Secret Story of the Swan

      Недаром говорят: танец – язык тела, язык жестов, которые сокрыты в ночной тиши. Язык, понятный лишь двоим на этом белом свете.       Недаром говорят: танец – спасение каждого утопающего в крови, каждого, кто протянет свою ладонь навстречу быстрым и плавным движениям.       Недаром говорят: танец – то, что скрывает чёрная душа ото всех, то, что позволено увидеть лишь партнёру и более никому, ни за что.       Дазай аккуратно ладонь чужую в свою берёт, прижимается как можно теснее, ближе, нарушая этим все законы, все запреты; Достоевский, впрочем, совсем не против подобного расклада. Подчиняется, пусть и только с виду, позволяет себе быть ведомым, а Дазаю – ведущим; это лишь игра, это не более чем фокус, который может оборваться в любой удобный момент. Это не любовь, но и давно не ненависть; нечто среднее, доселе непонятное, доселе ни на что иное непохожее. Дазай склоняет голову к плечу, улыбается легко-легко, почти что нежно и так до ужаса обманчиво, что Достоевского сейчас стошнит. Дазай практически невесомо в танец душ утягивает, заставляет прислушиваться к тонкому звучанию одинокой скрипки, к грустному пианино и сломанному радио. Дазай… просто продолжает существовать – Достоевскому этого за глаза хватает; наступает на ноги, казалось бы, случайно, прислушиваясь к недовольному шипению вынужденного, временного партнёра с едва заметной ухмылкой в ночной тиши. Любого другого на месте Осаму он бы легко и просто уничтожил, стёр в порошок, в космическую пыль, любой другой на его месте уже был бы мёртв, однако сегодня звёзды сулят совсем иной мотив Вселенной.       И Достоевский действительно ведь подчиняется, подчиняется в первый и последний раз.       Дазай руку кладёт на чужую талию, проводит кончиками пальцев по выступающим из-под тонкой белой хлопковой рубашки рёбрам, вызывая рваный полу-стон. Дазай наслаждается мгновением, упиваясь опасным наслаждением; смотрит в глаза напротив, утопая в них если не навсегда, то уж точно надолго. Движение влево, два шага назад и один вперёд – всё легко и просто, нет, всё сложно, невозможно; Фёдор путается, плутает меж двух сосен в тёмном лесу. Осаму ступает следом, держа в руках фонарь, который давным-давно погас; танец обязан продолжаться, не смотря на все «но» и «если». Резкий наклон, закинутая на чужую талию нога – Фёдор сделал так чисто, чтобы проверить реакцию, ничего такого. Осаму же ведётся, рычит низко-низко, но спину прямо держит; перед собственным врагом нельзя удариться лицом в грязь.       И оба понятия не имеют, что вообще между ними происходит. Не любовь, не ненависть;       И как это остановить?       Дазай не знает, не знает и Достоевский; да и как-то всё равно. Они лишь танцуют, ничего такого.       Они лишь душу изливают в этом странном жесте, оставаясь внутренне пустыми.       Дазай кружится на одном и том же месте настолько долго, что Достоевского начинает откровенно укачивать, а после целует резко-резко, глубоко, излишне пошло, страстно, языки между собой сплетая. Даже здесь борьба – лидерство отдавать никто не собирался, уступать никто не собирался. Водит ладонями по худощавому телу, изучая каждый сантиметр, каждый жест и каждый взгляд; Фёдор молчит, ничего не говорит и это даже правильно, и это даже так, как надо. Слова испортят этот сладкий миг, слова всё перечеркнут, оборвут страстное мгновение; ещё один резкий поворот – музыка лишь набирает обороты, они лишь разогрелись. Шахматные короли, что никак не найдут покоя; Осаму, если честно, от одиночества устал, устал и Фёдор, но друг другу в этом не признаются уж явно ни за что и никогда. Пешки, всего лишь пешки, которым доверили корону, а они за неё дерутся, лишь в этом, только в этом находя свой призрачный покой, своё упокоение. Наклон, глубокий поцелуй – Фёдор приобнимает за шею, первым срывает все оковы, которые они сами на себя повесили. Фёдор первым переходит нарисованную черту столь яркой ненависти, открывая им любовь – невозможное желание, невозможная и пара. Ну, и что с того? Этой ночью они обо всём забудут, этой ночью они будут счастливы хотя бы ненадолго. И плевать на все «но» и «если»; танец наконец-то завершился. И начинается с самого начала, ещё, ещё, ещё. Недостаточно громко, недостаточно быстро, недостаточно близко – всего было недостаточно, всего так сильно не хватало.       И ради этого краткого момента Достоевский согласен на всё и даже более.       И в этот прелестный миг даже Бог совершенно точно бесполезен.       Дазай свой танец продолжает, вот только Достоевский от него устал – разорванные объятия, очередная ссора, хоть вновь не сказано ни слова; они слишком похожи, слишком отличаются. Они будто бы две половины единого целого и это так сильно раздражало обоих, выводило из себя. Они будто бы два брата-близнеца и это самое худшее из возможных наказаний; Фёдор широко ухмыляется, протыкает нежную тонкую кожу ножом, слизывает с лезвия капли свежей крови – Осаму продолжает молчать, а после срывается на дикий смех. Поехала окончательно ведь крыша, исчезли границы психики; лишь боль помогает, лишь она одна спасает. Удар кулаком в нос, начатая драка – танец действительно окончен, всё закончилось так, как и начиналось: они оба лежат на земле все в крови и громко, заливисто смеются с иронии собственной жизни. Ещё один поцелуй? Да, пожалуй, почему бы нет? А потом резкое исчезновение – всё оказалось сном или же реальностью? Осаму не знает; просыпается в своей постели, отмечая на соседней подушке тёмные волосы, улыбается чему-то своему, чему-то ведь совсем чужому.       Понятному лишь им двоим.       И одновременно столь запутанному.       Танец – всего лишь возможность высказать то, что наболело, что хотелось бы прекратить, и более к данному никогда не возвращаться.       Танец – всего лишь шанс сбежать, раствориться в потоке времени, никогда более не появляясь в жестоком чёрно-белом мире.       Танец – всего лишь их язык любви; этого вполне достаточно.       Они продолжают танцевать.