Гарри Поттер и Наследие Рода

      Когда Гарри Поттер, наконец, проснулся, он по первости не мог вспомнить, сколько он проспал и где вообще находился. Он лежал на чём-то мягком, вокруг была кромешная темнота, а со всех сторон доносились звуки чужого дыхания, перемежаемое периодически случайными резкими вздохами. Значит, в комнате он был не один, а знакомое похрапывание, к которому Гарри привык за год, подсказывало, что Рон тоже был здесь. Вслед за этим пришло понимание и того, где они были — в своих кроватях с пологами на четырёх столбиках в спальне Гриффиндорской башни, — а ещё позднее Гарри осознал, что, судя по всему, устал настолько, что рухнул в постель прямо в грязной, окровавленной одежде, не раздевшись и даже не приняв душ. Испустив вздох облегчения (он и сам не заметил, как напряжённо задержал дыхание), Гарри в изнеможении провёл руками по лицу.       Весь последний год он спал плохо. Оно и понятно — когда ты самое разыскиваемое лицо в стране, а за твоей головой охотится один из самых могущественных тёмных волшебников двадцатого века, о спокойной жизни мечтать не приходится. Хуже всего было в Рождество, после той злополучной чуть-было-не-встречи с Реддлом в Годриковой Впадине, когда Гарри увидел смерть своих родителей глазами своего злейшего врага. Это зрелище, само по себе отвратительное, казалось, что-то сломало в нём — он знал, что его родители умерли, знал, что их убил Волан-де-Морт, но он никогда не ожидал, что это было так… жалко. Просто испуганный крик — и к ногам Реддла рухнули безжизненные трупы. С того момента Гарри ложился спать, крепко сжимая палочку в руках — сначала Гермионину, затем ту, что отобрал у Драко. Мысль, что у его родителей не было под рукой оружия в самый нужный момент, напугала его до чёртиков, пусть он и никому не сказал об этом, поэтому его сон был очень чутким — в любую секунду Гарри был готов вскочить и выпалить во врага сотней проклятий разом.       В этот раз, однако, всё было по-другому. Может быть, он смог осознать, что опасности больше не было, и напряжение спало, но Гарри просыпался медленно, как после тяжёлого похмелья, чувствуя себя едва ли не более уставшим, чем до того, как лёг спать. В голове клубились странные бесформенные обрывки мыслей, ни одна из которых не была достаточно ясной, чтобы он смог сосредоточиться на ней — впрочем, сейчас он был практически благодарен за это. Если быть честным, он и сам не понимал, что чувствовал — Том Реддл, лорд Волан-де-Морт, был мёртв, окончательно и бесповоротно, но, хоть война и закончилась, Гарри не чувствовал себя победителем. Мысли о Фреде, Тонкс, Люпине, Колине Криви и ещё многих других, что отдали свои жизни вчера, защищая Хогвартс, терзали его, наполняя сожалением и какой-то опустошённостью. Он мог бы справиться лучше, Гарри был в этом уверен. Теперь, зная и понимая всё, он мог бы поступить куда умнее — и им не пришлось бы оплакивать тела павших посреди руин замка, который когда-то стал для него домом.       В его голове плавали смутные воспоминания о вчерашнем дне — он, Рон и Гермиона вышли из кабинета профессора Дамблдора с чувством выполненного долга, и теперь могли, наконец, отдаться своей усталости. Гарри брёл в Гриффиндорскую башню, еле переставляя ноги и практически не обращая внимания на всё, что его окружало; его даже не особо удивило, что Полная Дама, улыбаясь и плача одновременно, просто распахнула портрет, пропустив их в гостиную без всякого пароля, и у него едва хватило сил доползти до своей постели. В общем, учитывая всё произошедшее, было неудивительно, что, даже проспав полдня, Гарри чувствовал себя измученным, к тому же, он не мылся, наверное, полгода, и ничего не ел по крайней мере двое суток. Всё это, по сравнению с Волан-де-Мортом, врывающимся в школу, полную детей, казалось не таким важным, но теперь Гарри подумал, что стоило, всё-таки, начать приводить себя в порядок.       Крякнув от напряжения, которое потребовалось просто для того, чтобы сесть на кровати, Гарри откинул полог и свесил ноги вниз. Свет был потушен, а на улице, судя по всему, уже была глубокая ночь — звёзды сияли в тёмно-синем небе, а слабый синеватый свет растущей луны падал через окно башни в спальню, выхватывая из мрака неясные контуры кроватей, в которых спали его друзья. Гарри удивляло, что никто не разбудил его за всё это время, но всё же ценил, что ему позволили хотя бы отоспаться. Скривившись от резкой боли в ногах и рёбрах, Гарри кое-как поднялся на ноги (крепко вцепившись руками в деревянные столбики кровати, иначе он не был уверен, что не рухнул бы камнем на пол) и поковылял в сторону душа, задним числом думая, что, всё-таки, было бы хорошей идеей увидеть мадам Помфри, несмотря на его ярко выраженное отвращение к больничному крылу Хогвартса, в котором он, по его мнению, оказывался слишком уж часто.       Убедившись, что в ванной комнате он был один, Гарри тихо прохрипел: «Кикимер», — и старый домовой эльф тут же появился перед ним с негромким хлопком, тут же поклонившись. Его белоснежное полотенце было забрызгано чьей-то кровью, а медальон Регулуса по-прежнему поблёскивал на его груди. — Хозяин, — проквакал эльф, низко поклонившись и ожидая приказаний. — Спасибо за помощь, Кикимер, — прошептал Гарри, которому всё ещё было тяжело говорить, — Ты храбро сражался вчера. — Кикимер исполнял свой долг, — просто ответил эльф, как будто это было самой очевидной вещью на свете. — А я думаю, ты сделал нечто большее, — мягко улыбнулся Гарри. — Служить Хозяину — большая честь для Кикимера, — Гарри ещё никогда не слышал от него этого почти торжественного тона, — Хозяин храбр и благороден, он отстоял честь Благороднейших и Древнейших Семейств Поттеров и Блэков в славной битве и победил Тёмного Лорда. — И всё же ты тоже внёс свой вклад, — возразил Гарри. В устах домового эльфа это звучало ещё более невероятно, чем сам Гарри это ощущал. И хотя он удивился тому, что Кикимер назвал Поттеров «Благороднейшим и Древнейшим Семейством» (обычно он говорил так только о Блэках), он решил оставить это на потом, тем более, что вспомнил ещё кое-что важное, — Мне жаль, что я не был дома на Рождество. — Хозяин Гарри дал это Кикимеру, — эльф, казалось, с трудом подбирал слова, поглаживая пальцами золотой медальон на своей тощей груди, — Хозяин Гарри так же хорош, как Хозяин Регулус. — Спасибо, — вновь повторил Гарри; из уст Кикимера не было большей хвалы, чем сравнение с его самым любимым Хозяином, однако Гарри, задумавшись, вспомнил ещё, — Как дом? — Слуги Тёмного Лорда ворвались в дом Госпожи, когда Вы отправились в Министерство, Хозяин, — с готовностью доложил эльф, — Кикимер не смог выгнать их, хотя он пытался, поэтому он обратился к Вашему предыдущему приказу: вернуться в Хогвартс. — Ты молодец, Кикимер. У меня есть к тебе просьба, — Гарри никогда не приказывал, даже несмотря на то, что эльф принадлежал ему; казалось, уважение, проявленное к Кикимеру, прибавляло ему мотивации и заставляло прикладывать больше усилий для достижения цели, — Мне нужна чистая одежда, и, желательно, что-нибудь поесть. Отнеси всё это в Гриффиндорскую спальню. — Как будет угодно Господину, — вновь проквакал эльф, и с таким же негромким хлопком бесследно исчез.       Вздохнув и в очередной раз поморщившись от боли в рёбрах, Гарри стянул с себя одежду, получив, наконец, возможность осмотреть себя. Почти всё его тело было в ушибах и кровоподтёках — на груди по-прежнему был синяк от медальона (бывший, правда, уже не лиловым, а скорее гнилостно-жёлтым), на шее — след от цепочки, оставленный после попытки крестража задушить его, а в области сердца… Гарри чуть не поперхнулся, когда понял, что именно вызывало это саднящее, как после удара кастетом, чувство — там, куда его во второй раз в жизни ударило Убивающее заклятие Волан-де-Морта, кровоточил шрам в форме молнии, такой же, как тот, что красовался на его лбу; кожа вокруг него опухла и покраснела. Гарри в этот миг едва не передёрнуло от отвращения — больше всего на свете он хотел оставить войну в прошлом, но, видимо, клеймо, оставленное Волан-де-Мортом, всю оставшуюся жизнь будет напоминать Гарри о том, что он был Мальчиком-Который-Выжил-Дважды. Что ж, утешало по крайней мере то, что этот шрам не находился на видном месте, а значит на него не будут пялится так же, как на тот, что «украшал» его голову.       Гарри оставил грязную одежду на тумбочке около двери, чтобы Кикимер мог забрать её, после чего, открыв кран, встал под расслабляющие струи тёплой воды. Именно тогда он окончательно почувствовал, насколько истощённым он был на самом деле — казалось, болел каждый дюйм его тела, как будто его только что растоптало стадо гиппогрифов. Тем большим благословением после года пряток в палатке казалась возможность наконец воспользоваться благами цивилизации и как следует вымыться. Горячая вода расслабляла измученные мышцы, и Гарри с удивлением обнаружил, что наслаждаться блаженной тишиной, царящей как вокруг, так и в его собственной голове. Наверное, он устал настолько, что у него попросту не было сил думать о чём либо, или его разум пытался защитить себя, ведь в ином случае боль от потери стольких дорогих ему людей угрожала вновь захлестнуть его. А может быть… Может быть, это было то, как чувствовали себя нормальные люди — в течении стольких лет присутствие Волан-де-Морта в его сознании было настолько привычным, что Гарри внезапно понял, что никогда не мог в полной мере ощутить удовольствие от того, чтобы быть одному в своём собственном теле. Ощущение было невероятно освобождающим, как если бы с него сняли кандалы, о существовании которых он и не подозревал.       В этот конкретный момент Гарри ничего не хотелось больше, чем остаться в этом душе — если и не навсегда, то хотя бы на несколько дней точно, — но он знал, что не мог себе этого позволить. Теперь, когда усталость прошла и тело дало о себе знать, Гарри понял, насколько же на самом деле голоден. К тому же, у него в любом случае не вышло бы прятаться вечно, как бы ему ни противно было общественное внимание, ведь насмехаясь Реддлу в лицо Гарри как-то забыл, что находился перед огромной толпой людей, и теперь они, разумеется, потребуют от него ответов — не только по поводу того, что он имел глупость ляпнуть, но и касательно вообще всего, чем он занимался в течении последнего года. Вряд ли кто-то будет настолько глуп, чтобы поверить, что он просто прятался от охотящегося за ним Волан-де-Морта — все знали, что это было не в его стиле.       Гарри, выключив душ, обернулся махровым полотенцем, заботливо принесённым Кикимером, и вернулся в спальню (отметив, что грязная одежда исчезла). На его постели уже лежало чистое бельё, а на тумбочке стояла тарелка с бутербродами и кубок с тыквенным соком. За окном стало заметно светлее; уже можно было разглядеть чёрные силуэты гор, выделяющиеся на фоне бледно-голубой полосы у горизонта. Когда Гарри подошёл к своей кровати, чтобы переодеться, стараясь при этом ступать как можно тише, он подошёл слишком близко к постели Рона и внезапно замер. Поначалу он подумал, что ему послышалось, но нет — помимо знакомого храпа Рона из-под полога доносилось тихое посапывание. В постели Рона с ним был кто-то ещё, и Гарри не нужно было складывать два и два, чтобы понять, кто это. Он был просто рад за двух своих самых лучших друзей, за то, что они смогли, наконец, разобраться во всём, что стояло между ними, и признать, что испытывают друг к другу чувства. С лёгким смешком он подумал, что, возможно, Рон и Гермиона будут так увлечены друг другом, что ему больше не придётся выслушивать их постоянные пререкания.       Переодевшись, наконец, в чистую одежду и нацепив на ночь привычные круглые очки, Гарри уселся на кровать и, сделав приличный глоток тыквенного сока, принялся уплетать сэндвичи. Размышления о его друзьях напомнили ему кое о чём, о том, о чём думать ему не хотелось — о семье Уизли. Моментально внутренности Гарри словно бы что-то скрутило, и он едва не выплюнул кусок бутерброда из-за внезапно подкатившего к горлу комка. Он понятия не имел, сможет ли он смотреть им в глаза хоть когда-нибудь, не говоря уже о том, захотят ли они после всего произошедшего иметь с ним хоть что-то общее. Уизли стали для него приёмной семьёй, пусть ни он, ни они никогда не говорили это в открытую; с самого первого дня, когда он оказался в их доме, они относились к нему с добротой и заботой. Они любили его, как если бы он был частью их семьи — и как он отплатил им за это? Из-за него едва не умерли Джинни, Рон и мистер Уизли, из-за него Перси поссорился со своей семьёй, из-за него погиб Фред… Чем дольше Гарри об этом думал, тем больше чувствовал, как глаза заволакивает слезами. Казалось, он всегда причинял больше всего боли тем, кто любил его, и иногда, одинокими, беспокойными ночами, он всерьёз считал себя проклятым. Хотя… Если считать пророчество проклятием… Но думать о Реддле сейчас, когда он был окончательно мёртв, не хотелось.       Оставив еду на тумбочке (он съел в лучшем случае половину), Гарри встал с постели и неслышно выбрался из спальни. Находиться в обществе его бывших однокурсников не хотелось, особенно теперь, когда у него появилось время как следует поразмышлять над недавними событиями. С каждым шагом по лестнице вниз чувство вины грызло его всё сильнее. Он, по-сути, натравил Волан-де-Морта на Хогвартс, в открытую заявившись туда в поисках крестража. Он привёл чудовище, у которого не было проблем с тем, чтобы убивать младенцев, в школу, полную детей — сама мысль об этом заставила его почувствовать подступающую к горлу тошноту. Фред, Тонкс, Колин и ещё сорок с лишним человек… Скольких жертв можно было бы избежать, если бы он, чёрт возьми, наконец, научился думать своей головой? Гермиона однажды сказала ему, что у него был «комплекс героя», потребность спасать людей, и если тогда Гарри посчитал себя оскорблённым, то теперь он думал о том, что его умная почти-сестра в очередной раз была права.       Ведь если оглянуться назад, становилось понятно, что большую часть своей жизни Гарри действовал импульсивно, эмоционально и, откровенно говоря, безответственно. Планирование никогда не было его сильной стороной, это всегда было по части Гермионы — вот прыгнуть с головой в самое пекло и надеяться, что ему в очередной раз повезёт, вот это был его стиль. Возможно, он винил во всём свою дерьмовую удачу, или же его планы просто были слишком ужасными, из-за чего постоянно выходили ему боком, но и избранная им стратегия определённо была не лучше. А хуже всего было то, что он совершенно не менял своего подхода, даже когда последствия возвращались, чтобы как следует укусить его за задницу. И вот теперь… Теперь у него было то, что было.       Общая гостиная Гриффиндора была пуста, и Гарри был за это благодарен — учитывая его ужасное настроение (которое совсем не соответствовало тому, как должен был чувствовать себя победитель), он не был уверен, что сможет сейчас с кем-нибудь нормально разговаривать — ему хотелось или кричать от несправедливости происходящего, или рыдать от душевной и физической боли, и Гарри не мог решить, что из этого ему хотелось больше. Так что он просто плюхнулся в кресло перед камином, в котором ещё тлел огонь, и уставился в окно, за котором небо над горизонтом медленно светлело и наливалось розовым. Он вновь подумал о том, как Рон и Гермиона целовались в Выручай-комнате — так, словно в последний раз, не обращая внимания на то, что на них смотрела куча народа. Эта мысль, равно как и воспоминание о другой, весьма похожей ситуации, случившейся годом ранее, заставили его подумать о совершенно другом человеке.       Джинни.       Мысли о ней сейчас причиняли боль не меньшую, чем сожаления о погибших ради него. Теперь, когда все его ошибки были перед ним, Гарри понимал, что знай он, как всё сложится, он не сделал бы многое из того, что он сделал — и наоборот. Он определённо не расстался бы с Джинни, и он совершенно точно не отпустил бы её в Хогвартс одну — нет, он взял бы её с собой. Возможно, то, что она была несовершеннолетней и на ней всё ещё был Надзор, и осложнило бы дело, но, по крайней мере, она бы была рядом с ним. Он позволил ей вернуться в школу только потому, что верил, что там она будет в безопасности — ему и в голову не могло прийти, что и Министерство, и Хогвартс будут захвачены Волан-де-Мортом, и в них будут заправлять Пожиратели Смерти.       Когда Невилл расказывал ему об ужасах, которые творили Кэрроу весь этот год, Гарри слушал его в пол-уха — мозг его был занят поисками крестража. Теперь, когда у него была возможность обдумать это как следует, он с удивлением для себя ощутил такое желание убить, что был уверен, что сможет применить Убивающее проклятие. Рассказы о пытках и истязаниях были поистине ужасными, и Гарри знал, что Джинни была одной из тех, кто возглавлял сопротивление — не было никаких шансов, что она не попала под удар хотя бы однажды, но одна лишь мысль о том, что эти ублюдки посмели тронуть её хоть пальцем, заставляла его глаза темнеть от ярости, а пальцы — сжиматься в кулаки. Если бы он знал, что Пожиратели Смерти наверняка пытали Джинни, он не был уверен, что при встрече с Кэрроу ограничился бы Круциатусом…       В отчаянии Гарри зарылся руками в собственные волосы и крепко их сжал. Он понятия не имел, что ему теперь делать. Он всё ещё любил Джинни, и теперь, год разлуки спустя, кажется, полюбил ещё сильнее, но было ли этого достаточно? Когда он расставался с ней, он думал в первую очередь о её безопасности, почти не задаваясь вопросом о том, что будет после войны — откровенно говоря, он не был уверен, что переживёт её. Но даже если где-то в глубине его души теплилась надежда, что у него всё же будет шанс на нормальную жизнь — что тогда? Чего он ждал от себя, от неё, от них обоих… в конце-концов, от их будущего?       «Да ничего ты не ожидал, — с внезапным стыдом подумал Гарри, — Ты ожидал, что она вновь прибежит к тебе по первому твоему зову, как если бы ничего не произошло.»       Как если бы он не бросал её, как если бы не отбросил и её, и все её чувства, словно ненужный балласт, который лишь мешал его делу. Как если бы не оставил её в безызвестности здесь, под носом у Волан-де-Морта, в захваченной им школе без каких-либо новостей о себе, о том, где он, как он, жив ли он вообще. Как если бы он не ожидал потом без проблем вернуть её обратно, словно победный трофей — герой, получивший возлюбленную, чтобы вместе уйти в закат…       И то, как он отнёсся к ней во время битвы, как пытался заставить её остаться в Выручай-комнате, невзирая на то, как она хотела драться, как хотела защищать тех, кого любила, кто был ей дорог, определённо не помогло делу. Тогда это действительно звучало как план, но теперь между ними было столько всего, что Гарри не знал, захочет ли она вообще иметь с ним что-то общее, и хуже всего было то, что он даже не мог её в этом винить. Он мог бы смириться с её дружбой, какую бы боль ему это ни причиняло, но одна мысль о том, что Джинни ненавидит его, заставляла его сердце разбиваться на части.       Лучик света, настойчиво светивший ему в глаз, отвлёк Гарри от мрачных мыслей, и когда он поднял голову, то понял, что уже наступило утро — рассветное солнце поднималось над вершинами гор, окрашивая небо пламенеющим огнём и заливая гостиную Гриффиндора оранжевым светом. Теперь, когда в комнате стало светлее, Гарри мог видеть, насколько большой беспорядок царил вокруг — казалось, обитатели башни покидали её в состоянии полнейшей паники. Всюду были разбросаны книги, свитки пергамента различных размеров, перья, из разбитых чернильниц вытекли чёрные лужи, впитавшиеся в ворс ковра, несколько кресел вообще лежали на боку, как будто их сшибли на большой скорости, даже не заметив. Фыркнув, Гарри отметил, что состояние комнаты более чем правдиво отражало его текущее настроение. Как же хотелось сбежать куда-нибудь далеко, хотя бы на площадь Гриммо, отключить камин, закрыть все двери и окна и просто свернуться в каком-нибудь чулане, в одиночестве, исчезнуть из мира, чтобы никто его больше не беспокоил… Но он знал, что не имел на это право — все те, кто сегодня сражался за него, был ранен, замучен, истерзан, все они — и в особенности Уизли, — заслуживали знать, ради чего всё это было. Пусть даже видеть их сейчас было последней вещью, которую ему хотелось сделать.       Он внезапно ощутил потребность убедиться, что с ними всё в порядке — возможно, он действительно стал параноиком после года в бегах, и теперь ему везде будет мерещиться опасность, но, тем не менее, ему так было спокойнее. Кроме того, он не хотел пугать Рона и Гермиону своим внезапным исчезновением — после того, что случилось в Запретном лесу, они наверняка подняли бы на уши весь замок, если бы он опять пропал. Вздохнув, Гарри поднялся обратно в Гриффиндорскую спальню, и в свете утреннего солнца без труда нашёл то, что искал — Карту Мародёров, валявшуюся на полу вместе с мантией-невидимкой. Подобрав с пола и то, и другое, Гарри обратил взгляд на стол (тарелки с сэндвичами и кубка уже не было), где лежали три волшебные палочки. Гарри по очереди брал каждую из них, прислушиваясь к ощущениям. Бузинная палочка казалась какой-то прохладной на ощупь, палочка Драко — странно знакомой, будто она всегда принадлежала именно ему, а не младшему Малфою; и лишь его собственная палочка из остролиста и пера феникса вызвала знакомое успокаивающее тепло в его пальцах.       Он еле слышно прошептал заклинание, постучав палочкой по Карте и наблюдая, как медленно ползут по пергаменту изумрудно-зелёные линии. В первую очередь, конечно, он проверил собственную спальню; все были на месте — Рон Уизли, Невилл Лонгботтом, Дин Томас и Симус Финиган. Гарри слегка улыбнулся, увидев, как рядом с точкой Рона была ещё одна, подписанная как «Гермиона Грейнджер». Затем он проверил девочек — в их спальнях были Джинни Уизли, Парвати и Падма Патил. Гарри ненадолго задумался над тем, почему Падма вообще была в Гриффиндорской башне, учитывая, что она училась на Когтевране, прежде чем осознать — в спальне не было Лаванды Браун. Почти сразу же он вспомнил, что бывшая девушка Рона, скорее всего, сейчас находилась в больничном крыле после того, как на неё напал Фенрир Сивый — быстро проверив Карту, Гарри убедился, что так оно и было. Он невольно вспомнил, что произошло с Биллом, и молча порадовался тому, что ей всё-таки удалось выжить, зная, что мало кому удавалось спастись из когтей смертоносного оборотня.       Билл, Чарли, Перси и остальные Уизли спали в другой спальне вместе с Оливером Вудом, прибывшим, видимо, на защиту Хогвартса; чуть в стороне он увидел другие знакомые имена — Анджелина Джонсон, Алисия Спиннет и Кэти Белл. Было ещё несколько десятков человек, имён которых Гарри не знал, однако большая часть башни была пуста, поскольку все ученики младших курсов были эвакуированы из Хогвартса ещё до начала битвы. В общей гостиной Гриффиндора также никого не было, а вот снаружи… Прямо перед портретом Полной Дамы стояло две точки с неизвестными именами — Эдвин Баукер и Джозефина Сиббер. Гарри понятия не имел, кем были эти люди, но учитывая, что их положение около входа в гостиную было похоже на то, как вели себя охранники, он предположил, что они могли быть мракоборцами, которых прислал сюда Кингсли после того, как вместе с остатками Ордена Феникса сумел освободить Министерство магии от Пожирателей Смерти и им сочувствовавших.       Мысль о Кингсли напомнила Гарри ещё кое о чём — ему нужно было поговорить с ним, а ещё с МакГонагалл, которая теперь, скорее всего, станет директрисой Хогвартса. Нужно было вернуть Бузинную палочку в гробницу Дамблдора — Гарри не собирался рисковать, оставляя её у себя, да и, говоря откровенно, не особо в ней нуждался. Ещё он чувствовал себя обязанным очистить имя Снейпа — осознав, какой вклад в победу над Волан-де-Мортом внёс этот человек, Гарри не мог допустить, чтобы все вокруг продолжали считать его предателем. Убедить в этом других скорее всего будет непросто, но Гарри надеялся, что портрет Дамблдора сможет подтвердить его слова и убедит остальных в правильности такого решения.       Несмотря на желание приступить к работе немедленно, Гарри решил всё же дождаться пробуждения своих друзей — он не хотел, чтобы они опять пугались его неожиданному отсутствию. Возможно, тот факт, что весь этот год им постоянно приходилось что-то делать, вошёл в его привычку, и теперь Гарри просто не мог остановиться, несмотря на то, что война закончилась и необходимости в такой спешке больше не было. К тому же, вряд ли Кингсли и МакГонагалл ограничатся тем, что он собирался им сказать — они наверняка захотят узнать подробности обо всём, чем он занимался после побега со свадьбы Билла и Флёр, а Гарри не был уверен, что у него хватит сил рассказать всё до конца без помощи Рона и Гермионы; всё это время его лучшие друзья были для него самой большой поддержкой, несмотря на противоречия и ссоры, так что ему было бы легче, если бы они были с ним и в этот момент.       Солнце поднялось уже достаточно высоко над горизонтом, когда Гарри услышал возню на соседних кроватях. Он слегка обернулся, увидев краем глаза зевающего Рона в своей уже столь привычной глазу бордовой пижаме, который вяло выползал из своей постели. Он выглядел весьма помятым, измождённым и довольно растрёпанным; очередное напоминание о том, что война закончилась только вчера. Гарри не стал бы винить Рона за то, что он всё ещё выглядел уставшим, поэтому не удивился тому, что его лучшему другу потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что Гарри сидел перед ним — не только проснувшийся, но и уже полностью одетый. — О, — промямлил он, проводя рукой по лицу в отчаянной попытке стряхнуть с себя остатки сонливости, — Утра, Гарри. — Тебе тоже, Рон, — ответил тот, а потом невозмутимо сказал, как бы между прочим, — Привет, Гермиона. Последовавший испуганный визг девушки с густыми каштановыми волосами, осознавшей, что её «застукали», был определённо впечатляющим — как и основательно покрасневшие уши Рона. В следующую же секунду она задёрнула полог, опасаясь, что её увидят в непрезентабельном виде. Рон, все ещё смущённый, недовольно посмотрел на него. — Друг, тебе определённо не хватает чувства такта. — И это ты мне говоришь? — фыркнул Гарри; теперь, когда два его лучших друга, наконец, разобрались со своими чувствами, он обнаружил, что было довольно забавно их смущать. — Справедливо, — вздохнул Рон, — А теперь отвернись.       Гарри на это лишь улыбнулся, но всё же перевёл взгляд в окно, где небо из ярко-оранжевого уже стало голубым, а Чёрное озеро ярко блестело в солнечных лучах. Насмешки насмешками, но он уважал личную жизнь своих друзей. К тому же, он не испытывал желания глазеть на Гермиону в ночной рубашке — сейчас для него существовала лишь одна женщина, на которую он хотел бы смотреть в таком виде, но, — с грустью подумал он, — она, скорее всего, не захочет даже взглянуть на него после всего произошедшего.       Громкий топот ног по ступенькам сказал ему, что Гермиона вернулась в спальню для девочек, и Гарри несколько расслабился, спокойно ожидая, пока его соседи, всё ещё сонные, встанут с кроватей, примут душ, переоденутся и будут готовы начинать новый день — первый (если не считать вчерашний, всё ещё полный послепобедного хаоса) день мира. Ещё раз перебрав в уме всё, что ему нужно сделать, Гарри засунул Бузинную палочку в карман и взял с собой Карту Мародёров и мантию-невидимку. Конечно, красться сейчас по коридорам Хогвартса не было нужды, но Гарри подозревал, что отвыкнет от старых привычек он ещё не скоро. Он подумывал снова спустится в гостиную, но страх (и тщетно подавляемое желание) увидеться с Джинни останавливали его от этого — равно как и боязнь увидеть остальных Уизли; он не был уверен, справится ли с чувством вины, которое, и без того мучительное, ещё сильнее станет терзать его, когда он увидит их.       Гарри понятия не имел, до какой степени он мог бы накрутить себя подобными мыслями, но, к счастью, довольно быстро Рон вернулся в спальню — уже одетый и приведший себя в приемлемый вид. — Ну что, чем займёмся сегодня? — поинтересовался он, стараясь звучать как можно небрежнее; его уши всё ещё были розовыми. — Ммм… Что произошло вчера, пока я спал? — Ну, МакГонагалл организовала отряды для расчистки завалов. Если кратко — всё довольно плохо, замок основательно разрушен, и на ремонт наверняка уйдёт всё лето. Она, вроде как, ищет добровольцев, но… — тут он, казалось, замялся. — Но что? — подбодрил его Гарри. — Ну, Кингсли хотел поговорить с тобой, — наконец, ответил Рон, — Не то чтобы он настаивал! — он торопливо поправился, — Честно говоря, после того, как ты убил Сам-Знаешь-Кого, вряд ли кто-то будет тебя принуждать хоть к чему-то. Но ему… э-э-э… Вроде как интересно, чем мы занимались весь год, и… — Я поговорю с ним, — вздохнул Гарри, встав с кровати и двинувшись к лестнице, махнув рукой другу, чтобы он шёл за ним, — Я как бы ожидал чего-то в этом роде, но надеялся, что вы, ребята, будете там со мной. — Конечно, друг, — ответил Рон, — Это не обсуждается. К тому же… — тут его лицо помрачнело, — Гермиона и сама хотела с ним поговорить. — Что? — удивился Гарри, — Почему? — Её родители, — коротко ответил Рон, выражение его лица было нечитаемым, — Они всё ещё в Австралии. — Ох, — выдохнул Гарри. Он знал, что обоим его друзьям пришлось пойти на крайние меры, чтобы сопровождать его в поиске крестражей, ведь их семьи могли стать мишенями Пожирателей Смерти. Гермиона, пытаясь обезопасить родителей, изменила им воспоминания, внушив мысль уехать в Австралию, как можно дальше от охваченной гражданской войной Великобритании, и теперь, когда всё закончилось, она, конечно же, хотела отыскать их и вернуть обратно. Гарри надеялся, что они отнесутся с пониманием к решению своей дочери, но, откровенно говоря, он не был в этом уверен. Впрочем, он не стал говорить это Рону — он наверняка поделился бы беспокойством Гарри с Гермионой, а ему не хотелось волновать подругу ещё больше.       Девушка, кстати, уже ждала их в гостиной — уже одетая, но всё ещё со слегка покрасневшим лицом. Она сидела в кресле перед уже почти погасшим камином, и — ну конечно! — держала в руках какую-то книгу. Впрочем, как только она услышала, как кто-то спускается по лестнице, она моментально захлопнула увесистый том и обернулась в сторону проёма. Увидев Гарри, Гермиона взвизгнула, вскочила на ноги и тут же бросилась к нему, крепко стиснув в объятиях. Потом, как бы спохватившись, отступила и быстро затараторила: — Ох, Гарри! Ты так нас напугал! Я чуть с ума не сошла, когда подумала, что ты умер! А твоя дуэль с В-Волан-де-Мортом — это… У меня просто нет слов! Я так рада за тебя, Гарри! Ты наконец сделал это, ты победил! — Дай ему отдышаться, Гермиона, — улыбнулся Рон, обнимая девушку за талию и прижимая к себе. — Эй, я имею право беспокоиться за друга! — возмутилась она, стукнув кулаком по плечу Рона, но почти сразу же улыбнулась, — Мы решили не будить тебя, ты определённо заслужил отдых после всего, что на тебя свалилось, и ты проспал больше суток! Впрочем, за весь вчерашний день почти ничего не случилось — все были в каком-то хаосе после того, как закончилась битва. Но МакГонагалл удалось организовать ремонтные команды, так что они сейчас чистят замок… — Да, об этом, — прервал её Гарри, — Мне нужно поговорить с ней. И с Кингсли тоже. Они — члены Ордена, и наверняка захотят узнать… ну, чем мы занимались. — Точно! — взволнованно воскликнула Гермиона, — Мне… тоже надо с ними поговорить… по поводу, — тут она замялась и начала нервно теребить край своей блузки, — По поводу родителей… Рон, не говоря ни слова, подошёл ближе и заключил Гермиону в объятиях. На взгляд Гарри, она выглядела так, как будто была в одном шаге от того, чтобы расплакаться. — Когда я… сделала это… — тихо сказала она, уткнувшись Рону в грудь, — Это было так просто… Это было то, что необходимо было сделать — ради их же блага… Они ведь не поняли бы… Они никогда не осознавали до конца, что такое Волшебний Мир… Но теперь… Теперь мне страшно. Я не уверена, что вообще смогу посмотреть на них, пусть даже они меня и не вспомнят. — Знакомое чувство, — пробормотал Гарри. Его расставание с Джинни тогда, год назад, казалось самым правильным и очевидным решением — и это было решение, о котором Гарри теперь жалел едва ли не больше, чем о чём-либо ещё, случившемся в его жизни. Он даже задавался вопросом, не подверг ли он младшую Уизли ещё большей опасности, убедив её вернуться в школу несмотря на господство Волан-де-Морта. — Гермиона, мы же уже говорили насчёт этого, — тем временем успокаивающе произнёс Рон, — Чем дольше ты будешь оттягивать, тем больнее будет. — Я знаю… — прошептала она, — Но мне всё равно страшно. — Поэтому нам нужно сделать это сейчас, — категорически произнёс Гарри, — Я думаю, нам всем есть, что сказать — и много тех, кому есть, что от нас выслушать, — так что лучше бы нам всем поскорее найти Кингсли. — Да-да, ты прав, — Гермиона отстранилась от рона и шмыгнула носом, но, к её чести, слёз не проронила, — Я как-то совсем расклеилась со вчерашнего дня. До сих пор не могу прийти к себя. Но Гарри, — прибавила она, повернувшись к другу, — Мы бы в любом случае пошли с тобой, даже без всех этих обстоятельств. Мы не бросим тебя — ни сейчас, ни потом. — Я и не собирался возражать, — усмехнулся Гарри. На самом деле, он действительно не хотел оставлять своих друзей — они были самыми близкими людьми, какие у него были. — Так как мы найдём Кингсли? — поинтересовался Рон, — Последнее, что я слышал вчера из «Поттеровского дозора», это то, что он, вроде как, сейчас Министр магии или кто-то вроде него — не уверен, осталось ли ещё что-то от Министерства после всего. — Я думаю, осталось, — заявил Гарри, махнув рукой в сторону выхода, — Судя по Карте, снаружи стоят двое людей. Это почти наверняка мракоборцы — кому ещё дежурить у дверей гостиной? — И почти наверняка, — вставила Гермиона, — Они приставлены к тебе. — Как бы я не желал обратного, — вздохнул Гарри, — Но, тем не менее, они хотя бы могут сказать нам, где Кингсли. — Тогда идём? — спросил Рон. — Идём, — улыбнулся друзьям Гарри, наконец, полностью отдаваясь жажде деятельности.       Портрет Полной Дамы, закрывавший собой выход из Гриффиндорской гостиной, распахнулся, и неразлучная троица перелезла через круглую дыру в стене, почти сразу же наткнувшись на мракоборцев. Гарри разглядывал их с большим интересом, учитывая, что сам планировал в будущем сделать карьеру в Отделе обеспечения магического правопорядка — до этого единственными мракоборцами, которых он встречал лично (за исключением тех, что под прикрытием сопровождали его на поезд в начале шестого курса) были Аластор Грюм и Кингсли Бруствер, поэтому он был весьма удивлён двумя людьми, представшими перед его глазами.       Два мракоборца — мужчина и женщина, — стоявшие перед ним, своей внешностью напоминали скорее средневековых рейнджеров, чем традиционных волшебников. Вместо длинных мантий они носили туники и штаны, а также жилеты, перчатки и высокие, до колен, сапоги из чего-то, напоминавшего шкуру дракона. Палочки у них были не в карманах, а в самых настоящих кожаных кобурах, пристёгнутых к запястью, и, стоило Полной Даме отворить дверь, моментально скользнули им в руки. Мужчину Гарри узнал сразу — он был одним из тех, кто однажды охранял его под прикрытием, хотя за прошедшие пару лет он обзавёлся парочкой новых шрамов, а его борода отросла ещё больше. Женщина рядом с ним была Гарри незнакома, но показалась внешне похожей на Амелию Боунс — строгое лицо, плотно сжатые губы, вид решительный, глаза моментально впились в Гарри, стоило ему выйти в коридор. — Мистер Поттер, — тем временем произнёс её напарник, — Я — Эдвин Баукер, это, — он показал на женщину, — Джозефина Сиббер, Управление мракоборцев из Министерства магии. — Приятно познакомиться, — кивнул Гарри, уже знавший их имена из Карты Мародёров. Он решил не ходить вокруг да около и сразу попросить встретиться с Кингсли, но мракоборцы неожиданно сами выступили с предложением. — Если Вы не возражаете, — произнёсла Джозефина Сиббер, — Исполняющий обязанности Министра магии Кингсли Бруствер хотел бы встретиться с Вами. — Отлично, — тут же согласился Гарри, — Я как раз хотел с ним поговорить. Но я хочу, чтобы мои друзья пошли со мной.       Мракоборцы недоверчиво покосились на Рона и Гермиону, словно сомневаясь, стоит ли им доверять какие-либо секреты. Но, в конце-концов, очевидно, решили, что авторитет Избранного в данный момент неоспорим, так что просто пожали плечами и сказали: — Следуйте за нами.       После чего повернулись и двинулись по разрушенному коридору, а Гарри, Рон и Гермиона поспешили следом. Под их ногами хрустели осколки камня, а в воздухе витала пыль, яркими блёстками сверкая в солнечных лучах, бивших через многочисленные проломы в стенах в самые недра замка, в котором, наконец, отгремела битва. Идя рядом с двумя лучшими друзьями, Гарри чувствовал, как его апатия медленно отступает перед приливом неожиданного возбуждения, осознания того, что теперь он был, наконец, свободен, и груз Пророчества больше не тяготил его плечи. Первый день мира начинался сегодня.