Адский ритуал

      Октавия шла по коридору родового поместья. Ничего необычного она не замечала, да и не хотела замечать. В наушниках раздавались бойкие удары её любимой рок-группы.       Коридор был освещён очень хорошо, ковёр был вычищен до последней ворсинки, а у стен стояли колонны, со странными миниатюрными диковинками, что её отец любил собирать в мире смертных. Совушка когда-то думала, что это частички душ людей, которые уплачивают Столасу за знания. Но стал бы один из демонов Гоетии так неосмотрительно разбрасывать частички своего могущества? Именно такой вопрос и задал Октавии её отец и пояснил, что это магические обереги, сродни сигнализации и призваны защищать замок и личные лаборатории Столаса в частности.       А ещё демон поведал дочери, что однажды двери его таинственных комнат распахнуться перед Октавией и она познает всю суть демоничества. Дочь смотрела на отца взглядом полным восхищения. Сейчас же на лице Октавии читалось каменное равнодушие с нотками раздражения.       Только подумать, её отец изменяет маме с каким-то… бесёнком! Стелла, мама Октавии успела уехать в путешествие по всем кругам Ада. Накануне 18-тилетия дочери.       — А-хррр, грёбанная батарейка, — вспылила девушка, вынимая наушники из ушей и злобно пялясь на панель своего телефона, в верхнем правом углу которого пульсировала жалобная краснота.       Октавия собиралась уже вернуться в свою комнату за подзарядкой, но тут её внимание привлекло нечто странное. Чуть дальше по коридору явственно виднелась щель, источающая зловещий багровый свет. Октавия оглянулась по сторонам и заметила, что все охранные побрякушки больше не источают магическую ауру. Багровый свет манил девушку к себе, обещая открыть ей глаза на все тайны Мироздания, дать ответы на все вопросы.       Она приоткрыла створку потайной двери и заглянула внутрь. Пред ней предстал довольно короткий коридор, выходящий в небольшую по площади круглую залу, высотой уходящую куда-то высоко-высоко. В самом центре этой залы была высечена пентаграмма, в кругу которой стояла установка, напоминающая распятие.       Октавия сделала шаг в незнакомый коридор и заметила слева от себя портрет, вырезанный на песчаной плите, размером с ладонь. Качество гравировки было просто поразительным, но больше всего девушку поражало, что с портрета на неё смотрит… она. Вернее, кто-то очень похожий на неё. Хотя, судить было сложно, было видно, что гравировке не одна тысяча лет. Октавия присмотрелась к золочёной табличке, что была привинчена к полке. Надпись была на шумерском, и она не смогла понять что там было начертано, но судя по всему это было имя девушки, изображённой на камне.       Она продолжила продвигаться вглубь комнаты, она насчитала семь портретов, последний был фотографией, полученной в те дни, когда подобное считалось предметом роскоши. И на каждом из этих портретов были изображены девушки-совы, чертовки похожие внешне на Октавию, словно она путешествовала во времени и запечатлела себя руками великих мастеров тех эпох.       Девушку пробрал страх. Несомненно, она уже видела это место. В своих детских кошмарах она бегала по всему замку. И каждый раз, на этом сон обрывался, словно не позволяя ей увидеть слишком много.       Позади послышался кашель и Октавия обернулась.       — Папа? — спросила девушка, замечая высокий стройный силуэт. Две пары красных глаз смотрели на неё сверху. Дверь закрылась, и Столас предстал перед ней в его домашнем багровом халате. Что-то тут было не так. На лице принца-демона не читалось никаких эмоций. В чём причина, ведь он всегда был рад видеть родную дочь?       Октавия хотела было извиниться за то, что сунула свой клюв куда не следовало бы, но Столас цепко схватил её и словно пушинку пронёс в самое сердце залы. Щёлк, щёлк. Девушка обнаружила, что оказалась на том самом распятии, а её руки и ноги надёжно зацеплены оковами. В следующий миг, в руках её отца сверкнула сталь. Октавия мысленно попрощалась с жизнью, но нет. Отец лишь искромсал её одежду, оголяя тело.       По краям пентаграммы зажглись свечи синим пламенем, а Столас сбросил свой халат и подошёл вплотную к дочери.       — Время пришло, Октавия, пора тебе узнать цену демоничества, — с некоторой тоской. Девушка перестала понимать что происходит, пока не почувствовала что-то твёрдое и горячее между своих ног. Миг. И Столас вошёл в неё во всю глубину.       Будь Октавия полноценным человеком, то лишение девственности было более болезненным. Но боли не было, лишь ужас и непонимание происходящего.       Девушка начала брыкаться, но Столаса это не заботило, он с упоением вводил своё достоинство в лоно дочери. Октавия полными слёз глазами посмотрела в лицо отца и очень быстро перевела взгляд на вторую пару глаз. Они гипнотизировали. Точно так же как и комната до этого.       Она перестала ощущать страх, она перестала чувствовать хоть что бы то ни было, лишь толику наслаждения, которое дарил ей отец своими проникновениями. Столас набирал силу, а из клюва Октавии начал вздыматься синий дымок, который Столас жадно всасывал. И чем ближе дочь была к оргазму, тем обильнее из неё выходили клубы дыма.       Настал тот миг, когда тело Октавии вздрогнуло в последний раз, а её стон исторг последние частицы светящегося дыма, Столас незамедлительно вдохнул остатки жизненной силы дочери, кончив и сам. Свечи тут же погасли, а вот свет в глазах Октавии померк не сразу, постепенно переходя их ядовито-розового в безжизненно-серый.       Столас слез с тела дочери, оковы разомкнулись и демон понёс труп в глубь комнаты, положив то, что только-что было его дочерью на тележку каталку, коих много в больницах и моргах. Демон безучастно осматривал тело дочери. Всё его внимание было поглощено лицом, на котором застыла гримаса ужаса. По краям глаз сверкали бусинки слёз, а на остекленевшей поверхности глаз отказался планетарий, кружившийся под потолком.       Демон достал платок, стёр слёзы дочери с лица и закрыл ей глаза. Боже, как же часто он это делал, когда Октавия была ещё жива, и каждый раз он источал заботу и доброту по отношению к дочери. Сейчас ему было всё равно, очередной труп. Сколько таких он видел за свои прожитые века.       По соседству с седьмым портретом, руками Столаса появился ещё один. Фотография Октавии, в золотой рамочке, сделанная незадолго после её последнего дня Рождения. А перед рамочкой Столас положил и её телефон. Что выдал в последний раз отрывок из песни «Мой мир горит вокруг меня», прежде чем батарейка окончательно села и аппарат затих. Как затихла и его хозяйка Октавия.       Октавия, восьмая по счёту.