Тюрьма для политзаключенных

— Я искренне не готов сражаться за государство, которое не любит своих граждан. — А я искренне не готов сражаться за государство, которое проигрывает. Как хорошо, что мы заодно.

Год 2105. Тюрьма для политических заключенных №3, г. Выборг. Чехов говорил: «Если в первом акте на стене весит ружье, значит, оно должно обязательно выстрелить». Ружья не весело. Веревки с мылом и подавно. В комнате было темно. Душно. Запах крови давил еще сильнее, чем завывания заключенных, сидящих в соседних камерах. Он был противный и, она была готова поспорить, если бы в желудке была хоть какая-то еда, та оказалась бы на полу уже давно. Блевать хотелось жутко. Откройте окна! А, нет, это подвал. Какие к чертям окна? Она засмеялась. К черту это все. К черту должность, идеи, устои и свободу слова, за которою сражаются уже не один год. Сегодня только желание выкинуться из окна. Это не Советский союз, когда жопы в окопах за идею морозили. Здесь уже никто, кажется, не понимает, зачем это все нужно. Она честно и преданно боролась за все это дерьмо многие годы, но, кажется, именно сегодня тот самый день, когда можно сложить полномочия. У любого, даже самого сильного человека, рано или поздно наступает тот самым момент. Момент — убейте меня уже. Вот и ей: хотелось жрать и сдохнуть. С противным лязгом дверь темницы неожиданно отваривалась. Тати, лежа на полу холодной камеры, только на несколько секунд повернула голову влево, чтобы увидеть, кто пришел. Это был Георгий. Высокий и статный мужчина смотрел на нее сверху вниз с презрением и брезгливостью. «Забавно», — подумал он, наклоняя голову чуть в бок. Когда он в первые разы входил в комнату, то она даже кричала и царапалась. Ни один мужчина мира не смог бы пережить подобное оскорбление, упавшее на плечи столь юной девушки. Она! Один из лидеров восставших! И такое обращение. А потом этот пыл пропал. В конце концов она первая когда-то его предала. — Вставай. Движений не последовало. Все тело ныло и любое действие доставляло адскую боль. Уже месяц ее держали в этом подвале, пытали и старались клешнями достать информацию о расположении повстанцев. Начальство бесило, что генерал и его верная команда, славившаяся своей силой и невозмутимостью при пытках, возилась с этой пленницей слишком долго. И мужчина понимал, что сегодня последний день, когда он может что-то сделать. Дальше: только смерть. — Вставай! — его нетерпение поражало. — Не могу, — тихо прохрипела она. Ее спокойствие выводило из себя. — Неужели по тебе вчера так хорошо прошлись? — он усмехнулся и подошел ближе. — Что болит конкретно сегодня, бывшая красавица? — Все. Если бы она открыла глаза и посмотрела на его лицо, то все бы поняла. Впервые за последние четыре года там появилась что-то лучше, чем ненависть и страсть к победе. Жалость. Это была липкая жалость. 2096 год, их квартирка в Москве — Разве ты не понимаешь?! — возбужденно кричал Георгий. — Мы с тобой здесь не последние люди. Еще немного и Империя подавит бунт. И именно мы стоим во главе этой победоносной армии! Мы будем героями. — Героями для кого? Для сотни убитых людей? Она говорила тихо и спокойно, но в ее голосе было столько печали и грусти, что хотелось лезть на стену. Его невеста всегда была рассудительной, именно поэтому он не мог понять, как у нее вообще появилась в голове мысль уйти на сторону повстанцев. Да, с каждый днем это движение набирает все больший оборот, но это не значит, что у них есть какие-то шансы перед Императорской армией. Путин был уже больше 100 лет у власти. Уж он точно знает, что делать. — Императорская армия уже не один год все больше и больше портит жизнь людей. Государство должно было их защищать, а не убивать. Ты понимаешь это? Мы садисты и убийцы. Ты хотя бы раз слышал, что говорят эти люди? Они зовут на помощь! — Они твари! Твари, которых нужно убивать! — мужчина ударил по своему письменному столу. — И мы с тобой будем это делать, потому что оба клялись в любви к Отечеству. Тати покачала головой. — Я влюблялась не в этого человека. — А потом ты сбежала, — прошептал он. Она, конечно, не услышала. Сложно было себе признать, что все эти годы каждый день он вспоминал ее. В кошмарах или хороших снах — неважно. Ее имя и образ никогда не выходили из его головы. Он следил за ее жизнью через заметки разведчиков. Там она была также успешна, как когда-то здесь. И тоже так никого себе и не завила. Война выбила у них почву из-под ног и заставила разойтись по разные стороны. Когда она только сбежала, он злился и ненавидел. Она предала Империю! Предала его! Но во всем этом была определенная зацепка гордости. Она себя не предала. Но потом, несмотря ни на какое дерьмо, чувство тоски и любви победило все. Но ситуацию это никак не спасало. А с годами все должно проходить. Когда ее только сюда доставили, он был первым, кто вошел в камеру. Это была самая странная встреча в их жизни: он остолбенел, она тоже. А после кинулась на него с кулаками. От той рассудительной девушки ничего, кажется, не осталось. Ее скрутили и хорошенько приложили головой об стену. Настолько хорошо, что Тати полчаса провалялась без сознания на грязном полу. После этого он еще несколько раз появлялся в здесь и ни разу на пытках. Что-то внутри яростно твердило: увидит это — сам умрет. Чувства, давно, казалось, сдохшие в его груди, при виде ее вот так близко вновь ожили. Это было не по плану. И вот сегодня зачем-то приперся. Сам. Потому что сердце внутри сжималось каждый день все сильнее и сильнее при мысли о том, что с ней делают в этих лагерях. И о том, какая его девочка молодец. Зная прыткость своих парней, он мог представить, что она ощущает каждый день. — Ты носишь кольцо? Сначала он даже не понял смысла вопроса и откуда он идет. Потом присел на корточки, посмотрел на нее и замер. Девушка смотрела на потолок так, как будто там шло охренеть какое увлекательное кино. Это бесило и давало свободно вздохнуть одновременно. Хотелось орать: «Давай же! Посмотри на меня!», но знал, что каждый ее взгляд в его сторону — это отвратительная ядовитая стрела, протыкающая легкие. — Снял через неделю после того, как ты сбежала. — А я носила до последнего, — неожиданно она закашлялась и выплюнула несколько сгустков крови. — Пока здесь у меня его не сняли, увидев золотишко. Генерала передернуло. Он и подумать не мог, что она тоже думала о нем всегда. И насколько сильно хранила ему верность. — Что со мной будет сегодня? Она смотрела ему в глаза. Молчать было бы намного больнее, чем говорить сейчас, когда внутри такой жгучий ком. — По плану сначала массовое изнасилование. Потом сдирание кожи с самых чувствительных участков. А если и тут ничего не скажешь, то смерть. — Хорошо. И тишина. Это «хорошо» проходило лезвием по сердцу. — А ты там будешь? — Я обязан присутствовать на казни заключенной. И на финальных пытках. — Хорошо. И вновь тишина. Она тянула за собой на дно и заставляла вспомнить все, что было когда-то давно и когда-то сейчас. Было невыносимо больно осознавать и видеть то, с какой легкостью она принимает такую информацию. — Я не жалею о том, что сбежала. Я помогла сотням людям перебраться через стену и хоть немного сломила эту систему. Скоро мы готовим нападение и захват власти. Ты сам знаешь, что Империя почти пала. Даже моя смерть не остановит повстанцев. — Зачем ты мне это говоришь? — Я хочу, чтобы хотя бы ты выжил, раз уж мы оба не смогли стать счастливыми. Береги себя, — она вновь закрыла свои глаза и произнесла последние слова. — А теперь могу я выспаться? Мечтала об этом всю жизнь. Он сел рядом на пол, уже не заботясь о чистоте формы. И долго смотрел в стену. Темную, холодную стену своей черепной коробки. Три часа спустя. Дверь открылась вновь. А она действительно выспалась. Правда, иногда просыпалась и плакала, но это не мешало хорошенько выспаться перед смертью. Пришлось открыть глаза. Принимать все так с честью. Но то, что она увидела, повергло девушку в полный шок. Перед ней стоял Георгий и человек из штаба повстанцев. Арчи. Ее заместитель. Да, он был одет в имперскую форму и выглядел так, как будто хочет убраться отсюда как можно дальше, но… Да какого хрена здесь происходит? Они о чем-то переговаривались, но она так и не смогла услышать, что именно говорил один другому. Когда шок прошел, она попыталась встать, привлекая к себе максимальное внимание, но раны на теле ныли, не позволяя делать резкие движения. Заметив эти потуги, оба мужчины резко замолчали и обратили свой взор к пленнице. — Тати! — неожиданно резко воскликнул откуда-ты-тут-вообще-взялся-Напарник, привлекая скорее всего излишнее внимание. — Ты жива! — Заткнись, придурок! — перебил его Георг, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Все разговоры потом. Мужчина достал из кармана какой-то странный сосуд с зеленой жидкостью и, вскрыв его, поднес ко рту девушки. — Пей. — Что за дерьмо здесь происходит? — отшатнулась она, недоверчиво смотря на своих посетителей. — Я не буду ничего пить. — У нас нет на это времени. Либо ты сейчас же выпиваешь это добровольно, либо вливаю силой. Мозг у нее в голове с каждой секундой кипел все сильнее, пытаясь принять какое-то единственно-верное решение. Как повстанец проник сюда? Почему тот еще жив? Что это за жидкость? И, почему он смотрит на нее так, как будто не было всех этих лет вдали друг от друга? — Тати, — вновь подал голос нежданный гость. — Ты должна это выпить. Мы вытащим тебя отсюда. Пожалуйста. Еще раз взглянув на руку имперца и потом на повстанца, она резко схватила этот флакон и влила содержимое себе в рот. Все равно собиралась умирать. А так… Следующих мыслей не последовало. Она отключилась. Пробуждение было более приятное, чем в тот раз. Голова болела, но не так сильно, а под этой самой головой был не твердый камень, а мягкая белая подушка. Жутко хотелось пить. Да и ноги почему-то болели чуть меньше, чем, когда она лежала в камере. Даже двигались. Кое-как сев, а после и встав, она в какую-то секунду осознала, что это лазарет их питерского штаба. Быть не может. Хотелось щепать себя, а лучше резануть ножиком по руке, чтобы осознать: не сон. Она правда на свободе и… и жива? Упав назад на кровать, она попыталась осознать, что вообще произошло. Арчи. Там был Арчи, с которым она бок о бок сражалась не один год и… Георг. Георг, который что-то влил в нее, отключив полностью. И вот она здесь. Во все происходящее верилось с трудом, но верить приходилось: она была жива, он ее спас, пить хотелось все также сильно. Еще раз предприняв попытку встать с кровати, она ухватилась за поручни и подняла свое тело. Каждый шаг отдавал тупой болью в мышцах, но идти приходилось. Поняв, что все равно далеко продвинуться на сможет, она открыла ближайшую дверь и охренела, кажется, еще больше. За дверью было трое: Клык, еще один предводитель повстанцев, Арчи и Георгий. Последний сидел во главе стола и объяснял что-то остальным, внимательно исследуя карту. Ее появление заметили сразу. Девушка влетела в кабинет, сумев в последний момент ухватиться за стену, чтобы не упасть. — Черт, зачем ты встала с кровати? Где эти врачи?! — бывший генерал Имперской армии выкинул карандаш из рук, вскочив со своего места. — Ты хотя бы представить себе можешь, какие у тебя травмы, дура! — Мне не терпелось узнать, что здесь происходит! — как-то слишком резко и ядовито ответила она, скорее по инерции, нежели от большого желания. Мужчина тяжело вдохнул и, как можно аккуратнее взяв ее за локоть, проводил до ближайшего кресла. Налив в стакан воды, он протянул его своей бывшей… пленнице — да, определенно пленнице — как будто чувствуя, насколько сильно ей это необходимо. Тати пила воду так жадно, что этому позавидовали бы все дети Африки. — Я перешел на сторону повстанцев. Завтра финальная операция по взятию Империи. По нашим подсчетам, риск проиграть минимальный. Это все, что тебе пока что стоит знать. А сейчас, я отвожу тебя назад в лазарет и продолжаю. — Как ты вообще на нас вышел? — вскрикнула она, ощущая, как истерика сильнее подкатывает к горлу. — А вы? Как вы можете ему верить?! — Заткнись, — на фоне ее агрессии и истерики, его голос звучал слишком спокойно и властно. — Поверь мне, у них есть все основания, чтобы мне доверять. За те две недели, пока ты была в искусственной коме, я сумел доказать многие вещи. — Сколько?! — все также истерично воскликнула она, ощутив, как мелко дрожали руки. — Быть не может…  — Может, — неожиданно подал голос Клык, встревая в этот разговор, желая, если честно, как можно быстрее его закончить, чтобы продолжить дело. — Тати, мы объясним тебе все потом, когда дерьмо кончится. Но сейчас ты должна поверить нам и вернуться в постель. Девушка шумно выдохнула, недоверчиво смотря на протянутую Георгом руку. Ухватившись за нее, она встала на ноги и еще раз оглядела всех присутствующих: — Хорошо, предположим, что я оказалась в другой вселенной. Но если завтра битва, то я нужна вам. — Не в таком состояние, — ответил Арчи. — Ты еле стоишь на ногах. И к тому же, — парень немного закашлялся, переводя взгляд на нового друга. — Ты итак сделала достаточно, заставив его быть сейчас здесь… Фраза звучала слишком двусмысленно, но, к счастью, все здесь поняли, что он имел ввиду. Или точно попытались понять. Ей не оставалось ничего, кроме как кивнуть и при поддержке бывшего генерала вернуться в лазарет. Как бы то ни было, трое были правы: она сейчас не способна даже на то, чтобы стоять на ногах. Они шли в полной словесной тишине, возвращаясь в комнату. Лишь шарканье ног и звон лампы с потолка перебивал поток мыслей и чувств, витавших в воздухе. Накрыв ее одеялом и поправив как-то слишком нервно подушку, он натянуто улыбнулся и наконец-то осмелился взглянуть ей в глаза. — Ты мне хоть что-то объяснишь? — предприняла она последнюю попытку понять происходящее. — Спи. Все потом, — он прижался к ее губам своими всего на несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы целый мир перевернулся. — Я вернусь позже. Когда дверь за ним захлопнулась, она так и не смогла сомкнуть глаз. Дальнейших комментариев не будет. Догадывайтесь сами, чем все это кончилось и что именно было у Георгия в голове. Что в сердце — очевидно.