Marfud

Тэхён делает вдох, но захлёбывается скопившейся во рту кровью, закашливаясь и выхаркивая её себе на колени. Перед глазами совершенно темно, но он чувствует, что почти полностью вернулся в сознание, и, поворачивая голову в стороны, ощущает, как отдаёт в шее тупой болью, разливаясь чем-то горячим по всему телу, будто кровь напоследок греет продрогшее тело, вязкой, тёмно-бордовой лужей растекаясь под ногами. Воображение рисует страшные картины вокруг себя, и Ким чувствует, как дышать становится труднее — дело вовсе не в крови, осевшей на его языке. Запястья натёрты так сильно, что при каждом выдохе кожа перетирается в мясо, пропитывая верёвку насквозь. Губа пульсирует, по подбородку течёт что-то тёплое — возможно, ещё и слюна, — а ноги, в коленях сведённые вместе, привязаны к ножкам, видимо, стула, и Тэхён резко дёргается, пытаясь понять по звуку скрежета ножек об пол, где он сейчас находится. Под ногами — влажный бетон, воздух пахнет кровью и сыростью. Ему очень душно, водолазка пропиталась потом и неприятно липнет к спине, и от этого тело сильнее пробивает дрожь, покрывая мурашками — Тэхён без бронежилета. Вокруг стоит абсолютная тишина, такая глухая, что слышно стук собственного сердца и хриплое дыхание, но больше — ничего. Не чужих хрипов, ни вздохов, ни шороха и попыток освободиться. Его начинает тошнить. Ком, ставший поперёк горла, отдаёт кислотой на языке, в ухе начинает звенеть, и тело пробирает крупная дрожь, заставляя стул снова проскрежетать по холодному бетону. Ким облизывает пересушенные губы, чувствует корочку запёкшейся крови на верхней и в уголке нижней, ощущает, как прилипли волосы ко лбу и вискам, как сводит судорогой бедро от неудобного положения, как онемели руки до локтя, покалывая в пальцах, и как слезятся глаза от спёртого воздуха и собственной слабости. — Чонгук, — хрипло шепчет Ким, закашливаясь от удушья. Его никто не душит. Никто не трогает. Он задыхается от беспомощности. — Чонгук, — чуть громче. Так, что слышит, наконец, собственный голос, но так далеко, отдалённо, что кажется, будто он смотрит на себя со стороны, находясь вообще в другом месте. Рядом никто не шевелится. Никто не отвечает, не подаёт ни звука. Тэхён кусает губу до боли, и ранка на ней снова открывается, пуская тонкую струйку крови скатываться густой каплей до самой шеи, пропадая в вороте чёрной водолазки. — Чонгук. И теперь Тэхён понимает, что кричит. Эхо пульсацией отдаёт в собственные уши, звоном оседая на перепонках и вынуждая зажмуриться. Ким вздыхает, давясь воздухом, и делает ещё одну попытку крикнуть, пока не чувствует крепкую хватку в волосах на затылке — его голову грубо запрокидывают, и он приоткрывает рот от неожиданности, слыша дыхание прямо в ухо. — Зрелище приятное, но долго ты ещё будешь орать? — сипит посаженный голос, обжигая мочку и почти касаясь её же губами. Рука, впутанная в пряди, держит так крепко, что Тэхён не дышит, пытаясь не причинить себе дополнительную боль. Отчётливо ощущается только одна. И она где-то глубоко в сердце. — Чонгук, — повторяет, как умалишённый, и замолкает в тот момент, когда лоб резко соприкасается с чем-то твёрдым, похожим на колено. Перед и без того закрытыми глазами сияют пропасти, переливаясь яркими бликами от удара — Тэхён неразборчиво мычит, не поднимая головы, когда его волосы всё-таки отпускают. — Не увидишь его, пока я не захочу. Отзвуки долетают не сразу. Тэхён понимает, чей это голос, и от этого понимания становится невозможно сделать вдох, но при этом в груди разрастается надежда, что он сможет увидеть Чонгука ещё живым. Надежда умирает последней только в сказках. Тэхёнова умирает от тихого свиста — такой слышно в те моменты, когда кого-то сильно бьют в грудь, и дышать становится равносильно пытке. Лоб покрывается испариной, а колени сводятся ещё сильнее, ведь били не его. Шаги крадутся ближе, останавливаясь на расстоянии меньше метра — Кима снова приподнимают за голову, снимая повязку с глаз. Яркий свет слепит отвыкшие глаза, распыляя вереницу капилляр, а звон в ушах усиливается от механического поворота головы на предыдущий звук. Звук чужого удушья. Тэхён ловит взглядом силуэт, который от яркости ламп над головой кажется бесформенной массой, и щурится, вглядываясь в белоснежной лицо, на котором ярко выделяются несколько пятен — на скуле, на губах и брови. И лучше бы Ким не присматривался, потому что опущенная голова Чонгука, который сидит так же, как Тэхён, держит глаза закрытыми без всякой повязки. С его рта свисает тонкая нить розовой слюны, а кровь, размазанная вокруг рта, широким мазком доходит до самой шеи. Над бровью точно останется шрам, а на скуле — лишь ссадина, которую Тэхён мысленно залечивает у себя дома. Он обещал себе вернуться домой вдвоём. — Ох, Ромео, — хрипло пропевает Дже Чан, садясь на стул напротив них обоих. Закидывает ногу на ногу, достаёт сигарету из пачки и закуривает, прикрывая огонёк зажигалки измазанной ладонью. Чонгук от Тэхёна на расстоянии метров двух. Сидит с низко опущенной головой — так, что чуть ли не касается лбом коленей, и глубоко, очень медленно дышит. Тэхён облегчённо выдыхает, поворачиваясь к человеку напротив. — Ну что, доволен? — не поднимая глаз, спрашивает Чан. Ким вопросительно смотрит, хмуря густые брови. — Я показал тебе живого Чонгука, ты не рад? — Катись к чёрту, — голос срывается от першения глубоко в глотке, и Тэхён сплёвывает кровь себе под ноги, тихо кашляя несколько раз. — Я бы не советовал тебе разбрасываться словами. С учётом того, что твой Чонгук-и в моей власти, я могу сделать всё, что захочу, — он тушит недавно зажжённую сигарету о стул, встаёт с него же и медленно подходит к Чону. — Я безумен, — улыбаясь, воркочет, наклоняясь над чоновым ухом, и улыбка его действительно дьявольски безумна. — Разве вы не поняли? Тэхёну кажется, тот сейчас разразится диким хохотом, заражая сумасшествием всех вокруг. Его тошнит, ему больно, и дело не в натёртых запястьях и паре переломанных рёбер. Всё гораздо хуже. И это «гораздо» сейчас стоит над человеком, который вообще не должен был здесь оказаться. Дже Чан, будто читая мысли, заглядывает Чонгуку в лицо, которое еле дышит жизнью, и облизывает свою верхнюю губу, беря его за волосы и поднимая голову. Рассматривает Чонгука, как подарок, которому не очень рад, а потом кидает непонятный взгляд на не шевелящегося Тэхёна. Смотрит и, хмыкнув, садится Чону прямо на колени, придвигаясь пахом близко к чонгуковому, и младший открывает глаза. Тэхён же — мысленно вопит ему этого не делать. Чонгук смотрит потерянно, хлопая слипшимися ресницами, опускает голову вниз, смотря на чужое возбуждение, а потом поворачивается, ловя тэхёнов взгляд. Смотрит, будто спрашивая, что происходит? Ким отрицательно мотает головой, и брови Гука непонимающе выгибаются. — Чонгук. — Заткнись! — кричит Чан, от чего Чонгук дёргается, крепко зажмуривая глаза. Его руки так же связаны сзади, а ноги — к ножкам стула. Голова иногда обессиленно запрокидывается назад, и Чон с усилием возвращает её в ровное положение, облизывая кровавые губы. — Знаешь, что самое забавное? — улыбается Дже Чан, закусывая губу. — Я его трахну. Он встаёт с Чонгука и подходит близко к Тэхёну, наклоняясь к уху и шепча: — А ты будешь смотреть.

* * * * *

2 часа назад

Die a King — iamjakehill

— Юнги, ты заебал вести, как пьяный школьник, — кричит Тэхён сквозь небольшое окно, отделяющее их с Чонгуком и Намджуном от Чимина и Юнги, сидящих спереди. — Да иди на хуй. Ким-младший хрипло смеётся, поворачиваясь к Чону. — Что? Гук качает головой, отворачиваясь. — Почему ты так смотришь? — Как? — Как-будто я тебе неприятен, — воркочет Тэхён, приблизившись к чоновому уху. — Тэхён, — Намджун привлекает его внимание даже чересчур грозно, — не отвлекайся. Младший фыркает. Пейзаж за окном меняется раздражающе медленно, а трясучка в фургоне раздражает. Лавки, пригвождённые к полу, держаться на недобром слове, и при каждой кочке Ким подпрыгивает, изредка ударяясь головой об низкий потолок — никогда в жизни он не скакал ни на чём так резво. За окном валит снегопад, который то прекращается, то начинается с новой силой, густо ложась на мокрый асфальт и пачкая кашей лобовое стекло, дворники которого едва справляются со своей работой. Намджун — всю дорогу задумчивый и тихий. Смотрит себе под ноги, иногда перечитывая какие-то документы в папке, и молчит-молчит-молчит. Чонгук не лучше, такой же тихий. Глубоко и ровно дышит, сопя покрасневшим от холода носом, и без конца поправляет лямку бронежилета поперёк груди, словно она его душит. — Вы возьмёте задний выход — там подземная парковка. Один вход из неё, другой — с улицы. Разделитесь. С вами будет Ханыль, он пойдёт с Чонгуком. Тэхён перебивает старшего, отрезая грубое «нет», на что ловит почти свирепый взгляд, не принимающий никаких пререканий, и затыкается. — Оба входа соединяются длинным коридором, Чимин набросал небольшой план, — Намджун протягивает сложенный вдвое листок, и когда Тэхён разворачивает его, принимаясь изучать, продолжает: — Условитесь заранее втроём, к которому часу встретитесь внутри — много времени не тратьте. Вип-зал Дже Чана на пятнадцатом этаже. Туда можно подняться либо на лифте, либо по пожарной лестнице. Лифт привозит прямо в зал, отделяет его только небольшой холл для одежды и вещей; от пожарного выхода до зала ведёт длинный коридор в виде буквы «Г». Там, как сказал Чимин, всегда темно — им редко пользуются, и кроме персонала туда никого не пускают. Вход на лестницу будет открыт заранее — мои люди позаботятся об этом. В вашу обязанность входит в целости и сохранности добраться до входа в зал — не позже девяти тридцати, Тэхён, ты понял? — кивок. — Не позже, — повторяет Намджун. — К тому времени этаж будет чист. Торопиться не надо, опаздывать — нельзя. Всё ясно? — Ты идёшь с Юнги и теми ребятами? — Тэхён кивает в окно на небольшую легковушку с тонированными стёклами. Намджун, проследив за его взглядом, чуть кивает. — А Чимин? — Он остаётся на подстраховке здесь. Наушники и микрофоны проверяли? — Тэхён согласно мычит. — Хорошо. Настрой решительный? — теперь Тэхён саркастично усмехается, качая головой. — Нечего паясничать. Настрой важен, ты знаешь. — Намджун, хватит. И так тошно. — Потому и говорю — соберись уже, наконец. Куда делись твои стальные яйца? — старший подвигается по лавке и похлопывает Тэхёна по плечу крепкой ладонью так, что Ким нагибается, пытаясь увернуться. — Тебе лучше не знать, — тихо смеётся Тэхён, мельком кидая на Чонгука взгляд — тот, кажется, ничего вокруг не замечает вовсе. Смотрит в окно, провожая фонари взглядом, а глаза стеклянные, отстранённые, но ничуть не напуганные. — Тех, кто будет мешаться, убирать? — Намджун изрекает короткое «да», и Тэхён одобрительно улыбается. — А тех, кто будет попадаться на пути? — Если уверен, что это цивильные, не тронь. Но если подозреваешь, стреляй в колено и оглушай. Свидетели нам не нужны, да и лишние трупы тоже. С этим возни потом, — старший неоднозначно ведёт плечом, будто вспоминая былое, и трёт ладонью лицо. — Приятно вернуться в строй? — толкая локтем того в бок, Тэхён, незаметно для Намджуна, ищет ладонь Чонгука, крепко переплетая продрогшие пальцы. — Приятно, — тихо тянет Ким, слабо улыбаясь. — Закончим с этим, уйду на пенсию. — Тебе всего тридцать девять. — Да, годы уже не те, — Намджун хрипло смеётся. — А если серьёзно? — А если серьёзно, — перестав улыбаться, старший отворачивает голову к окну, — то заканчивай с этим, Тэхён, — добавляет тихое. — Не берись за работу больше. Найди что-то другое. — Не обсуждается, — фыркая. Намджун поворачивается обратно, смотря так тепло, с отцовской нежность. Тэхёну в груди жжётся. — Подумай не о себе тогда, — кинув быстрый взгляд на тихого Чонгука. — Новый год, в конце концов. Начни новую жизни, Тэхён-а, — Намджун поворачивается так, чтобы удобней было похлопать по плечу, и на этот раз младший не уворачивается. — Начни её с умом и без прошлых ошибок. — Я не повторяю ошибки, — серьёзно смотря в глаза. — Я делаю новые, — а после — тихо смеётся, улыбаясь так широко, что Намджун, не удержавшись, улыбается точно так же, слабо припоминая, когда видел Тэхёна таким счастливым в последний раз. И казалось бы — в таких то обстоятельствах. Но он в них — как рыба в воде. Остальное и не важно. Возможно, Тэхён прав. Но лишь возможно. — Как знаешь, — улыбка тускнеет, взгляд возвращается к пейзажу ночного города за окном, а пальцы ненавязчиво постукивают по скамейке. — Тогда нам нужно хорошенько собраться и покончить с этим дерьмом.

* * * * *

сейчас

Тэхёна трясёт. Его руки перепачканы в собственной крови — она стекает от запястий до кончиков пальцев и капает на бетонный пол, — горло саднит от подкатившей тошноты, и он чувствует, как комок оседает кислотой на языке; голова кружится так сильно, что ему трудно ориентироваться в пространстве, хотя эта ориентация мало чем ему бы помогла. Дже Чан заливисто смеётся, наблюдая за реакцией. Ходит туда-сюда, будто от его движений трос внутри Тэхёна натягивается с каждым последующим шагом всё сильнее — Ким буквально чувствует, как рвутся нервы, хлёстко отбивая прямо в сердце. — Видел бы ты своё лицо, — подходит совсем близко, обжигая лицо дыханием. — Загляденье, — шепча на ухо. Чонгук всё время смотрит куда-то в пол; его бледные губы плотно сжаты в тонкую полоску, волосы спадают на глаза, что невозможно разглядеть взгляд, и только руки, плотно сжимающие спинку стула по бокам, выдают в нём живого человека. Дже Чан отходит к Чонгуку, толкая ногой в колено — Гук пошатывается, не меняя положения, а Чана это, очевидно, только раззадоривает: он делает так ещё пару раз, будто наслаждаясь безвольностью игрушки, а потом, видимо, начинает беситься — Чонгук не обращает на него внимания. Тэхён мысленно вопит ему что-то неразборчивое — сам не может понять, о чём просит. Смотрит загнанно, взглядом, полным ненависти, а когда Дже Чан этот же взгляд ловит, его тошнит прямо на пол — кислой желчью пустого желудка. — Я представлял себе всё иначе, — немного разочаровано тянет татуированный. — Думал, ты перебудишь своим ором весь город, в попытках освободиться самому или просить пощады для него, — треплет Гука по волосам, сжимая у корней, и запрокидывает его голову — Чонгук закрывает глаза. — А ты покричал его имя несколько раз, запачкал кровью и блевотнёй пол, а теперь на грани отключки. Скука, — грубо толкая голову, от чего Гук запрокидывает её слишком резко — Тэхён слышит тихий хруст. Дже Чан подходит к Киму, хватая за волосы теперь его, и рычит близко к губам: — Где моя мольба? — Там, где скоро будут твои руки, — Тэхён грязно улыбается, обнажая перепачканные в крови зубы. — В твоей заднице. Дже Чан играет желваками, яростно смотрит в глаза, в которых беснуется что-то пострашнее чертей, вздрагивает, будто от приступа гнева — раз. Толкает Тэхёна за волосы, оставляя тонкую прядь в пальцах, и Ким переворачивается, заваливаясь спиной вместе со стулом и ударяясь головой о холодный бетон — два. Поднимает за грудки, усаживая в прежнее положение, рычит что-то на ухо — Тэхён уже не разберёт что — отходит к Чону и грубо притягивает его к себе за ремень — три. — Ничего, — облизывая губы, Дже Чан дрожащими, от злости и возбуждения, пальцами расстёгивает ремень окаменевшему Чонгуку. — Я заставлю тебя просить, — кинув на Тэхёна злобный взгляд, он, встретив в глазах напротив что-то похуже ненависти, довольно улыбается, отворачиваясь к Чону. — Ну что, малыш, — смешок, — я постараюсь, обещаю.

* * * * *

полтора часа назад

— Хосок? — Твоя малышка, — Хосок на последнем слове кривится, — меня ненавидит. Тэхён с трудом подавляет смешок. — В чём дело? — Да заглохла дважды. Один раз на перекрёстке — меня обматерили вдоль и поперёк, — тихо смеётся. — Ты по делу или просто посетовать решил? — Посетовать? — снова кривится. — Ты там книжки по дороге почитать решил? Ладно, я по делу: на месте буду через полчаса максимум. Заеду с заднего входа. — Заезжай с переднего. Так более незаметно. — Серьёзно? У тебя гелик, Тэхён. С ним нельзя заехать незаметно, — Хосок снова смеётся. — Заеду с заднего. Увидимся на месте, — Тэхён уже собирается попрощаться и повесить трубку, но слышит: — А, стой, ещё кое-что, — Тэхён вслушивается, и в этот момент машина резко тормозит — Ким роняет телефон, и тот проскальзывает по полу до противоположной двери. — Выходим, — торопливо говорит Намджун, вставая с места. — Стой, я не договорил, — Ким отпускает руку младшего и спешит поднять телефон, но его грубо хватают за ворот, притягивая обратно. — Я не закончил, блять. — Потом закончишь, у нас нет времени на светские беседы, — голос Намджуна непоколебим, и Тэхён хочет воспротивиться, но видит погасший экран — Хосок повесил трубку — и передумывает. Кидает короткий взгляд на мобильник, экран которого от удара треснул поперёк, и выходит из машины, глубоко вдыхая морозный воздух. — Новый год через два с половиной часа, — безразлично замечает Тэхён. — Мотивация поскорее с этим покончить, — озвучивает Намджун, застёгивая перчатки без пальцев. — Не теряем настрой, господа, — и подмигивает. Тэхён закатывает глаза, а сам поворачивается к Чонгуку — ловит взгляд, сокращает расстояние и коротко целует в губы, улыбаясь, когда младший тянется продолжить. — Позже, кроль, — щёлкая по носу, на что Гук ворчит очаровательное «фу». — Выдвигаемся, — Намджун бегло оглядывает всех с ног до головы и, кивнув своим мыслям, дёргает головой, намекая идти за ним.

* * * * *

сейчас

Red Iris — Heyson

Тэхён до хруста сжимает челюсть и не может отвести взгляд: он буквально прирос им к Чонгуку, который от хорошо скрываемого страха сильно побелел. Его лицо — будто восковое, с редкими каплями пота и блестящей чужой слюной на щеке. У него поднята водолазка чуть выше пупка, и кожа покрылась мурашками от холода и брезгливости. Взгляд направлен в одну точку, куда-то вниз, руки до онемения сжимают спинку стула, и ноги так напряжены, что Тэхён видит явно выделяющиеся мышцы. Дже Чан сидит на его коленях, без конца ёрзая, будто это поможет как-то распалить Чонгука. И когда видит, что ни черта не получается, хватает его за лицо — грубо, сильно, больно. Тэхён вздрагивает и промаргивается, отчётливо чувствуя каждое касание к Чонгуку, как к себе. Язык будто прирос к нёбу, от непринятия происходящего не давая даже промычать. Лучше бы ему разворотили все органы, лишь бы не смотреть на то, как тонкие пальцы Чана пробираются к штанам, расстёгивая ремень, как дёргается Чонгук от ненавязчивого касания к животу, как получает пощёчину за это. Кожа фантомно горит от удара, боль от натёртых запястий врезается в голову так, будто он только сейчас её заметил, и это возвращает в реальность одновременно с чужими руками: одна гладит живот, поднимаясь выше, другая — спускается вниз, ныряя под резинку штанов. — Стой. Татуированный поворачивает голову, удивлённо выгибая бровь. Чонгук часто дышит — загнанно, впервые за вечер испуганно. Тэхён видит, что тот всё-таки слышит его, чуть поворачиваясь на звук. — Надо же, так поздно. — Хочешь, чтобы я умолял? — спрашивает Ким, сплёвывая, собравшуюся во рту за время молчания, кровь. — Как вариант. — Чего хочешь? — У тебя такой жалкий взгляд, — качая головой. Его тон звучит действительно так, словно он искренне сочувствует. Тэхёна от этого воротит, и Дже Чан прекрасно знает это. — Готов умолять на коленях? Тэхён колеблется несколько секунд, хороня последние остатки своей гордости, и неуверенно, обессиленно кивает, смотря в пол. Дже Чан встаёт с Чонгука и, подойдя к Киму, отвязывает его от стула, хватает за волосы и стаскивает на пол, запрокидывая голову Тэхёна вверх. — Нет. Тэхён задерживает дыхание, слыша голос Чонгука: хриплый, тихий, уставший. Чан не обращает на него никакого внимания — грубо отталкивает Тэхёна от себя, отходит на пару шагов назад и, скрестив руки на груди, грязно ухмыляется. — Умоляй. Ким сглатывает слюну с металлическим привкусом и рвано вздыхает, потерянно бегая по его лицу. — Если не будешь просить, я буду унижать тебя. Тэхён на это ничего не отвечает. По прежнему молчит. А Дже Чана такой расклад не устраивает — он вновь подходит совсем близко, вплетая пальцы в грязные, влажные волосы на кимовом затылке, и наклоняется, сжимая пряди в руке. Тэхён от боли приоткрывает рот, а после — морщится, когда чувствует чужую слюну на собственном языке. — Глотай. У него адски кружится голова, саднит горло и жжёт в лёгких. Он закрывает рот, показательно глотая, а когда Чан отпускает, находясь так же близко, резко выплёвывает слюну вперемешку с кровью ему в лицо. — Это тебе за Хосока, уёбок.

* * * * *

45 минут назад

Here, at the End of All Things — foxwedding

Тэхён шагает по парковке, прислушиваясь к каждому звуку, и щурится от мигающей лампы. Звук капель начинает раздражать, и ему даже кажется, будто он слышит шуршание крыс. Воздух морозный, холодит нёбо и режет колким ветром лёгкие. Выйдя из-за поворота, Ким натыкается на свой гелик, стоящий посреди парковки в абсолютном одиночестве. Машина стоит боком, пассажирской дверью к Тэхёну, и последний недоверчиво щурится, не понимая, почему его ласточку оставили тут одну. Обходя гелик спереди, Ким замечает полностью разбитое лобовое стекло, мелкими осколками выпавшее на капот, и открытую водительскую дверь, а подойдя ближе замирает, врастая в холодный бетон. Окровавленная голова, слипшееся и прилипшие ко лбу волосы вдруг стали тёмно-бордового цвета. Вверх смотрят два стеклянных, пустых глаза. Лицо безжизненное, мертвенно-бледное, с кровоподтёками на щеках, лбу и шее. Рука, откинутая в сторону, держит пистолет разжатыми пальцами, а вторая лежит на груди, на месте остановившегося сердца. В обоих висках зияет сквозная дыра. Тэхён стоит, не в силах пошевелиться и забыв, как его самого зовут. — Какого хуя? — садясь на корточки у лица, Ким убирает прилипшие ко вискам пряди, трогая ледяной лоб, и проводит тыльной стороной ладони по щеке, пачкая руки в чужой крови. — Блять, Хосок, — ком в горле не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть, оставляя лёгкие гореть от недостатка кислорода. Тэхён был бы не против подорвать всё здание вместе с собой. — Блять… — стиснув зубы, он медленно забирает пистолет, встаёт и смотрит на тело ещё раз. — Я вернусь за тобой, Хоби. Обещаю, — голос дёргается, и Тэхён прикрывает глаза, пытаясь глубоко вздохнуть. — Прости меня. На твоём месте должен был быть я. Прости, блять, меня, умоляю, — по щеке катиться слеза, которую Ким даже не замечает. Снова садится рядом, прикрывая Хосоку глаза, и задерживает пальцы на холодных щеках. — Суки, — резко вставая, Ким ведёт плечом, пытаясь избавиться от наваждения, и шагает на выход из парковки, проверяя магазин чонового пистолета. — Я размажу их, блядей, по каждому миллиметру этого ебаного ресторана.

* * * * *

сейчас

— Считай до двенадцати, бессмертный. В челюсть прилетает кулаком до хруста. Тэхён надеется, что не лишился парочки зубов, и хрипит рванное: — Раз. Рассеченная бровь, скула и вторая половина верхней губы. Со рта вновь капает кровь, густо стекая по подбородку, пропитывая ворот влажной водолазки насквозь. — Два. Татуированный излюблено хватает Кима за волосы, поднимая с колен, усаживает на стул и ставит ногу в лакированном, чуть перепачканном пылью и кровью, туфле ему на пах, вдавливая каблук в ширинку. — Три, — сквозь зубы. — Тебе всего лишь нужно было попросить, — шипит Чан, подходя ближе, и, наклонившись, цедит злобное: — Но твоя гордость тебе горло пережала. А теперь наслаждайся. Толчок приходится ногой в грудную клетку — Тэхён не успевает даже прохрипеть, сразу валится на пол, ударяясь головой об пол. В глазах на несколько секунд темнеет, а в ушах так звенит, что он морщится, мотая головой, и, кажется, громко мычит. А потом понимает, что даже вдохнуть не может. И мычит вовсе не он, а Чонгук. — Заткнись! — рявкает на него Чан, а после Ким слышит звучный шлепок. — Не бойся, крольчонок, — улыбаясь, Тэхён открывает глаза. — Мы всех уделаем. Дже Чан громко смеётся. — Мне бы твою уверенность, — подходит, надавливая носком туфля на кадык. — Считай. — Четыре. — Блять, какой же ты покорно-ущербный, — скалится татуированный, кривя губы в саркастичной усмешке. — Что-угодно готов стерпеть, лишь бы этого не трогали, — кивая в сторону Чонгука, он хватает Кима за ворот водолазки и тянет на себя — влажная ткань тянется и рвётся по швам у плеч. — Всё ли? — Будешь пальцы мне ломать по очереди? — Не думал об этом, спасибо за подкинутую идею, — разжимая пальцы, он отпускает ворот, и Тэхён вновь валится на пол, ударяясь головой не так сильно, как в предыдущий раз, но сейчас Ким понимает, что едва ли может шевелить губами. А после чувствует, как его безжалостно бьют в лицо и, судя по хрусту, ломают нос — глаз стремительно заплывает, а щека отекает настолько быстро и сильно, что Ким буквально чувствует её тяжесть. — Пять. Дже Чан хрипло смеётся.

* * * * *

15 минут назад

Нож за поясом рукояткой морозит поясницу — Тэхён не привык к холодному оружию, но подстраховка не помешает. Влажные от пота волосы прилипли к вискам, а от гулкого стука сердца закладывает уши. Кровь пульсирует в висках очень громко, сквозь этот звук даже громкой музыки из зала почти не слышно. Тэхён бесшумно ступает по ковролину, держа в руках автомат, и напрягает слух. В коридоре совсем темно, дальше пары метров абсолютно ничего не видно. За тяжёлой дверью в конце коридора слышен гул голосов, но Ким замирает совсем от другого звука — тихого шипения, словно кто-то плохо закрутил газовый баллон. Он хмурится, смотря в одну сторону, затем в другую, и принюхивается, понимая, что ничем странным не пахнет — только шлейф чьих-то стойких духов и алкоголя. И теперь Тэхён напрягается сильнее, когда запах ударяет в нос, густо забивая лёгкие. Ему кажется, что он слышит фантомный звук шагов и очень силится, чтобы не делать резких движений. Волнение отступает на задний план, уступая место адреналину, отдающему покалыванием в кончиках пальцев. Тэхён делает ещё пару шагов, натыкаясь на что-то тяжёлое, лежащее на полу. Наклоняется, понимая, что лежит человек, и тянется проверить пульс, тут же осознавая роковую ошибку. Первый удар приходится в бок — Тэхён мысленно усмехается, как нечестно с ним играют. Второй уже в затылок, и другая мысль — Намджун точно отстранит его от работы, когда узнает, как глупо он попался. И только перед тем, как полностью потерять сознание, под веками он видит лицо Чонгука с бегущей строкой «пожалуйста, будь в порядке».

* * * * *

сейчас

— Значит вы нас ждали? Дже Чан согласно кивает. Тэхён перебирает вопросы, стремясь вывести того на разговор и отчаянно пытаясь не замечать то, как стремительно заплывает второй глаз, отдавая пульсацией под веком. — А гости? — Массовка, — пожав плечами. — Если ты тянешь время, то у тебя получается из рук вон плохо. — Когда узнал? — То, что вы копаете под меня? — кивок. Дже Чан усмехается. — Через пару дней. Удивительно, что вам удалось делать это целых два дня без моего ведома. — А про план с захватом ресторана? — Зачем тебе знать это? — фыркая. И Тэхён прекрасно видит, как тому нравится отвечать на вопросы, будто в чужих глазах он становится, как минимум, гением. А Ким этим умело пользуется, выплёвывая почти саркастичное: — Профессиональный интерес. — Около трёх часов дня, — смотря на часы на своём запястье. — Где Намджун и Юнги? — Тот широкоплечий и блондин? — саркастично удивляясь. — Гниют в подворотне. Ещё вопросы? — Нахуя Хосока убил? — Соврать или сказать правду? — Правду, — Тэхён кривится, проводя языком по опухшей верхней губе. — Так неинтересно, — поджав губы. — Я солгу, — Дже Чан разворачивается, принимаясь шагать туда-сюда. — Он сдал вас. Тэхён морщится. Это ложь, но настолько гнусная и страшная, что у него колотится сердце. Чан обходит его, стоящего на коленях с опущенной головой, и толкает в спину, заставляя согнуться пополам и припасть лицом к бетону. Тэхён обессиленно жмётся к ледяному полу опухшей щекой, чувствуя эфемерное облегчение от контраста с пылающей кожей, и смотрит на Чонгука, который глядит на него в ответ с внегласным извинением. Тэхёну хочется громко рассмеяться, ведь кто и должен тут просить прощение, так это он. Чонгук вообще не должен был здесь оказаться. — Меня разрывает на части от желания переломать тебе все рёбра и затолкать твой гнусный язык тебе в зад. — Не самый плохой вариант, — хмыкает Ким, получая носком туфля в правое ребро. Воздух застревает в лёгких, не выходя обратно. Кажется, пару сломанных костей у него всё же имеется. — Шесть, — сквозь зубы. Татуированный хватает его за ткань водолазки на плече и тянет на себя, от чего рукав на ней окончательно отрывается, скатываясь в гармошку до локтя. Дже Чан брезгливо морщится, отпуская Тэхёна, будто не его рук дело это творение, а после крепко прикладывает его по затылку чем-то твёрдым. Тэхён падает на бок, не видя перед глазами ничего, кроме темноты. Слышит обрывки чьих-то фраз: как Чан бурчит что-то вроде «ты мне надоел», как перезаряжают магазин, а после — чонгуков неразборчивый крик прежде, чем окончательно отключиться.

* * * * *

В ушах нестерпимо звенит — так громко, будто все звуки мира сконцентрировались в ушных перепонках. Тело ломит, ощущаясь так, словно по венам разлили раскалённый свинец. Его кто-то грубо трогает — шарит руками по карманам, выворачивая те наизнанку, развязывает перерезанные верёвкой руки и онемевшие ноги, резко толкает в плечо, вынуждая перевернуться на спину. В горле застревает задушенный хрип от боли, а кровь резко приливает к щекам, крася те в неестественный цвет на фоне бледного лица с кровоподтёками и огромным синяком, доходящим до самого уха. — Живой он. Ким понимает, что кто-то кричит, но сам слышит всё так, словно лежит на дне океана. Его лицо трогают грубые, шершавые ладони, и когда он открывает глаза, свет врезается до головокружения больно, рассыпая по глазному яблоку очередную вереницу капилляр. Над ним, склонившись, на корточках сидит Юнги, смотря очень строго и обеспокоенно. Тэхёну даже кажется, что он умер и попал в ад — в раю он Юнги вряд ли бы встретил. — Живой, блять, — вздыхая, говоря уже больше для себя. — Слышишь меня? — щёлкая пальцами. Тэхёна хватает лишь на то, чтобы медленно моргнуть и прохрипеть едва различимое: — Чонгук. — Бля, даже при смерти Чонгука ищет. Ты, придурок, слышишь меня вообще? Ким пытается встать, но, слыша отдалённо собственный болезненный выкрик, валится обратно на землю. Юнги обращается к нему, затем говорит что-то кому-то другому — у Тэхёна перед глазами всё плывёт и кружится, как на ебаном аттракционе. — Живой твой Чонгук, хватит хрипеть, у тебя кровь изо рта льётся. Тебе сломали рёбра? — Юнги сам трогает его бока, вырывая из груди Кима несдержанное громкое мычание. — Хуёво, но жить будешь точно. Тебя поднять надо, дышать больно? Покажи жестом, Тэхён, — Юнги хмурит брови, наблюдая, как Ким складывает пальцы в подобие знака «окей». — Тогда надо встать. Скорая уже на подъезде, — Юнги становится на колени, подставляя плечо, и помогает ему встать, ловя ухом рваные выдохи и стоны. — Ну вас и потрепали. Дже Чан этот, конечно, совсем ебанутый. Вы с ним ещё увидитесь — я просил Намджуна оставить его у себя на складе на время, не сдавать полиции. Уверен, вам будет о чём потрепаться, — хмыкая. Тэхён его почти не слушает. Озирается по сторонам, крепко стиснув зубы и приложив вторую ладонь к себе, ищет глазами Чонгука и облегчённо выдыхает, когда видит его живого и почти здорового: у младшего вдоль груди порвана водолазка от края левого плеча до самого подола, и Ким замечает неглубокий след от чего-то острого. Он судорожно заводит руку за спину, понимая, что ножа за поясницей у него нет, и прикрывает глаза, чувствуя себя очень слабым. — Оба жить будете, — Юнги доводит его до стены, оставляя, когда понимает, что тот может стоять сам. — Постарайся не сгибаться пополам, чтобы не проткнуть лёгкое. Лицо у тебя, конечно, пиздец стрёмное, — издаёт смешок, и довольно улыбается, когда видит улыбку на чужих губах. — Я дожил до того момента, когда смогу сказать тебе это, не солгав. Тэхён показывает ему средний палец, пока Мин, тихо смеясь, отходит к Чонгуку, и внимательно следит за каждым действием: как Юнги поднимает с пола небольшую коробку, как достаёт оттуда ланцет, как проверяет у Чонгука сахар. Как младший поднимает голову, как трёт онемевшие запястья, как ловит взгляд Тэхёна и замирает, шевеля губами. Тэхён понимает. Читает не по губам, а по глазам. Мне жаль. И Тэхёну хочется на него накричать, чтобы не видеть этого лица, полного сожаления. Хотя и понимает, что сам выглядит так, что не посочувствовать действительно трудно: затёкший глаз ничего не видит, а щека онемела до подбородка, искривляя уголок губы так, будто он кривится от боли. Возможно, так и есть. — Идти можешь? Ким различает голос Намджуна и расфокусировано ловит его силуэт возле Гука — тот кивает и с помощью вытянутой руки старшего встаёт, морщась от боли, но тут же подавляет её, подходя к Тэхёну и не слыша того, что ещё ему говорит Намджун. — Прости, крольчонок, я выгляжу сейчас, наверное, очень плохо, — пытаясь улыбнуться. — Заткнись, — сорвано шепчет Чон, протягивая руку к его лицу. Тэхён видит, как многое он чувствует, как ему больно, но не за себя, как сильно кипит в нём злоба. Видит, но может только вновь попытаться улыбнуться и, опустив взгляд, прикрыть глаза, когда чувствует касание к своей, относительно целой, щеке. Чонгук водит пальцами почти неощутимо, но Тэхёну хватает для того, чтобы позорно пустить одинокую слезу скатываться по щеке и пропасть меж чонгуковых пальцев. — Переодевайся, — отвлекает его Юнги, кидая Чону чистую кофту и штаны. — С Тэхёном придётся повозиться, но этим пусть занимаются врачи. Лучше лишний раз не трогать, хуй знает, что у него внутри. Чонгук кивает, торопливо снимая с себя армейские брюки, надевает сухие штаны и, стащив остатки водолазки, вытаскивает из сумки, стоящей у стены, спирт и ватные диски. Быстро обрабатывает порез, от которого точно останется неглубокий, почти незаметный шрам, и натягивает кофту, пряча в рукавах дрожащие от холода пальцы. — Чувствуешь что-то странное? — спрашивает у него Намджун, подходя ближе. Чонгук непонимающе хмурится. — С Тэхёном всё ясно, а с тобой не слишком. Тебя особо не трогали? — Гук неуверенно кивает, а Джун тяжело вздыхает. — Чувствовать вину за это не надо, ясно? Чем меньше потерь, тем лучше для всех. Юнги, — крича в сторону, — помоги Чонгуку с Тэхёном спуститься. Мин берёт его руку, накидывая себе на плечо, Чонгук делает то же самое с другой стороны, и втроём выходят на улицу — Тэхён шаркает ногами по земле, крепко цепляясь пальцами за оба подставленных плеча, и облизывает губу, покрытую корочкой запёкшейся крови. С помощью он садится в машину скорой, игнорируя все вопросы и просьбы — смотрит только на Чонгука, пока тот, не отрываясь, так же смотрит в ответ: сожалеюще, морально побито, с усталостью, затопившей радужку. Взгляд блуждает по медикам, бесконечному количеству рук, помогающих ему раздеться, и снова возвращается к Чону, натыкаясь на циферблат на чьём-то запястье. Слабая улыбка красит губы, и Тэхёну кажется, что весь мир просто неудачно шутит над ними, раз праздник они встречают в карете скорой помощи, с перебитыми рёбрами и шрамами на сердце. — Чонгук, — тихо зовёт Ким. Младший, до этого стаскивающий водолазку с его плеч, вопросительно смотрит, хмуро замечая улыбку на губах. — С Новым годом, крольчонок. Чонгук поджимает губы, на секунду жмуря глаза, а после рвано выдыхает, качая головой. — Поцелуешь меня? — У тебя губа разбита. — Хочешь сказать, что тебе будет неприятно? Чонгук фыркает, и Тэхён отчётливо видит хорошо скрываемое беспокойство, пробежавшее по его лицу. — Хочу сказать, что тебе будет больно. — Мне и так больно, Гук-и, только вовсе не снаружи. Младший задушено хрипит что-то неразборчивое, а после, не обращая внимание на возражения врачей, приближается к губам и, посмотрев в глаза, свои послушно прикрывает, касаясь губ аккуратно, нежно, бережно. Тэхён не может отвечать на поцелуй из-за отёка и ноющей боли, но Чонгуку и не нужно — он мягко мажет языком по губе, слизывая выступившую бусинку крови, и отстраняется, убирая тэхёновы волосы, спадающие на глаза, ему за уши. — Следующий Новый год проведём дома. — Я бы не был так уверен, — хмыкает Гук, скользя взглядом по прикрытому глазу, разукрашенной синяком половине лица, и снова тяжело вздыхает. — Я убью его, — злобно шепчет, вздрагивая, когда Ким накрывает его ладонь своей. — Его жизнь и так наказала. Смерть — слишком лёгкое наказание. Намджун сказал, подержит его у себя несколько дней, пока я не выйду. Побеседуем с пристрастием, а дальше отдадим полиции, пусть сажают. В его безумной голове нет места спокойствию, Чонгук. Он сойдёт с ума от бездействия, а это нас уже не касается. Гук кивает, утыкаясь лбом ему в плечо. Тэхён, перебирая его пальцы, прикрывает глаза с надеждой, что этот страшный сон вскоре сотрётся из памяти. Из памяти хотя бы Чонгука.

* * * * *

Белизна потолков и стен мозолит уставшие от яркого света глаза. Запах медикаментов, кажется, въелся под кожу настолько, что вывести его представляется едва ли возможным. Гул голосов за дверью становится чуть громче, но тут же стихает, стоит вошедшему закрыть за собой дверь. Чонгук входит в палату, держа в руках два стаканчика с кофе в подстаканнике и пакет с какой-то едой. На нём нет халата — только тёплый, вязаный свитер и чёрные джинсы. В палате душно, поэтому окно открыто почти круглосуточно, и Ким сразу приказал, что если Чонгук будет плохо одеваться, то поедет домой. Младшего, который наотрез отказался уезжать, пока Тэхёна не выпишут, такая перспектива не прельщала, выбирать не пришлось. Тэхён сидит на одной из коек, облокотившись об изголовье, делая вид, что присутствие Гука его никак не тешит и не успокаивает. И только Чонгук знает, как старший тяжело вздыхает, молчаливо прося ночью лечь рядом, чтобы не теряться в этих дурацких больничных простынях в одиночестве. — Я поесть принёс. Ким только кивает, уже привычно дожидаясь, когда Чонгук поставит всё на столик, придвинет его к кровати и сядет рядом, положив ноги старшего себе на колени. У Тэхёна шрам около уха и несколько рваных от ударов на рёбрах, почти сошедший синяк, который окрасился с блекло-сиреневого в грязно-жёлтый, немного отёкший, но зато уже видящий глаз, ещё треснутая губа и ноющая боль от пары всё-таки сломанных рёбер. У Чонгука — шрам над бровью и поперёк груди, тянущийся от плеча до пупка, едва заметный, но ощутимый под пальцами. Тэхён каждый раз, когда Чонгук переодевается, подзывает его к себе и, сидя на кровати, целует каждый миллиметр кожи, вызывая у младшего мурашки, прикрывает глаза и мысленно просит прощения. От извинений шрам никуда не денется, но Тэхён таким образом пытается заживить хотя бы несколько из тех, что грузом отпечатались на сердце. — Что принёс? — откладывая какой-то, давно затёртый до пробелов на страницах, журнал в сторону, Тэхён убирает одеяло и садится по-турецки, вытирая руки влажными салфетками. — Не пахнет. — И не будет, — хмыкает Гук, выставляя на столике две тарелки с салатом. Тэхён разочаровано стонет. — Ты изверг, Чон Чонгук. — Я забочусь о твоём здоровье, — фыркает Гук, толкая его локтем в колено, и валится на постель, кладя голову тому на бедро. Ким запускает ладонь в волосы, перебирая пряди, а Чонгук, кинув взгляд на часы, висящие на стене, вслух подмечает: — Тебя выпишут завтра в обед. — Помню. Чонгук кивает, прикрывая глаза. — Устал? — От чего? — От всего, что происходит, — пожав плечами, Ким ёрзает, вынуждая младшего подняться, и когда Гук садится, берёт свою тарелку, встречаясь с ним глазами. — Сейчас ничего не происходит, — насторожено. — Ты выздоравливаешь, а потом… Он замолкает, беря свою порцию, и начинает есть, смотря в пол и задумчиво ковыряя листья салата одноразовой вилкой. — А потом? — помогает ему Тэхён. Чонгук обессиленно вздыхает. — Ты сам то веришь, что сможешь бросить всё? — Имеешь ввиду работу? — кивок. — Не уверен. А ты хотел бы уйти от всего этого? — Я не знаю, — отворачиваясь. — Это будто бы… — Затягивает, — заканчивает за него Ким. Гук кивает. — Знаю. Надо поговорить с Намджуном. Он знает о выписке? — Да, я сказал сегодня утром. Он приезжал в больницу, но не поднимался. Сказал, что торопится. — Он не хочет меня видеть, — заключает Тэхён и, убрав тарелку обратно на столик, трёт переносицу. — Тэхён, он волнуется. — Это не отменяет того факта, что я сильно облажался, Чонгук. Если бы не череда моих недочётов, Хосок был бы жив, а ты не сжимал челюсть до скрипа каждый раз, когда я целую твой шрам. На тебе вообще не должно было быть шрамов, они должны были быть на мне. И вместо Хосока должен был быть я. — Что ты, чёрт возьми, несёшь? — шипит Чонгук, ставя и свою тарелку обратно. — Ты не можешь брать на себя всё, что происходит с другими. Не много ли ты на себя берёшь? — Я дал Хосоку свою машину, — Тэхён выставляет ладонь, загибая один палец. — Я не должен был поддаваться эмоциям, и тогда бы меня не поймали. Не должен был брать тебя с собой и вести себя так, словно бессмертный, — второй, третий, четвёртый. — Да ты даже сейчас ведёшь себя, как бессмертный, — вскрикивает Чонгук, поворачиваясь к нему всем телом. — Не брать меня с собой? Да я бы в жизни тебя не послушал. — А стоило бы. — Нет, Тэхён, не стоило. И прекрати винить себя, это не твоя ответственность, — Чонгук задерживает воздух в лёгких, пытаясь восстановить дыхание, и опускает голову, подвигаясь ближе. — Послушай меня, — встречаясь глазами, он берёт лицо Кима в свои ладони, охлаждая пылающее от волнения лицо. — Пожалуйста, прекрати это, — шёпотом в самые губы. — Перестань терзать себя, давай оставим это в прошлом. Разве ему не там самое место? — Гук давит слабую улыбку и утыкается своим лбом в тэхёнов. — Прости, — обхватывая чонгукову шею. — Прекрати, — мотая головой. — Я начинаю злиться. Тэхён целует первым. Мягко сминает губы, тихо мыча от незажившей ранки, и чуть поворачивает голову в бок — Чонгук, промахиваясь, оставляет влажный поцелуй на его щеке, а после шумно выдыхает, слыша около уха: — Ты сделал меня более человечным. — Я должен извиниться? Тэхён тихо смеётся, мотая головой. — Нет. Я должен сказать спасибо, — оставляя короткий поцелуй в висок, Тэхён прижимает его голову к плечу, чувствуя горячее дыхание в шею. — Я люблю тебя, Чонгук, знаешь? — Знаю, — едва слышно, касаясь губами поцарапанной кожи. — Я тоже тебя люблю. — Так приятно слышать это в такой обстановке, — хмыкая. — В какой? — Когда мы не трахаемся. Чонгук легонько толкает его в плечо, но Тэхён не отпускает. — Снова убегаешь? — Нет, — мотая головой, трётся носом о голый участок шеи. — Больше нет. — Хорошо. Сейчас мне бежать за тобой было бы немного затруднительно, — усмехается, слыша тихий смех. — Давай есть, у меня живот почти к спине прилип. Чонгук смеётся уже громче, отлипая от груди, а Тэхён смотрит на него — улыбающегося, но немного грустного, и понимает, что им ещё долго придётся заштопывать друг другу раны.

* * * * *

Тишина в кабинете напрягает. От нервозности уже тошнит, Тэхёну хочется сбросить напряжение старым добрым способом — просто взять у Намджуна новую работу, но последний, судя по виду, очень категорически настроен не только к такому способу расслабиться, но и в целом, чтобы Тэхён возвращался к работе. За все двадцать пять минут ни от кого не прозвучало ни единого слова, и это бесит до трясучки, потому что Ким уверен — первым он сегодня точно не заговорит. Чонгук сидит на стуле напротив Намджуна, сидящего в своём кресле; Чимин стоит у окна, сложив руки на груди, и неотрывно смотрит в пол; Юнги развалился на диване и кажется единственным, кто считает ситуацию не такой ужасной. Намджун иногда прокашливается, Тэхён всё ждёт, как тот поднимет своими криками на уши весь офис, но он лишь тяжело вздыхает, перебирая пальцы, переплетённые друг с другом, и явно занят выбором между: оторвать Тэхёну голову или просто отпустить, со смачным пинком под зад. В кабинет входит секретарь, неся большую и явно тяжёлую папку, коротко кивает всем присутствующим и, положив документы на стол, тихо уходит. Намджун надевает очки, попутно снимая с папки резинку, и снова прокашливается, будто вся эта немая сцена была лишь от того, что старший просто ждал бумаги. Тэхён от волнения бесится, но и слова сказать не может. — Напомни дату, когда вы начали работать с Чонгуком? — спрашивает старший Ким, не поднимая головы. А когда не слышит ничего в ответ, поднимает только глаза, встречаясь с чужой хмуростью и недоверием. — Ты хочешь меня уволить? — давно вертится на языке. Джун в очередной раз тяжело вздыхает, приподнимает очки и трёт переносицу, складывая руки на столе. Смотрит, испытывает, дразнит, только Тэхёну не смешно. — А если да, что будешь делать? — щурясь. Все понимают, что он блефует. Все, кроме Тэхёна. — Буду работать один, — бурчит, защищается. — Не будешь, сам знаешь. Ты не пойдёшь против меня, — Намджун самодовольно улыбается, возвращаясь к бумагам. Достаёт один листок и, выставив перед лицом, читает: — Третье октября две тысячи двадцать первого года. В этот же день Чон Дже Чан покупает часть моих акций под чужим именем. Чувствуете? Здесь игра начинается, — хмыкнув, листает несколько сшитых страниц, останавливаясь и зачитывая таким тоном, будто в сотый раз объясняет ребёнку, что трогать чужие вещи без разрешения нельзя: — Вам уже известно, что с Мин Лиеном, которого я и Чонгук знают довольно давно, они были одноклассниками. Вражда или конкуренция — не важно, что между ними случилось. Важно, что Лиен был одной из пешек, которой он умело руководил: подмазался «по старой дружбе», подослал Чонгука, чтобы обучить, а обучить, чтобы подобраться к тебе, Тэхён. — Я не понимаю, зачем ему был нужен я? — Тэхён, выдохнув, что разговор начался с нейтральной точки, подходит ближе и садится напротив Чонгука, закидывая ногу на ногу. — Ты нужен был для того, что бы подобраться ко мне, включай голову. Почему Чонгук — я не знаю. Он мог выбрать кого-угодно, но, возможно, так было проще, потому что с Чонгуком Лиен был знаком с университета. Очень удобно было воспользоваться тобой, чтобы после — узнать слабые места, надавить и получить желаемое. Всё складывалось прекрасно, а позже, когда он понял, что между вами больше, чем просто работа, то был вне себя от счастья. Вы только подумайте — слабое место даже искать не пришлось. — Он пытался убить меня. Несколько раз, чужими руками. — Да, потому что знал, что Чонгук пойдёт тебя спасать. Если бы хотел убить — давно убил бы, ты и сам знаешь. В таких играх запугивают только тогда, когда на большее не способны. По его расчётам, акции должны были взметнуться вверх после его поездки заграницу, которая сорвалась из-за нас. И после их роста ему бы автоматически начали капать проценты с моей доли, которую он собирался выкупить. Профессиональный интерес, — Намджун тихо смеётся, листая дальше. — Конкуренция хороша, но всё может пойти не по плану, учитывая то, что он, как и я, связан с криминалом. Всё было продумано до мелочей, совсем не странно, что никто не догадался раньше. Более того — о его существовании мы узнали много позже, чем ваше с Чонгуком знакомство. Может, он и безумец, но далеко не дурак. Одно не исключает другое, — захлопнув папку, Намджун подвигает её к краю со стола, ближе к Тэхёну. — Хочешь забрать? — Зачем? — На память, — пожав плечами. Тэхён фыркает, кладя руку на стол и постукивая по ней кончиками пальцев. Забирать такую память он не хочет, ему хватает той, что ноет каждый вечер на щеке и в груди, но прочесть и узнать всё в деталях — очень даже. Папка перемещается на колени, пальцы лениво листают страницы, и Тэхён, не вчитываясь в текст, задаёт интересующий его больше всего вопрос: — Ты отстранишь меня? — За что? — Ты знаешь. — Скажи, за что, может, у нас отличаются причины. Ким облизывает губы, нервно теребя край страницы, и глубоко вздыхает: — За то, что я был неаккуратен, беспечен, подставил вас и себя, — и добавляет почти неслышное: — И Хосока. — Они знали, что в гелике Хосок, Тэхён. Их целью было уничтожить того, кто узнал слишком много. — Но они сами выдавали ему информацию, — Тэхён ударяет по столу, вскакивая со стула — папка летит на пол, и подбирает её уже Чонгук. — Глупо, не находишь? Сядь, Тэхён, уже ничего не поправишь. — А мне очень этого бы хотелось, — шёпотом, опустив голову, Тэхён жмурится, а после, почувствовав похлопывание по спине, поднимает голову, встречаясь с Намджуном глазами. — Давай жить дальше? — ободрительно поджав губы, Намджун подходит к двери и берётся за ручку. — Я не отстраняю тебя, Тэхён. Наше дело много значит для нас всех, я не могу жестоко лишить тебя этого. Просто береги себя, ладно? — он останавливает взгляд на читающем Чонгуке, который, опустив голову, нависает над бумагами, подмигивает Тэхёну, одними губами произнося «и его тоже», и выходит, бесшумно закрывая за собой дверь. Ким возвращает взгляд Чонгуку, замечая, что тот на него смотрит, почти тут же возвращаясь обратно к бумажкам, и Тэхён поворачивается, ловя взгляд Юнги. — Будешь теперь и ты отчитывать? — Зачем? За меня это уже все сделали, — складывая руки на груди. — И что дальше? — А что дальше? — Действительно вернёшься? — Будем считать, что я никуда и не уходил, — фыркает Ким и отворачиваясь, а после недовольно косится на подошедшего к нему Юнги — тот похлопывает его по плечу и безмолвно уходит к двери, оборачиваясь к Чимину. Пак подходит к Тэхёну, смотрит несколько секунд прямо в глаза и роняет облегчённое: — Я рад, что ты в порядке, — и даже улыбается. Тэхён тянет вверх уголок губ и кивает, наблюдая за тем, как Чимин нагоняет Юнги. И удивлённо поднимает брови, мысленно хмыкая, когда видит чуть выставленную вперёд руку старшего и то, как Чимин переплетает с ним свои пальцы. — Вот же голубки, — хмыкает, смотря на закрытую дверь. Чонгук поднимает глаза с коротким «что?», а Ким качает головой, убирая папку с чоновых колен, и садится вместо неё, обвивая шею руками. — Небо сегодня голубое, говорю. Чонгук хмурится, привычно кладя руки на талию, и косится Тэхёну за плечо, хмурясь ещё сильнее. — За окном пасмурно, — возвращая взгляд Тэхёну. — А у меня в душе весна, — пропевает, утыкаясь носом Чону в ухо, от чего тот морщится, пряча лицо в вороте тэхёнового пиджака. — Что с тобой происходит? — «Слаб из-за любви, и от любви силён», — выдыхает в ухо, продолжая уже шёпотом: — Я просто рад, что всё в порядке. И не скажет танцующего горечью на языке «с тобой».

* * * * *

Тэхён прикрывает глаза каждый раз, когда слышит глухой удар с последующим задавленным стоном. Он почти не смотрит в ту сторону, надеясь, что Чонгука попустит быстрее, чем он успеет натворить неисправимого. В перерывах между ударов, Дже Чан хрипло смеётся, и тогда Ким окончательно понимает, что тот абсолютно не в своём уме. — Хочешь спросить «за что?», — Дже Чан лыбится, обнажая окровавленный рот. Тэхён поворачивается, впервые за вечер слыша его голос, не разбавленный смехом или стонами. Чонгук молчит, крепко сжимая в руке пистолет, направленный Чану в голову. Тот лишь скалится, отрицательно кивая и опуская взгляд. Со рта капает кровавая слюна. А Чонгук брызжет яростью. И только Тэхён знает, что стрелять сегодня никто ни в кого не будет. — Я знаю, что хочешь, — поднимая глаза. На глазных яблоках рассыпалась вереница капилляр, а рот искривился в усмешке, смешанной с дьявольской злостью. — Закрой свой грязный рот, дрянь, — рычит Чон. — Ну же, убей меня. Тогда ты никогда не узнаешь, что случилось на самом деле, — усмехается Дже Чан, начав смеяться. — Ну же! Убивай! — Заткнись! — Чонгук бьёт его рукоятью пистолета, от чего тот валиться на пол, и берёт его за грудки, заставляя принять прежнее положение. — Убивай! — Чонгук, спокойно, — подаёт голос Тэхён, стоящий позади. — Не ведись на его уловки. — Правильно, слушай своего хёна. Он хуйни не скажет, верно? А какие слова про любовь вы друг другу заливали, сил нет, — он снова отшатывается от удара, но удерживает сидячее положение. Скалится, улыбаясь. — Жаль я не успел его трахнуть. Уверен, стонет он просто волшебно, не так ли? — Дже Чан бросает взгляд на Кима и грязно улыбается. Тэхён морщится. — За то с тобой мы успели немного повеселиться, — возвращая взгляд Чонгуку. — Член у тебя что надо. Гук снова бьёт, замахиваясь с новой силой, но замирает, слыша строгое: — Чонгук, прекращай, — Тэхён легко касается его предплечья, и тот прекращает, тяжело дыша, отходит на пару шагов назад, смиряя Тэхёна благодарным взглядом. Позади вновь слышится смех. Чон оборачивается и морщится: взгляд у Чана поплыл, застеленный кровавой пеленой, с носа струится кровь, а со рта висит густая, тёмно-бордовая каша. — Сбросил напряжение? — спрашивает татуированный. Он изо всех сил пытается сесть, не потеряв сознание. — Да добей меня уже, — устало. — Я бы и Тэхёна убил, а тебя оставил, чтобы ты продолжал мучаться вдвойне. Тэхён сжимает плечо Чонгука, чтобы тот не сорвался снова, и морщится, смотря на окровавленное лицо. И дело не в том, что ему мерзко от такого зрелища. Ему мерзко от этого человека. — Откуда в тебе столько ненависти? — спрашивает Ким. — А откуда было её столько в его отце, когда он сбил моих родителей? Тэхён замирает. А Чонгук вообще, кажется, забыл как дышать. Снаружи он лишь продолжает стоять как прежде, округлив глаза и до скрипа сомкнув челюсти. — Что ты сказал? — едва слышно переспрашивает Чон. — А ты не расслышал? Я повторю — твой папаша на своём мерседесе сбил моих родителей. Он у тебя богатенький, откупился, как самое последнее дерьмо. Они умерли на месте. Жаль, правда? — если бы не опухшая щека, то Чонгук подумал бы, что тот сейчас плачет, заметив дрожащую губу. — Не верится тебе, да? Как же так, думаешь. Ведь твой отец — святой. Я же сказал, — обращаясь уже к Тэхёну, — все получили по заслугам. — Ты лжёшь, — шёпотом. Тэхён крепче сжимает его плечо. — А зачем мне? Думаешь, легко было хранить это внутри? — Чан перешёл на крик, плюясь кровавой слюной. — Думаешь, это не убило и меня тогда тоже? Он отнял у меня самое дорогое и никак, совершенно никак не поплатился за это. Я лишь свершил правосудие. — Да кем ты себя возомнил?! — вскрикивает Чонгук, вырываясь из хватки Кима, и хватает Чана за ворот пиджака. — А он кем себя возомнил, думая, что может просто откупиться?! Чонгук ударяет снова. Он рычит, кричит ругательства о том, что тот лжёт, и продолжает бить, пока тело в его руке не обмякает, валясь на пол бесформенной тушей. Чон задыхается от ярости и боли. По щекам бегут слёзы, сердце бешено колотится в груди, пульсируя в ушах гулким эхом, а руки дрожат так сильно, что Чонгук не может сжать их в кулак. Тэхён делает шаг к младшему, но останавливается сразу, как только слышит душераздирающий вопль. Чонгук отходит к стене, ударяя её кулаком — на ней сразу остаётся кровавый след. Бьёт бетон и кричит диким криком, как израненный зверь. — Чонгук, остановись, — Тэхён осторожно подходит, едва касаясь спины кончиками пальцев. — Слышишь, Чонгук? Прекрати, — Чон останавливается, резко поворачиваясь — глаза застланы слезами, с рук капает кровь, а губа дрожит, как у ребёнка, который только что пережил самое страшное горе в своей жизни. Он и пережил. Дважды. — Чонгук, — шепчет Ким, заключая того в объятья и крепко прижимая к себе. Чон до треска сжимает ткань на спине Тэхёна и, утыкаясь носом в плечо, издаёт громкий всхлип. Тэхён крепче жмёт его к себе, запуская ладонь в волосы на затылке и легонько массируя, успокаивает, шепча на ухо: — Всё хорошо, Чонгук. Слышишь? Всё закончилось. — И что же, ты даже не спросишь, почему Хосок мёртв? — слышится за спиной. Тэхён напрягается, отстраняясь от Чонгука, и поворачивается, стискивая зубы до хруста. Чан лежит на полу, его лицо перепачкано кровью так сильно, что сложно разобрать, где глаза, но Тэхён отчётливо видит рот, всё ещё скалящийся в злобной гримасе — он явно доволен тем, что правосудие было свершено, и ничуть не жалеет о содеянном. — Он слишком много знал, — хрипит, закашливаясь. — Слишком много вам рассказал, — тянет гласные, будто нарочно продлевая незнание. — В моём окружении были крысы, которые сливали то, что ему требовалось. А он был вашей крысой, — сплюнув кровь, Чан устремляет взгляд в потолок. — А крыс нужно давить. — Ты самое грязное существо на этой блядской планете, — из-за кома в горле голос вздрагивает, вызывая у Чана истерический смех. — Я, может, и самое грязное существо, — выделяя слово. — Но ты — самый жалкий человек, которого я когда-либо встречал. Ким не выдерживает, срываясь с места. — Тэхён, стой, — Чонгук не успевает удержать его, а старший, подойдя к Дже Чану, ударяет его ногой в живот, от чего тот скручивается пополам, и берёт за волосы, поднимая голову и выплёвывая слова прямо в лицо. — Думаешь, ты сдохнешь тут вот так? Нет, — тянет Ким, отрицательно кивая. — Ты выживешь, а потом я кину тебя гнить в какой-нибудь подворотне, — Тэхён отталкивает его от себя, вставая и уходя в сторону двери. — Идём, Чонгук. Чон догоняет его, аккуратно касаясь плеча. — Позвони Намджуну, — грубо просит, пытаясь скрыть комок, давящий на горло. Его трясёт от злости, боли и несправедливости. — Пусть забирает, мы достаточно натерпелись от него.

* * * * *

Departure — Joshua Kyan Aalampour

Хруст гравия под ногами, редкие снежинки, ложащиеся на плечи, мраморная плита, холодящая душу — Тэхён смотрит на фотографию, не замечая, как хмурится, когда рассматривает такие до боли знакомые черты лица. Хосок на фото сильно улыбается, так, словно всё это — очень неудачная и затянувшаяся шутка. Будто сейчас всё закончится, и он сильнее всех засмеётся, повторяя, что лицо Тэхёна очень забавное, когда сердитое. Только оно и не сердитое вовсе. Тэхён бы многое отдал, чтобы всё оказалось шуткой, и лучше бы позлился, чем ровнял в сотый раз лепестки белых роз. Чонгук стоит рядом, плечом к плечу. Выдыхает густой пар, иногда задирает голову к небу и прикрывает глаза, ловя губами и ресницами мелкие снежинки. Тэхён ему за присутствие очень благодарен, крепче сжимая, при порыве промозглого ветра и противной слабости, его руку в кармане своего пальто. — Как думаешь, он видит нас сейчас? — спрашивает, шмыгнув носом. И убеждает себя, что от холода. Чонгук молчит, давая время озвучить то, что пеплом осело в лёгких. — Знаешь, я скептик во многих вещах, но мне бы правда хотелось, чтобы он видел меня. Чтобы понял, что я сильно сожалею. — Тэхён, — Гук вынимает руку из кармана, обходя старшего, и становится напротив, вынуждая взглянуть в глаза. — Долго ещё будешь терзать себя? — Как минимум, пока мы стоим здесь. — А как максимум? — Всю жизнь, — скорее спрашивая. Тэхён выдыхает густой клуб пара, качая головой, и закусывает губу, которая успела полностью зажить. — Нет, нельзя так. Он явно хотел бы не этого, Тэхён. Слышишь меня? — Чонгук берёт его лицо в ладони, касаясь кончика носа своим. — Надо жить дальше. Будем пробовать? — Тэхён слабо кивает. — Хорошо. Гук отходит на шаг назад, пропуская Кима, который, подойдя к могиле, садится на корточки и, положив букет, кладёт ладонь на холодную землю. — Я извинюсь ещё раз, — шепчет. — Хочу верить, что ты меня слышишь, — вновь шмыгает носом, но уже признаётся себе, что вовсе не от холода. — Прости, Хосок, ладно? Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо. Если ты вообще можешь чувствовать. Я бы сейчас поменялся с тобой таким навыком, но… — Тэхён оборачивается на младшего, который стоит, сунув руки в карманы дутой куртки, и качается из стороны в сторону от холода, смотря куда-то в сторону, — но я тот ещё эгоист, и меня ждут, — слабо улыбается, возвращая взгляд фотографии. — Прости и прощай, — встаёт, коротко вытирая влажную щёку, и стоит неподвижно какое-то время, пока не чувствует ладонь на своём плече. А когда оборачивается, хмурит брови, видя Чонгука всё на том же месте. Вновь смотрит на фото, косится в обе стороны и усмехается. Разве так бывает? Ким улыбается фотографии и возвращается к младшему, переплетая пальцы так крепко, что те краснеют. — Всё хорошо? — Да, — кивает, всё ещё слабо улыбаясь. — Мне, кажется, легче. Чонгук поджимает губы и, кивнув, жмётся ближе. Снег, лёгший на землю тонким слоем, немного хрустит под ногами; ветер колышет верхушки деревьев, пронизывая насквозь, но Тэхёна греет ладонь, крепко держащая его собственную, и ощущение того, что, возможно, пара шрамов остались тут, забранные чужой улыбкой с фотографии и фантомным касанием к плечу.