. Отчего-то казалось неправильным звать мужчину по имени, а потом просто вошло в привычку. Это никак не мешало им проводить совместные спарринги больше для веселья, чем для дела, беседовать во время обеда и прикрывать друг другу спины на заданиях. Одно только напрягало: Майер был вроде и близко, но одновременно где-то очень далеко. Он с удовольствием слушал байки Рика со времён школы и кадетки, но почти ничего не говорил о себе. Он всегда рядом и помогает справиться с любыми трудностями, но никогда не показывает собственных слабостей. На общекомандных посиделках в баре во время коротких увольнительных, он брал слабоалкогольное пиво и сидел немного в стороне, наблюдая за весельем остальных, и прятал улыбку в бокале. Мужчина не только никогда не выходил из себя, но и никогда не улыбался по-настоящему: широко и открыто. Он будто не разрешал себе всего этого. Эмоционально Майер был как наполовину пустой стакан, поэтому Герра старался отсыпать ему собственных чувств, немного ослабляя в присутствии друга внутренние ограничители, и искренне считал это правильным. Благодаря своим «ощущениям» капитанскую влюблённость Рик заметил раньше самого капитана, но не знал, что делать даже со своими чувствами к Веронике, не говоря уже о другом человеке. Потому он решил просто молчать, тем более в их общении ничего не изменилось, кроме привычной дружеской заботы, потеплевшей на пару градусов.

***

Рика мутило. Он смотрел на своего капитана и друга, лежащего на больничной койке, обвитого проводами и трубками, с бледно-серой кожей и бритой головой, которую раньше покрывали солнечно-пшеничные волосы. Он слушал бьющий на колючие осколки тишину монотонный писк приборов и боялся слишком громко дышать. — На, перекуси, — сказала доктор Аманда Смитт, незаметно вошедшая в палату, протягивая парню банан. — Он бы не обрадовался твой голодовке. Тот принял фрукт, повертел в руках, положил на колени, буркнув, что тошнит, и снова обратил взгляд на друга, месяц находящегося без сознания. — Он очнётся? — в очередной раз прозвучал бессмысленный вопрос. — Он стабилен, — в очередной раз терпеливо ответила доктор. — Понемногу восстанавливается, лёгкие хорошо приживаются. Чудо — что он вообще выжил. — Можно ли называть выжившим человека, который может не выйти из комы? Весь этот месяц Аманда наблюдала за Майером как его главный лечащий врач, а Рик просто ежедневно приходил, ставил свежий букет цветов в вазу на прикроватной тумбе и по нескольку часов сидел рядом, наблюдая за размеренным дыханием, и изредка держал за руку. Однажды пришла женщина, назвавшаяся Мари Вишневской. Она принесла корзинку с киви — любимым, как она сказала, фруктом Андреаса. Герра узнал её: именно она со спины зарезала лысого урода, затаившегося в укрытии и державшего капитана на мушке, и просила не стрелять. Она клялась, что никогда не состояла в «Голосе Человечества» и никогда никого не убивала, просто так сложились обстоятельства. Она говорила, что они — Мари, Андреас и этот Чейз — выросли вместе, что всегда были семьёй, и именно поэтому лысый мерзавец, с наглухо отбитыми мозгами, посчитал предательством то, что Энди покинул Янку, а не присоединился к ним. Она рассказывала, что обезумевший Чейз, вместе с другими выходцами из приюта, вступил в «Голос», одержимый мыслью отомстить «шикующему» бывшему другу, получившему звание, корабль и репутацию, тогда как они остались на обочине жизни. Она говорила и говорила, стараясь не смотреть на выцветшее, осунувшееся лицо, но для Рика это всё было белым шумом. — Он тебя очень любит, знаешь? — сказала она парню перед уходом. — Я бы хотела, чтобы он меня так любил. — Lo so(4), — ответил тот закрывшейся двери. Все знали, кому Майер отдал свой шлем и сочувствующе похлопывали парня по плечу, отводя взгляд. Это раздражало едва ли не больше собственной беспомощности. Он надеялся, что после смерти Ники ему больше не придётся ощущать этой разрывающей изнутри пустоты. Только в этот раз было намного хуже, намного-намного-намного больнее. Во всём окружающем мире будто потушили свет, оставив Рика блуждать в потёмках. Если после «Падения Самурая» капитан схватил его за руку и вывел из удушающей темноты, то теперь он был совсем один. И только маленькая искра надежды, что это не навсегда, что друг скоро откроет свои голубые, невозможно добрые глаза и всё будет так, как должно быть, не давала потерять рассудок и сорвать все эти отвратительно-инородные трубки. Рик, откровенно говоря, не мог представить своей жизни без Майера: тот всегда был рядом, был якорем, был единственной нерушимой константой во всей чёртовой жестокой Вселенной. Потерять его — всё равно, что потерять сердце: жизнь оборвётся, останется механическое существование. Парень сильнее сжал его руку, кости, обтянутые сухой кожей. — Эй… Кэп… Энди… Очнись. Пожалуйста. Я же… ну никак без тебя. Non lasciarmi. Ti prego(5). 3. Anche quando hai tute le carte in mano, la vita inaspettatamente può cominciare a giocare a scacchi — Даже когда у тебя все карты на руках, жизнь вдруг может начать играть в шахматы 4. Lo so — я знаю 5. Non lasciarmi. Ti prego. — Не оставляй меня. Прошу.